Обратный удар // Retour de flamme

Последнее сообщение, которое Лили получила от Джейн, датировано летом 2014 года, из Лас-Вегаса: «Лучше нам больше не видеться. Так будет лучше для нас обоих. Пожалуйста, больше не пиши мне». В то время Илье было всё равно. Шесть месяцев спустя он захотел умереть. Он раздобыл таблетки бензодиазепина. Он не умер; он вызвал помощь, прежде чем потерять сознание дома. НХЛ это скрыла.

***

В январе 2026 года Илья — молодой пенсионер, американец и находится в Виченце, Италия. Олимпийский комитет пригласил его нести олимпийский факел как бывшую звезду хоккея. Естественно, он согласился. Билеты на самолёт и программу церемонии прислали по электронной почте. Накануне он прилетел из Бостона с пересадкой в ​​Цюрихе. Прибыв в отель, он раздал несколько автографов. Из-за смены часовых поясов он не очень хорошо спал, но это не имело значения; он отдохнул в самолёте. Сегодня утром он должен присутствовать на заключительном брифинге. На ресепшене отеля он спросил, где находится конференц-зал. Он последовал указаниям консьержа: первый этаж, комната 4. Двойные двери всё ещё открыты. Он вошёл. Он замер. Среди присутствующих — Шейн Холландер, дружелюбно беседующий с кем-то за чашкой кофе. Их взгляды встречаются, и Холландер улыбается Илье. Они не разговаривали друг с другом двенадцать лет, только в присутствии посторонних, когда это было необходимо, — в случае совместных интервью или церемоний награждения. Илья чувствует головокружение. Он опирается на дверной косяк. — Господин Розанов, добро пожаловать! — восклицает высокий лысый мужчина. — Я Бруно Росси, я отвечаю за эстафету олимпийского огня. Мы очень рады, что вы приняли наше приглашение; для нас это большая честь, — продолжает он, тепло пожимая руку Илье. — Взаимно, — растерянно бормочет Илья. — К счастью, вы больше не гражданин России. Учитывая нынешнюю геополитическую обстановку, всё было бы гораздо… щекотливее. — Да уж, конечно, — усмехнулся Илья, мгновенно возненавидев этого парня и всех остальных. Он планирует кинуть их и вернуться прямиком в Бостон. — Доброе утро, Розанов, — вставляет Холландер, протягивая Илье чашку кофе. — Холландер. — А! Мистер Холландер! — продолжает мужчина. — Мистер Холландер — это тот, кто привёл вас сюда, мистер Розанов. Это он предложил ваше имя… Извините, я оставлю вас на минутку… — Придурок, — бормочет Холландер, как только тот скрывается в толпе. — Это правда? — Что он засранец? Да, его никто терпеть не может. — Нет. Остальное. — Фактически, да, это была моя идея. Я предложил твою кандидатуру после того, как они связались со мной. — Почему? — спрашивает Илья. Чашка кофе обжигает пальцы, тяжесть висит на плечах; он устал. — Я не представляю, как бы я справлялся без тебя, — отвечает Холландер. Он не подбирает слов; его ответ был спонтанным. Тонкая седая прядь, буквально несколько волосков, блестит на его левом виске. Что бы он ни предложил, Илья ему не откажет. — Ты же не собираешься уходить, правда? — Нет. Я не из тех, кто сдаётся. Куда мне сесть?

