Искатели

Ли проснулся ближе к вечеру и, осознав, где он и почему здесь находится, выполз в гостиную. Джисон стрельнул глазами, оценивая состояние, но не двинулся с места, давая Минхо возможность выбрать наиболее комфортное положение. Тот залез с ногами на диван, увязался в плотный комок из пледа и уставился на экран телевизора, всем своим видом показывая, что он ничего не знает и с ним всё на тысячу процентов хорошо... — Не прокатит, — Джисон развернулся к Ли. — Ты НЕ в норме, и это неоспоримый факт. Я очень хочу понять и помочь. Не отталкивай меня, не закрывайся. Твой котёнок очень устал, у него нет сил сейчас справляться самому. Позволь нам с альфой вам помочь. Позволь защитить, позаботиться. — Я ненавижу быть СЛАБЫМ, я не могу быть СЛАБЫМ, — Минхо шипел, но это шипение было громче крика. — Течка — НЕ слабость, это нормальное состояние омеги... — Нет, ты не понимаешь. Не может быть нормальным состоянием то, когда в любую течку ты — вещь для их похоти и инстинктов. Это не нормально!!! — Согласен, омеги — не вещь. Кот, то, что ты говоришь, — это не норма. Мы в первую очередь люди, а только потом альфы, омеги, беты и так далее. Я атеист, но даже я помню, что Первоотец всегда ставил на первое место разум и учил контролировать себя и не поддаваться звериным инстинктам. Даже сами внутренние альфы не терпят насилия и принижения омег — только если у них и у их людей нет социо- или психологических отклонений. Заботиться об омегах в такой период вложено в нашу ДНК. Минхо смотрел на Джисона как на уникальную антикварную статуэтку или эксклюзивный аромат. — Ну что? Ты можешь хоть сейчас, именно в своём сегодняшнем состоянии, пойти к Чану, ЧанБину, не знаю... СынМину или ХенДжину, в конце концов, и получить ровно такой же ответ, как и от меня. Ни один из них не подумает воспользоваться скачками гормонов и перепадами настроения. От Чана и ЧанБина ты получишь максимум заботы и обнимашек, вкусную еду и херову тучу советов, как облегчить состояние. Хотя Чан, скорее всего, спихнёт тебя на жену... — А от тебя? — огромные глаза Минхо вглядывались в глаза Хана. — Всё, что ты хочешь, котёнок, всё, что ты хочешь... Но сначала тебе катастрофически нужен душ, потому что у меня, да и у тебя, скоро атрофируется нюх от этой термоядерной смеси, что осела у тебя на коже и одежде после лаборатории. Потом, если тебе хочется и комфортно, наберу тебе ванну, и пока ты там нежишься, разогрею ужин. Дальнейшие планы определим потом. Как тебе? Пока Минхо отмывался от ароматизации и отмокал в ванной, Джисон встряхнулся, отодвигая свои эмоции и рвущуюся наружу боль куда подальше, и, придя в более-менее спокойное состояние, пошёл разогревать еду. Он почуял Минхо ещё до того, как тот облокотился в проёме двери на кухне. — Милаш, не делай вид, что не чувствуешь мой запах, — истерично-раздражённые нотки всё ещё звучали в голосе омеги. — Даже не пытался, — яркая улыбка Джисона не оставляла сомнений в его искренности. — Просто занимаюсь делом. — Как ты научился контролировать феромоны? — И отец, и папа придерживались старой школы воспитания. Нет, никаких палок, порок, стояния на горохе — это всё бред. Просто с самого детства они выдалбливали мне, что внутренний зверь — друг, ровня, а где-то и ниже по положению, потому что я человек. И мой разум — главный в этом тандеме. Папа — отличный хирург, и он на своём примере доказывал, что омеги могут работать наравне с альфами, а иногда и эффективнее их, потому что у омег от природы по-другому устроено восприятие, и для медицины и хирургии это очень важно. И течку он воспринимал так же, как любой иной период жизни, — есть и есть, подстраивать под неё график операций даже не пытался. — Хан старался звучать спокойно и ровно. — Стоп, он в такие периоды оперировал? — Конечно, — Джисон уткнулся носом в чашку с чаем. — Папа — фанатик работы, и никакая течка не отвлечёт его от операционной. — А как же альфы? И твой отец? — Отец гордился его выдержкой и умениями, остальные альфы не замечали изменений в папе. Он не