Лавстори

      Август 2019 года       Школа позади. Пять суток на поезде, и вот я стою и вдыхаю воздух взрослой жизни. Ну и пусть он пахнет мутными водами Невы и выхлопными газами. Всё лучше, чем сероводород химзаводов.       В руках результаты ЕГЭ и моё будущее, как говорила директриса на вручении аттестатов. А скоро будет и студенческий билет — как символ новой жизни.       Вокруг меня тысячи людей. И никто из них не кидает на меня косых взглядов, не тычет пальцем, не присвистывает мне вдогонку.       Но тебя не игнорируют, а просто оставляют наедине с собой. И в этом есть свобода.       Здесь одиночество — не проклятие. Это просто разрешение быть собой.       И я тоже наконец буду.       А пока я плыву в потоке людей на Дворцовой площади и не могу оторвать глаз от прохожих, голодным взглядом провинциального мальчишки скольжу по цветной одежде, волосам, коже.       Внезапно мой взгляд цепляет из толпы рельефную руку, смуглую от солнца, как гречишный мед. От кисти до края футболки на плече она увита цветным тату: тонкие коричневые веточки, как лоза, зелёные листочки, красные цветы. Это выглядит так завораживающе, как кружево природы на коже. Поднимаю глаза выше. Улыбка. Не мне, девушке рядом с ним. Небрежный взмах головы, чтобы отбросить прядь каштановых волос с лица. Чувствую, как от живота к сердцу готова вспорхнуть бабочка. Отвожу глаза. Ох уж эти микровлюбленности на улице. Поворачиваю голову обратно, но они уже затерялись в толпе. А мне в другую сторону.       Иду мимо Эрмитажа в сторону Дворцового моста. На углу люди полукругом обступили музыкантов, перед ними самодельная табличка с названием группы — Невский-Б. Я тоже протиснулся послушать.              Мы с тобой знакомы только две недели,       И такие страсти, и уже в постели.       До утра гуляем, лазаем на крышу,       Ничего не знаю, ничего не слышу.              Я почему-то вспоминаю парня с татуировкой. Усмехаюсь про себя. Запасть на первого встречного натурала, с которым мы наверняка больше ни разу в жизни не увидимся, — это сильно.       Море поцелуев, снова обнимашки,       Я с тобой танцую в розовой рубашке.       Однажды и у меня будут крыши, поцелуи и танцы в розовой рубашке, обещаю я себе. Послушав ещё немного, иду дальше.       Меня переполняет чувство свободы от всего, от всех, и я глупо улыбаюсь прямо посередине пешеходного перехода.       Солнце внезапно скрывается за тяжелой тучей, и вместо его лучей меня жадно обнимает дождь.       Я даже не подумал о зонте. Ну и что.       Это мой Питер. Мой выбор. Моя жизнь.       

***

             Сентябрь 2020       Второй курс. Уже без стипендии, хорошо, что хоть удалось поступить на бюджет. После проваленной сессии в июне пришлось искать подработку. От родителей помощи не будет, потому что у них уже почти год как «нет сына».       Вот чего стоило моё признание на январских каникулах.       «Город тебя испортил».       «Полгода — и уже не мужик?»       «Мы отправили сына, а вернулась…»       Я и остался вашим сыном, мам и пап. Просто вам всегда было проще не замечать и делать вид, что это все «подростковые разборки».       Так что приходится выкручиваться. Рядом с общагой есть ТЦшка с кинотеатром. Спустя полгода простоя из-за ковида его снова открывают, и мне удалось устроиться контроллер-кассиром на полставки. Ночные смены даются тяжело, потому что надо вывозить еще и учебу. Но я справлюсь.       Жаль, со всеми этими заботами почти не остается свободного времени. Хочется завести друзей. Не просто однокурсников, соседей, коллег. А настоящих. Чтобы делиться тем, что на душе. Чтобы обсуждать всё на свете: от того, почему мокрая пыль — это грязь, и до тонкостей различия эпикурейства и гедонизма. Чтобы попадать вместе в глупые ситуации и потом подкалывать друг друга. В общем, тех, с кем можно не бояться быть собой.       Но на все это нужно время. А его нет.       Звонит будильник.       Сегодня воскресенье, и я взял полную смену. Пока собираюсь, включаю музыку в наушниках.       Тебя не согреет утренний кофе и клетчатый плен одеяла,       Ты позже поймешь, виновата не осень в том, что похолодало.       Умываюсь, наспех перехватываю бутерброд с растворимым кофе, накидываю ветровку и выхожу.       Дымом в окно вновь уносит надежды и пеплом прожженные мысли,       И, кажется, только лишь над тобой эти серые тучи нависли.        Тяжёлое питерское небо уже давно стало просто фоном. Как неизбежное и постоянное напоминание о том, что солнце здесь нужно заслужить.       Не успеваю зайти в рабочую подсобку, чтобы переодеться в фирменную фиолетовую футболку, как меня вылавливает менеджер. Просит подменить сотрудника на другой точке. Обещают смену с доплатой и такси обратно за счёт компании, потому что кинотеатр на другом конце города.       Снова выхожу на улицу.              Никто не узнает о том, что под курткой ты прячешь глубокие раны.       Наушники в уши, билет до последней, замерзшие руки в карманы.       Смена проходит как обычно. Люди — билеты — попкорн — кока-кола. И так по кругу бесконечное количество раз. Хорошо, что под медицинской маской не видно на камерах, улыбаюсь я или нет. К концу смены все лица сливаются в одно. Остался последний сеанс на сегодня, благо энтузиастов смотреть испанские ужасы в ночь на понедельник не так много.       Отпускаю очередного посетителя и немного оттягиваю маску у подбородка, чтобы вдохнуть немного прохлады. Одновременно переключаю программу в компьютере и на автомате выдаю, глядя в свой монитор:       — Здравствуйте, слушаю вас.       — Два билета на «Заклятие».       Уже хочу уточнить ряд и места, но даже мысль об этом обрывается, когда мне протягивают тысячную купюру, зажатую в длинных смуглых пальцах.       Пальцах руки, на запястье которой начинается цветная татуировка из веточек, листьев и цветов.       После пересыщения углекислым газом из собственных лёгких в маске, свежий воздух ударяет в голову до лёгкого головокружения.       Мой взгляд щекочущей божьей коровкой ползет по этой кисти, потом выше — по предплечью, пока не натыкается на край подвернутого рукава чёрной рубашки.       Божья коровка заползает под ткань, а мой взгляд крадётся поверх. Плечо. Шея. Губы, которые сейчас не улыбаются. Волосы подстрижены короче, но ему так даже лучше. Между нами всего метр кассового прилавка, и я даже могу рассмотреть цвет его глаз — серый, как питерское небо.       Пауза затягивается, из которой меня вырывает звонкий голос рядом с ним. Справа и ниже.       — Ого, у вас что, гетерохромия?       С усилием воли отрываю взгляд от его глаз и перевожу на источник звука. Девушка. Конечно. Та же или другая? Я даже не помню.       Она с любопытством смотрит на меня. У себя в поселке я специально заказывал цветные линзы, чтобы не доставали еще и из-за этого. В Питере перестал. Здесь всем все равно, какие у тебя глаза: одинаковые, разные или вообще из всей цветовой палитры сразу.       Но ее вопрос снова вернул меня в школьные времена. Когда ты неправильный уже потому, что отличаешься.       Коротко мажу взглядом по его лицу и утыкаюсь в экран. Он кладет купюру на монетницу.       — Ряд и места? — стараюсь не выдать голосом свое волнение.       — Последний, два места посередине.       — Есть наша бонусная карта?       Он протягивает пластик. Беру осторожно, стараясь случайно не коснуться его. Выдаю им билеты и сдачу, скользя по его тату и лицу напоследок, стараясь отпечатать всё в своей памяти.       Я ликую в душе. Потому что на экране я вижу его данные, введенные в базу программы лояльности.       Фамилия. Имя. Отчество.       Дата рождения.       Номер телефона.       