***

Вдоль всего маршрута эстафеты олимпийского огня по улицам Виченцы толпы аплодировали и приветствовали бывших звёзд хоккея. Их заставили надеть ужасную форму — белую с оранжевыми нашивками. Холландер застегнул куртку до самого горла. Они бегут сквозь холодную тёмную ночь. Факелы освещают давнюю мечту Ильи. В мечтах Ильи Холландер одет в белую флисовую куртку, пушистую, как шерсть ягнёнка, которого ведут на бойню. После эстафеты олимпийского огня они были почётными гостями на гала-вечере. Одетый в элегантный костюм-тройку, с грудью, подчёркнутой атласным жилетом, и тонкой талией, выделенной широким поясом, Холландер произносит прекрасную речь. Он говорит о течении времени, об Олимпиаде в Сочи. Он говорит о равенстве и правах человека как о важнейших ценностях Олимпийских игр. Он выражает радость по поводу меняющегося отношения, хотя и не забывает упомянуть, что предстоит ещё много работы. Он упоминает агентство Babel, которое основал вместе со своей матерью и которое занимается продвижением карьеры спортсменов из числа представителей меньшинств. Его выступление встречается бурными аплодисментами. Илья восхищён. Илья очень давно восхищается Холландером. Он восхищался его смелостью и решительностью, когда тот выступил против лиги и прессы, заявив: «Я никогда не извинялся за то, что я смешанной расы, и никогда не буду извиняться за то, что я гей». Это было в 2019 году, когда фотографии Холландера, идущего в оперу с мужчиной, просочились в таблоиды. Илья подозревал, что он сделал это намеренно, чтобы избежать вопроса о каминг-ауте. Послание было ясным: я живу своей жизнью, если это для вас проблема, она ваша, а не моя. Илья тогда вновь пожалел, что не был рядом с ним, хотя он и не заслуживал этого. По иронии судьбы, пандемия стёрла все воспоминания в следующем году, и Холландер продолжил добиваться успехов, как ни в чём не бывало. За ужином они сидят не за одним столом. Илья равнодушен к болтовне окружающих, отвечает на вопросы односложно. В другом конце комнаты Холландер куда более вовлечён. Сидя справа от этого придурка Бруно Росси, он вступает в дискуссии, смеётся над некоторыми шутками и выпивает несколько бокалов просекко. Илья тоже выпивает несколько бокалов просекко. Время от времени Холландер поглядывает на Илью. Его лицо бесстрастно, глаза — глубоко чёрные, ледяные, как непроницаемая поверхность обсидиана. С трудом выдерживая этот тяжёлый, прижимающий к земле взгляд, Илья дрожит, чувствуя смесь ужаса, радости, нетерпения и возбуждения. Ему всё равно, что его ждёт — оскорбления, сведение старых счетов или что-либо ещё — он хочет, чтобы Холландер продолжал смотреть на него так; он хочет, чтобы в него ударила молния. Мысли крутятся ритмично: второй шанс, второй шанс, делайте ставки. Раньше Илья часто бывал в казино. За рулеткой он ставил неприлично большие суммы. Выигрывал он или проигрывал — не имело значения; важен был только азарт, ощущение риска, Холландер был подобен шарику, бешено скачущему в колесе. Когда наступает время десерта, он выходит на террасу ресторана. Внизу бассейн отеля накрыт брезентом, громко шуршащим на зимнем ветру. Илья прислоняется к перилам, любуясь звёздным итальянским небом. Он не знает эту страну; он много путешествовал, но никогда не был в Италии. Внезапно ему захотелось остаться — хотя бы дней на десять. — Ты больше не куришь? — Нет. — Но тебе скучно. — Было недавно. Сейчас — совсем нет. Идеально очерченные губы Холландера расплываются в улыбке. Его развязанный галстук-бабочка свободно свисает поверх рубашки, расстёгнутой на одну пуговицу. Его волосы растрепались, седая прядь поблёскивает в лунном свете. Он по-прежнему красив. Двенадцать долгих лет Илья мужественно терпел красоту Шейна Холландера. Матч за матчем, пресс-конференция за пресс-конференцией он наблюдал, как эта недостижимая красота раскрывалась и становилась ярче. Он познал разочарование и ярость, он с большим трудом достиг своего рода неустойчивой атараксии, которая была разрушена в один