позволял своим феромонам даже близко к запаховой железе приближаться, а иные не очень комфортные выделения тоже держал под жёстким контролем. Сам отец тоже практикующий врач и тоже в гон не запирался в доме, а так же работал и принимал пациентов. Они сейчас по-прежнему работают, но живут в Малайзии. Если захочешь — съездим к ним в отпуске, посмотришь на них сам... Тебе самому как? Беспокоит что-то? Минхо неопределённо пожал плечами: — Я бы лучше прилёг... Так же не вылезая из пледа, свернулся в комок на кровати. Джисон вытянулся рядом, обнимая и притягивая, тихонько мурлыча во взъерошенный затылок. Он старался не давить: — Минхо... давай... — Ты не отстанешь, да? Пока не расскажу, — Минхо сел, обхватив колени руками, облокотившись на спинку кровати. Смягчившиеся было черты лица сейчас были словно вырезаны из гранита: тонкий скульптурный нос, острые скулы, стиснутые челюсти. Обычно живые и яркие глаза, мерцающие улыбкой или ехидством, сейчас напоминали чёрные пустые провалы. Омега смотрел куда-то глубоко внутрь себя, рядом с Джисоном было тело, душа улетала куда-то далеко. Казалось, если Минхо тронуть — он разобьётся на маленькие острые хрустальные осколки. — Знаешь, как я научился выпускать своего омегу? — тихий, хриплый, застывший голос. — Хм... Когда твоя первая течка накрывает тебя в окружении восьми старших альф и трёх таких же омег в грязном школьном туалете, это позволяет очень быстро наладить контакт с внутренним зверем. Я тот день помню вспышками, обрывками... Тогда я жил у своей старенькой бабушки, мама и папа вынуждены были уехать в длительную командировку за границу, а меня не хотели лишать привычной среды. Лучше б лишили, честное слово. Городок маленький, с жёстким укладом, где омеги не имели права голоса, не имели права быть лишний раз на улице, всё решали и брали альфы. Утром мне уже было не очень хорошо, живот болел, слабость, но я, дурак малолетний, попёрся в школу... Джисон, продолжая лежать, обхватил тонкую щиколотку, мягко поглаживая выступающую косточку, чтобы самому заземлиться хоть чуть-чуть, почувствовать, что Минхо живой и тёплый. — Когда накрыл первый всплеск и до меня наконец-то дошло, что происходит, я хотел уйти домой, но мне не дали. Старшеклассники-омеги затащили в туалет, где уже собрались альфы. Они уже предвкушали и кидали жребий, кто будет первым... На сто процентов были уверены, что мелкий омега не будет сопротивляться и никому ничего не расскажет. Подобным они развлекались не раз... — судорожный полувсхлип-полувздох. — Дальше я помню совсем урывками, помню свой ужас, отчаяние, крик, рык и запах крови. Мой кот умнее меня и не кусался, только отбивался всеми когтями. Поэтому кровавых разводов никому не наставил, вкуса крови не попробовал. Спасибо маме, которая в своё время отдала меня и на танцы, и на спорт, — сил и выносливости у меня хватило, чтобы продержаться до приезда полиции. Следующие два дня, до прилёта мамы, я сидел в подвале дома бабушки, и у входа дежурили полицейские из соседнего города. Я порвал тогда руки и лица сыновей людей из городской верхушки. Все эти говнюки по жизни будут нести следы на самых видных местах. Мама забрала меня и бабушку через два дня. У меня была долгая реабилитация, но с тех пор между мной и внутренним омегой словно тонкая стена: он слышит меня, отвечает, но он не часть меня. Как другие, как ты, — быть единым существом у нас с ним не получается. Когда нужна помощь, он занимает руки, нос, глаза, но я остаюсь только человеком, не слышу его эмоций и желаний. Эта двойственность проявляется особенно ярко во время течки. Все мои воспоминания выливаются в панические атаки, меня практически парализует, управление перехватывает омега, поэтому я первые дни даже не помню. Поэтому я всегда уезжал на этот период в свой дом, отсиживался, пока не возвращалась человеческая часть меня. Я даже удивлён, что в этот раз так быстро вернулось осознание. Джисон медленно сел рядом с Ли, прижавшись плечом. Внутри был целый ураган эмоций: сочувствие к маленькому