день. Холландер откидывается назад, прислонившись к перилам рядом с Ильёй. — Ты когда-нибудь считал, сколько таких ночей мы пережили за свою карьеру? — Нет, но я уверен, что ты считал. — Удивительно, но нет. Примерно двести. Звучит правдоподобно? — …Да, — кивает Илья, быстро произведя необходимые вычисления. — Боже мой, как я ненавидел всё это! Илья опускает губы в бокал с просекко. Пузырьки ударяют ему в голову. От Холландера пахнет розой и перцем. Илья так жаждет ощутить этот сокровенный, невинный вкус его кожи. — Что тебе нужно, Холландер? Зачем ты привёл меня сюда? — …Шейн. — О, смотри, это что-то новенькое! — Мы могли бы… — Определённо нет. Илья крепко вцепляется в мраморные перила. Он с радостью бы ударил себя по щеке. Он никогда не хотел преодолевать свою агрессию, которая в большинстве ситуаций казалась здоровой реакцией; но с Холландером она могла разрушить всё. — Неважно, поговорим об этом позже, — пытается смягчить диалог Холландер. Он кидает взгляд далеко за французские двери, где вечер только набирал обороты. Илью смущает не столько его упрямство, что как раз не было удивительным — Холландер всегда был своенравным, последовательным в своём упорстве, ничто и никто не мог бы отговорить его от принятого решения, — сколько уверенность в его тоне и таинственность, которую он излучал. Он знал, куда идёт; он хотел, чтобы Илья поднялся на борт лодки, которой он управляет, с завязанными глазами. Свяжите запястья, и я всё равно сяду. Позже, только что сказал он. «Позже, позже», — эхом разносится в голове Ильи, гонгом, колоколом — все на борт, все на борт, корабль вот-вот отчалит. Илья поворачивается, его локоть касается локтя Холландера — Шейна. Вместе они смотрят, как высокопоставленные лица Олимпийского комитета извиваются на танцполе. — Шейн… Просто скажи, что ты хочешь, чтобы мы сделали. — Илья… — Ты можешь. У тебя есть на это право. — Ну, хоть так.… Я хочу, чтобы ты пришёл ко мне в номер… — Это плохая идея. Кто-то из них должен был это сказать. Это вырвалось наружу, и Илья почувствовал облегчение. — Напротив, лучшая, — парирует Шейн, его первоначальное недоумение быстро сменилось убеждением, что Илья — лжец. — Однако я не стану тебя умолять. — Потому что ты больше не умоляешь? — спрашивает Илья, чувствуя, как трап, соединяющий причал с кораблём, пошатнулся у него под ногами. Шейн не отвечает. Он отстраняется от перил, приглаживает волосы. Не обернувшись, открывает французскую дверь и проходит внутрь, покачивая ягодицами. Ягодицы Шейна словно сделаны из железобетона; от них может отскочить хоккейная шайба, и даже так они не обвиснут. Он быстро исчезает в блеске вечеринки. Илья делает глубокий вдох, опустошает бокал, благодаря луну и все звёзды. Он заходит чуть позже. Felicità È tenersi per mano, andare lontano, la felicità È il tuo sguardo innocente in mezzo alla gente, la felicità È restare vicini come bambini, la felicità Felicità Музыка разносится из динамиков на полной громкости, эхом отражаясь от гостей. Илья не понимает итальянского, но слово «Felicità» ему понятно. Он пересекает комнату, лавируя между столиками. Он игнорирует Росси, который машет ему рукой. Он напевает себе под нос, следуя за Шейном. Он выходит в холл отеля. Это очень хороший отель — из той категории, к которым они привыкли. Мраморный пол, стойка регистрации из чёрного дерева, пышная зелень повсюду, а швейцар в форме стоит на страже перед вращающейся дверью. Илья присоединяется к Шейну перед лифтом. — Ты только что раскрыл себя перед всем олимпийским комитетом, — ухмыляется Шейн, засунув руки в карманы. — Мне плевать. У меня есть художественная галерея в Бостоне. Всем известно, что те, кто увлекается искусством, в той или иной степени геи. — Ты вульгарный и несёшь чушь. — Не хотелось обманывать твоих ожиданий. — Я всё устрою. Угроза звучит как тревожный звоночек, и неожиданным образом действует на член Ильи. Сейчас Илье предстоит сложная работа — оставаться где-то между покаянным преклонением и очаровательной дерзостью. Илья любит трудности; трудности, которые он преодолевал, доказывали, что он жив. — Какой этаж? — спрашивает он, как только двери лифта закрываются. — Пятый. Он нажимает кнопку пятого этажа. — Какие произведения искусства продаёшь? — небрежно спрашивает Шейн, прислоняясь к углу лифта. В лифтах, роскошных или нет, вы всегда выглядите ужасно. Свет падает с потолка, подчёркивая тёмные круги под глазами, утяжеляя черты лица; вы либо бледны, либо покраснели. У Шейна идеальная кожа, безупречная, без единой морщинки. Его глаза сверкают, обрамлённые изгибом век, которые делают его похожим на дикое животное. Его великолепные веснушки поблекли под зимним солнцем — вот вы и снова здесь, вот вы и снова здесь, радуется Илья. — Мы что, не собираемся поцеловаться? — отвечает Илья. — Нет. Так какие произведения искусства? — Пф-ф-ф, — ворчит Илья, закатывая глаза к потолку. — Все. В основном молодые художники. У Светланы есть шестое чувство, позволяющее распознавать таланты. Мы партнёры. — Вы были женаты. — Я на собеседовании? Есть какие-нибудь вопросы с подвохом? — Мне интересна твоя жизнь. — Серьёзно?! Шейн смеётся. У него есть план; Илья не сможет его отпугнуть. Игра становится гораздо интереснее, соблазнительнее, чем раньше, когда Илья ходил по завоёванной территории. Шейн стал сильнее; он готов встретиться с Ильёй. — Серьёзно. И я говорю это искренне, — добавляет Шейн, выходя из лифта. — Пять лет. Мы были женаты пять лет. Столько времени мне понадобилось, чтобы получить американское гражданство. — Ты всё ещё выглядишь таким русским. — Это в сердце. Русский дух не переломить. — Я бы не хотел, чтобы ты стал американцем до конца, — шепчет Шейн, открывая дверь своей спальни. — О, ага? — Ага… Двери, двери, всегда двери. «Счастье любит тишину», — гласит поговорка. Чепуха! Закрытые от лишнего шума двери заключают тебя в тюрьму, они душат тебя, они заставляют тебя увядать, как растение, лишившееся воды. За дверью, которую закрывает Шейн, Илья жадно припадает прямо к источнику всего кислорода во Вселенной — к губам Шейна, — делая глубокий вдох. Он не успевает среагировать; его прижимают к стене, вжав в картину, которую он едва ли успевает увидеть — ужасную мазню, которую он никогда не продаст в своей галерее. Шейн хватает его за лицо обеими руками и страстно целует. Дезориентированный, ошеломлённый, наполненный блаженством, которое разливается по всему телу, он отвечает на жадный поцелуй Шейна изо всех сил, перехватывая инициативу, хватая Шейна за затылок. Корабль плывёт сквозь шторм, Шейн держит штурвал, неся вахту. Илья от всего сердца предлагает свою помощь. Он слегка прикусывает губу, задействует язык — Шейн стонет сквозь зубы — на горизонте показались райские острова. — Чёрт, Илья, — выдыхает Шейн, прижимаясь лбом к плечу Ильи. — Чёрт, Шейн, — смеётся Илья. Это не насмешка, это радость, чистая и благородная радость. Шейн бросает на него острый взгляд, на его очаровательном лице появляется надутая гримаса. Он яростно дёргает пальцами кудри Ильи. — Я не издеваюсь над тобой, — заверяет его Илья. — Мне всё равно, мне это нравится… Послушай меня… — Да, ауч! — подчиняется Илья, зажимая мочку левого уха между ногтями. Шейн отодвигается, Илья оставляет одну руку на его бедре — кто знает, может, Шейн превратится в пар, растворится в атмосфере; вечер волшебный, паранормальная выходка не станет неожиданностью. Шейн глядит на руку Ильи, улыбается и кладёт свою на ему на грудь. — Послушай меня, — повторяет он. — Я тебя слушаю. — Я хочу, чтобы ты был таким, каким был раньше. — Что ты имеешь в виду? — Илья преувеличенно подмигивает, поддразнивая. — Как раньше. Ради секса. — А! Значит, мы будем спать вместе! — Ты идиот. Да, такой план… А позже посмотрим… — Окей, — рычит Илья, сжав губы. — Повтори, — требовательно говорит Шейн, снова отталкивая его. — Окей, — нежно повторяет Илья, преувеличивая свой русский акцент. Улыбка расплывается по лицу Шейна. Он хватает Илью за галстук, отступает назад и тянет его