омеге, который проходил через ад, ненависть и желание порвать тех, кто посмел коснуться ЕГО омеги, боль от того, что его тогда не было рядом. Пальцы альфы запутались в волосах Ли, и он медленно притянул его к себе, вынуждая уткнуться лбом в ключицу. Аккуратно перебирая пряди волос, укачивал потихоньку, мурлыча старую колыбельную... — Минхо, ты самый сильный и стойкий человек, кого я знаю. Я не знаю другого омегу, который бы сидел на спине разобранного им же бандита и страдал, что поломал ноготь. Не хихикай, хотя... лучше смейся, язви, наслаждайся тем, что ты делаешь. И позволь мне быть рядом, позволь помогать. Даже сейчас позволь помочь, отпусти своего омегу, доверься ему, мне, моему альфе. Твой котёнок тоже хочет, чтобы его любили, им восхищались, нежили, холили и лелеяли. Твой кот как никто достоин любви и нежности, отпусти себя и его, дай ему почувствовать не только страх и бессилие. Позволишь? Попробуешь? Доверишься? Руки стягивали плед, губы чуть заметно, мимолётно и нежно касались виска, скулы, подбородка, пухлых губ. Запах кофе с мятой обволакивал, успокаивал и манил, звал туда, где ярко, тепло, где тебя носят на руках и готовы зацеловать каждый сантиметр тела и души. Джисон не торопил, позволяя Минхо решать самому. Кончики пальцев скользили по напряжённым мышцам плеч, груди, чуть заметно царапая короткими ногтями. Хан прижался к губам Минхо, осторожно и с нежностью целуя, не настаивал, но просил о большем. Каждое прикосновение было трепетным, каждый поцелуй — невесомым, будто он не касался человека, а стоял на краю обрыва и боялся сделать неверный шаг. Минхо отвечал не сразу — замирал, прислушиваясь к себе, к тому, как внутри медленно, недоверчиво расправляется тепло. А потом сам потянулся навстречу, прижимаясь бёдрами, и Джисон соскользнул ниже, прикусывая открытую шею, царапнул чувствительные соски — и высокий, нежный стон омеги прозвучал для него лучшей музыкой. Сладкий вишнёвый запах смазки поплыл по комнате, смешиваясь с кофе и мятой, и от этого сочетания у Джисона на миг помутилось в голове. Джисон внимательно взглянул в полуприкрытые тёмные глаза: — Не пытайся контролировать сознание, отпусти котёнка. Это нужно ему, это нужно вам двоим... отпусти его... Глаза Минхо полыхнули зеленью, верхняя губа приподнялась, показывая отросшие клыки. Взгляд, хоть и затуманенный удовольствием от ласковых рук и губ, был всё ещё настороженным, напряжённым. Джисон мягко провёл пальцами по щеке и снова поцеловал, но уже раздвигая чужие губы и облизывая клыки, играясь с чужим языком, дал волю рукам, наслаждаясь ощущением горячей кожи, сильных мышц, сокращающихся от каждого нежного надавливания. Когда руки омеги обхватили плечи, притягивая ближе, к открытой, зацелованной до красных пятнышек шее, а дыхание стало прерываться, Джисон соскользнул окончательно вниз, провёл носом по нежной коже подрагивающего члена, выбивая из омеги полноценный стон. Язык альфы обвёл колечко мышц, собирая капли смазки, и толкнулся внутрь; пальцы омеги запутались в волосах, но не тянули, а наоборот — прижимали. Собирая всё более обильно выделявшуюся смазку, посасывая края открытого входа, Джисон заслушивался прерывистыми стонами. Видеть, как Минхо извивается в его руках, было так правильно, так захватывающе мучительно, что казалось — ещё миг, и он не сможет удержать альфу в узде, но внутренний зверь сам сдерживал себя, для него защита омеги стояла, как и для Хана, на первом месте. Приподнявшись, Джисон снова поймал затуманенный, поплывший, но всё ещё нечеловеческий взгляд. Когда влажные губы омеги коснулись открытой шеи Хана, когда кошачьи когти царапнули спину, Джисон отпустил своё сознание, доверясь инстинктам альфы. В голове не осталось ни одной ясной мысли — всё слилось в яркий калейдоскоп ощущений. Ничего не имело значения, только яркие, мерцающие от тёмных человеческих к зелёным кошачьим глаза напротив, руки, притягивающие всё ближе и теснее, горячее, ра стёкшееся от неги тело и тихое, еле слышное мурлыканье размякшего омеги.