за собой. Затем резко останавливается посреди комнаты, из-за чего оба запинаются и смеются. Шейн толкает Илью на кровать и тут же забирается к нему на колени. Природа в своей великой щедрости спроектировала руки Ильи так, чтобы они идеально обхватывали ягодицы Шейна, а бёдра — чтобы удерживать вес этого монумента. — Ты немного поправился? — Ой, заткнись… — огрызается Шейн, снова прижимаясь губами к губам Ильи. Двенадцать лет воздержания, думает Илья. Конечно, он бредит — ведь даже в самые мрачные моменты он всё ещё спал со всеми, кто ходил на двух ногах. Но никто из его многочисленных любовников, мужчин и женщин, никогда не целовал его так, как Шейн, с такой отчаянной и чрезмерной страстью, что можно было подумать, будто завтра все поцелуи в мире будут запрещены. Иногда ему приходила в голову прекрасная и опасная мысль: в союзе их губ встречались его печаль и отчаяние Шейна, и это, по-хорошему, было единственным, что могло разрушить этот союз. Теперь Илья победил печаль, и он надеется, что Шейн больше не в отчаянии. Или что Шейн отчаян в самый раз — настолько, чтобы погружать язык в рот Ильи, проводя пальцами по его волосам. Целуясь, они раздеваются, Шейн цепляется за колени Ильи. Как только его пиджак снят — он запутывается в рукавах — Илья изо всех сил пытается расстегнуть маленькие перламутровые пуговицы, украшающие жилет и рубашку Шейна, бормоча: — Чёрт возьми, что это такое… — Ты нервничаешь. — Я не нервничаю. Я просто спрашиваю, какой идиот придумал такие пуговицы, чтобы меня позлить. — Ты нервничаешь, — сияет Шейн. Едва сдвинувшись, он медленно расстёгивает жилет сверху донизу под заворожённым взглядом Ильи. Ни атлас жилет, ни шёлк рубашки не могут сравниться с гладкой красотой кожи Шейна, к которой Илья прижимает губы. Властный Шейн встаёт, выставляя грудь прямо перед лицом Ильи. У Шейна широкая грудь, идеальная и упругая, с тёмными сосками. Крепко сжатый рукой, которая обхватила его за затылок, Илья усердно работает, переходя от одного соска к другому, долго и глубоко облизывая их, покусывая, рыча, как животное. Он так старается, что вскоре Шейн весь оказывается покрыт пурпурными отметинами и отчаянно стонет в затылок Ильи, пачкая слюной его волосы. Довольный результатом, Илья тянет, проводя языком по груди: — Ну, чего ты хочешь? — …Чтобы ты мне подрочил… Подрочил, — приказывает Шейн, и его нестерпимое желание ничуть не уменьшает веса его голоса. — В брюках? — Нет… Подожди… Шейн точно больше не отчаян. Отчаяние, некогда порождённое страхом и стыдом, исчезло. Оно превращается в чувственную уверенность. Шейн слезает с колен Ильи, спотыкается — Илья хихикает — и устраивается на месте. На мгновение он замирает, представ перед ними в тусклом свете комнаты — в современных отелях, как только вставишь ключ-карту в магнитный замок, всё загорается, не нужно даже искать выключатель. Под слоями пиджака, блейзера и рубашки блестит кремовая кожа Шейна, покрытая слюной Ильи. Сцена повторяется, они оба это знают, роковая сцена, которая привела их к катастрофе, по крайней мере, это точно, катастрофе для Ильи. Роковая сцена, которую Шейн сейчас переписывает. Предвидел ли он это? В своём извращённом сознании предвидел ли он, планировал ли то, что делает сейчас, или он просто воспользовался обстоятельствами? Илья достаточно потерял связь с реальностью, чтобы поверить, что Шейн настолько извращён, что продумал всё до мелочей. Шейн раздевается с гордостью и без неуклюжести. Он знает, что делает и в каком порядке. Сначала он снимает туфли, затем пиджак и галстук-бабочку. Потом брюки и носки. Он не складывает одежду; она падает к его ногам, разлетаясь вокруг него. Он не действует развратно; он слишком умен, чтобы опускаться до стриптиза. Он — цветок, редкий и великолепный цветок, который ничто не может осквернить, чьё существование украшает мир и заставляет его терять сознание. Загипнотизированный Илья соглашается с Шейном: да, ты прав, твоя версия лучше моей, и кроме того, я сожалею об этом, позже я расскажу тебе, как сильно я сожалею о своём проступке. Но если он хочет быть сообщником, а не просто пешкой в ​​истории, которую Шейн планирует переписать, он должен что-то сказать, поэтому, когда Шейн начинает снимать жилетку, он протестует: — Нет. — Нет? — Нет… Оставь жилет и рубашку. — Ты так думаешь? — с сомнением спрашивает Шейн. — Абсолютно. Ты так хорошо выглядишь в этом, иди сюда… — зовёт Илья. — Хорошо… Твоя очередь… Илья понимает. Не вставая с кровати, он раздевается. Словно что-то вспомнив, оставляет рубашку. Увидев расстёгнутую белую рубашку, мазнувшую по огромному члену Ильи, Шейн приходит в восторг. Он подходит, берёт тюбик смазки с прикроватной тумбочки, забирается Илье на колени и спрашивает: — Ты веришь в вибрации? — В какие вибрации? — спрашивает Илья, освобождая член Шейна и один из его сосков, который он собирается поласкать. — Энергию между душами? — добавляет Шейн, тяжело выдыхая, прежде чем вылить смазку на раскрытую ладонь Ильи. — Нет, я не верю в Бога или энергию, — отвечает он. — Я верю, иногда верю, — заканчивает Шейн. Он цепляется за плечи Ильи, выгибает спину, его запах витает в воздухе, и Илья ласкает его, посасывая сосок. Илья мог бы ласкать их обоих, его мучительно твёрдый член зажат между ними, в пределах досягаемости. Но он этого не делает; ничто не должно отвлекать его от вкуса Шейна, красоты его кожи, украшенной шёлком и атласом, нежности его члена, томных звуков, которые он издаёт, его впивающихся в кожу ногтей. От нарастающего удовольствия Илья вспоминает прерывистые вздохи, приглушённые крики. Он отпускает сосок, теперь багровый от укусов, поднимает взгляд и видит, как дрожит широкая, сильная шея Шейна. Шейн в последний раз толкается в руку Ильи и кончает, забрызгивая их — почему Илья был лишён этого ослепительного зрелища целых двенадцать лет? Только твоя вина, жалкий идиот. Они падают на кровать, Илья оказывается погребён под тяжестью Шейна, каждый дышит другому в ухо. Илья целует Шейна в висок и его изысканную седую прядь. Его член издаёт звук: о, оу, — придавленный животом Шейна. Илья отвечает: заткнись, подожди, мне и так хорошо. — Мама говорит, что мне нужно покрасить волосы, — говорит Шейн. — Я против. Это делает тебя немного старым. Мне нравится. — Мы одного возраста, — Шейн приподнимается. — Тц… Нет… — Один месяц, всего один месяц разницы… — скашивает глаза Шейн, прижавшись носом к носу Ильи. — Дополнительный месяц взросления, благодаря которому ты привёл меня сюда. — Ты заискиваешь, я ни на секунду в это не поверю. — Я изменился. — Давай посмотрим, — предупреждает Шейн, подняв бровь. С невероятной нежностью он целует Илью в губы, затем отползает назад, слезает с кровати и опускается на колени между его бёдер. Следуя за его движением, Илья садится. Подняв глаза, влажные, но с оттенком озорства, Шейн объявляет: — Я собираюсь тебе отсосать. — Когда захочешь, — шутит Илья, прежде чем вздрогнуть от крепкой хватки руки Шейна, массирующего его член. — Ты совсем не изменился, — замечает Шейн, осматривая добычу со всех сторон. — Ты не можешь изменить свой член, ну, Шейн… Ты можешь изменить своё сердце, своё поведение, но ты не можешь изменить свой член, — возражает Илья, измученный, крепко сжимая простыни. — Ты собираешься сосать, или мы будем обсуждать вечность бытия и всю эту философскую чепуху? — Я тебе отсосу. Шейн — исключительный мастер минета; он им был с тех пор, как впервые почувствовал член во рту, и, к счастью, это был член Ильи. Не будет неуважением сказать это, ведь хороший минет — это почти искусство. Или, по крайней мере, вымирающее ремесло, как может подтвердить Илья, ведь никто из тех, кто когда-либо делал ему минет — мужчины и женщины, все мы знаем, как оно бывает — не достиг уровня мастерства Шейна, сочетающего в себе невинность, сдержанную дикость и терпеливую выдержку. Но Шейн никогда не делал Илье таких интенсивных, таких быстрых минетов, с расслабленным и податливым горлом, наполненным горячей слюной. Илья ошеломлён. Он либо задаёт вопрос, либо молчит — Илья выбирает молчание. Заворожённый, он наблюдает, как его член исчезает во рту Шейна, сдерживая желание бросить Шейна на пол, присесть и толкать свой член всё глубже и глубже. Он хочет долбить, реветь, но сдерживается, его яички сжимаются, внутри воспламеняются, он хватает Шейна за волосы, стонет: «Шейн, чёрт, я сейчас…» Шейн открывает глаза — взгляд первых мучеников в львином логове — Илья охвачен оргазмом, его сперма тут же проглатывается. Измученный, он сгибается пополам, Шейн помогает ему распрямиться, раскладывает на постели, ложится рядом и спрашивает хриплым голосом, полным самодовольства: — Ты в порядке? — Ммм… — Прицельный взгляд всегда срабатывает. — Где ты этому научился? — Покорные глазки — это на тебе. Илья приходит в себя, переворачивается на бок, и Шейн притягивает его к себе. Нежно касается его лба и целует кожу головы. — Нет, не покорный взгляд. Минет. Шейн прижимается к Илье. Он переплетает их ноги, он такой добрый, такой сострадательный. Он нежно кладёт руку на грудь Ильи и говорит: — Мне тридцать пять, Илья, я гей, я люблю секс. Я переспал с таким количеством членов, что стал совершенством, мне никто не был нужен… — Простое любопытство, чисто ради интереса: что ещё ты усовершенствовал? — Всё. — Это много, — сипит Илья. — Я не торопился. Раньше, после поспешного, страстного секса, во время которого Илья не сбавлял оборотов своей дерзости, после шуток и поддразниваний, Илья — или Шейн — неизменно говорили: «Мне пора идти»; прежде всего, важнее всего — не поддавайся нежности. Четыре года их общение ограничивалось вопросами: где, когда, как ты хочешь мой член — за исключением самого главного: «Ты в порядке?», который разрушил иллюзорное безразличие Ильи, из-за которого и последовал катаклизм. Сегодня вечером Илья не покинет комнату Шейна, пока тот не выгонит его или не осыплет оскорблениями, и даже тогда оскорбления будут представлять собой своего рода наказание, пусть и несколько запоздалое, но Илья готов его принять. Шейн не прогоняет Илью, не оскорбляет его и не бьёт. Вместо этого он обнимает его, опирается на локоть и рассеянно теребит пуговицу на рубашке Ильи. У него тот нежный, уязвимый, спокойный взгляд, такой, какой дарят ему оргазмы, взгляд, за который Илья готов был бы сражаться с драконами и отдавать империи. Илья, предатель, выбрал трусость и унижение. — Почему ты ушёл на пенсию в прошлом году? — спрашивает Шейн. — Я мог бы задать тебе тот же вопрос. Мы ушли одновременно. В июне прошлого года, в конце сезона, практически на одной неделе было объявлено об уходе на пенсию Шейна Холландера и Ильи Розанова, что вызвало настоящий ажиотаж в спортивной прессе. Слухи ходили о каждом из них, но слухи об Илье заставили его от души посмеяться. — Ты знаешь, почему я ушёл, я говорил об этом везде… — вздыхает Шейн. Это правда. Шейн не стал скрывать, что медицинские причины вынудили его уйти на пенсию раньше, чем ему хотелось бы, — по крайней мере, именно эту версию он отстаивал во всех своих интервью. Продолжая играть, он рисковал навсегда потерять левый мениск и хромать всю оставшуюся жизнь. «Я страстно люблю хоккей, — говорил он, — я посвятил ему свою юность, но я не пожертвую ради него своим здоровьем, я не стану беспомощным». Когда он говорил это, у него на глазах были слёзы, публика была глубоко тронута, Илья тоже плакал перед экраном. Хоккей без Холландера, Холландер без хоккея: какой забавный мир! Но Шейн заранее уже подготовил своё обращение. Удивив всех во второй раз, он основал своё агентство — Babel. Тем не менее Илья задавался вопросом, не было ли других причин, помимо медицинских, — более интимных и менее известных причин, стоящих за решением Шейна. Причины, которые напоминали бы его собственные. Потому что Илья со своей стороны ушёл, окутавшись тайной, рисуясь по обыкновению: «Я собираюсь в экспедицию на Крайний Север», «Я собираюсь стать космонавтом», «Я интересуюсь искусством». Эта последняя причина была пусть и не истинной, но правдивой. — Так? — продолжает настаивать Шейн. — От усталости. Я ушёл от усталости. — Ты ушёл, потому что устал от хоккея? — поражённо восклицает Шейн. Ах, наконец! Илья всё ещё способен удивить Шейна. Он чувствует огромное удовлетворение. Он садится лицом к Шейну, поглаживает лацкан жилета и край шёлковой рубашки. Они всё ещё лежат на нерасстеленной постели. Илья молча ёрзает, откидываясь на подушки. Раздражённо вздохнув, Шейн подражает ему и садится рядом с ним. Их голые ноги соприкасаются друг с другом. — Скажем так, я подумал, что пора двигаться дальше, — добавляет Илья. Двигаясь дальше, я понимаю, что это включает в себя: отвыкание от тебя, смирение с мыслью, что больше никогда тебя не увижу, признание того, что тебя больше не будет в моей жизни. Илья влюблён, он всегда был влюблён, он даже не знает, когда это началось. Было ли это в Реджине, когда тот застенчивый парень, закутанный в куртку, пришёл пожать ему руку? В Торонто, когда, очень гордясь собой, он тайно организовал их встречу? В гостиничном номере, когда он увидел Шейна, испуганного маленького котёнка, успокаивающего свою тревогу складыванием одежды? В течение двух бесконечных лет, пока Шейн заставлял его ждать? В Монреале, когда, наконец, охваченный желанием, масштабы которого он не мог постичь, он смог вставить свой член в задницу Шейна? В Сочи, конечно же, в Сочи, принеся в жертву ягнёнка? В Лас-Вегасе, когда, опьянённый добровольным унижением Шейна и уверенностью в том, что он может получить всё, что захочет, он повторил своё преступление? Нет, Илья уже не помнит, когда впервые возникло это чувство, ослепительный блеск, осветивший его жизнь и вселивший в него ужас. Увы, он забыл; это разъедало его изнутри, но это непоправимо из-за липкой печали, которая испещрила его память дырами — одно из последствий депрессии, как однажды сказал его психотерапевт. У Ильи сохранилось воспоминание о чём-то, что уже существовало — я всегда любил его — и вера в эту навязчивую идею, которая не проходит. После 2014 года он продолжал любить, довольствуясь крошками со льда или из прессы. Иногда ему было стыдно: у меня парасоциальные отношения с Шейном Холландером; я должен двигаться дальше. Он пытался перевернуть страницу. Светлана знакомила его с мужчинами, женщинами, людьми, полными качеств, которые заинтересовывали его на месяц, два месяца. Затем Шейн блистал на льду, изобретая технически невероятные пасы, набирая легендарные очки, блистая перед камерами, показывая всей Канаде свою секретную хижину, оазис спокойствия. Иногда Илья обижался на Шейна за его доброту. Со временем это чувство стало фоновым шумом, рефреном, пронизывающим его существование, подобно крови, текущей по венам, биению сердца — ты их не слышишь, но если они затихнут, ты исчезнешь. Уставший, обретший шаткий покой, он считал пенсию убежищем: больше не будучи рядом с тобой, я перестану тебя любить. Но вот в чём дело: Шейн, злой колдун и разбиватель сердца Ильи, решил, что Илья не имеет права переставать его любить, и жалкая душа Ильи так и продолжает кружиться в безликой роскошной комнате, куда они никогда не вернутся, лихорадочно ожидая чего-то, он сам не знает, чего, но чего-то, что вновь воспламенит его. — Я понимаю, — шепчет Шейн, внезапно застенчиво и слегка встревоженно. — Я понимаю… Но что мне сказать?.. Ты не думаешь, что… Прежде чем мы сможем двигаться дальше, мы должны быть уверены, что всё действительно закончилось? Что больше ничего не повторится? — Ты не о хоккее, — отвечает Илья резче, чем хотелось бы, и его несчастное сердце сжимается между рёбер. В тихом смешке, который выдыхает Шейн, чувствуется ласковая жалость. Он поворачивается, хватает Илью за челюсть и заставляет посмотреть на него. В его красивых чёрных глазах невероятная нежность. — Нет, я не о хоккее… — Что будем делать? — выдыхает Илья. — Ты мне доверяешь? — Да, я тебе доверяю. — У меня есть план… — Какой план? Большим пальцем Шейн продолжает поглаживать губы Ильи. — Венеция. Мы едем в Венецию…