***

      Октябрь 2021       Третий курс. Стипендию вернуть не удалось, так как почти всё время я работаю. Не потому что мне так уж нужны деньги.       Из-за него.       Я попросил перевод в тот кинотеатр на постоянной основе. Это спальный район, и ехать сюда специально ради свидания глупо, так что, скорее всего, он живет где-то рядом. О том, что здесь может жить та его спутница, старательно не думаю. Я строю воздушные замки, знаю, но ничего не могу с собой поделать.       Я нашел его в соцсетях. Пришлось завести новую страничку с левым именем и аватаркой, потому что я боюсь случайно лайкнуть его фотки и посты.       Рокотов Григорий Борисович.       Про себя я зову его Гриня. Старше меня на два года. Слушает в основном иностранную альтернативу. У него есть бигль по кличке Биг Бен. И девушка. Кажется, которая была с ним в кино год назад, но это не точно.       Вместе со звонком с пары смахиваю приложение с его страничкой в фоновый режим и включаю музыку. Пора на работу.       И ты, как всегда, без зонта, мимо тусклых домов, по питерским лужам.       Зайцем в метро, где пыльные стекла и мысли: кому ты здесь нужен?       С тех пор он появлялся в кинотеатре только раз, но я тогда был не за кассой. Это было на январских каникулах, и он быстро растворился в толпе галдящих школьников с их Пушкинскими картами.       Волосы снова отросли. Это всё, что я успел заметить. Этого хватило, чтобы сердце за считанные секунды совершило в груди прыжок с переворотом. Этого хватит, чтобы протянуть еще какое-то время.       Он не выкладывал новые фотографии уже несколько месяцев, а все старые затерты до дыр. Выжжены на сетчатке до каждого пикселя.       Селфи с Биг Беном в каком-то парке. Оба счастливо скалятся в камеру.       Снимок у стеллажей с игрушками в забавной шапке-лягушке. Глаза скошены к переносице, язык высунут в уголке рта, одной рукой показывает знак «PEACE».       Фотка на трибуне стадиона на фоне футбольного поля. Он смеется, запрокинув голову. Стоит в обнимку с тремя парнями, у каждого на щеке флаг Франции. Наверное, с Чемпионата мира 2018.       Еще есть фотографии с девушкой, но он не выглядит таким радостным ни на одной из них. И мне это почему-то очень греет душу.       Выхожу на улицу после работы, вдыхаю сырость октябрьской ночи. Метро уже закрыто, решаю прогуляться немного, чтобы такси вышло дешевле. Ветер царапает горло в расстегнутой куртке, но я наслаждаюсь этим истязанием. Как будто он только и заставляет чувствовать меня живым.       Я чуть закатываю манжет левого рукава и смотрю на свое запястье. Свежее тату — браслет из тонких шипастых веточек с россыпью зелени и красных цветов. Просто хочу, чтобы у нас было что-то общее, кроме одного города.       В ушах наушники. На улице никого, кроме меня и моей неприкаянной тени.              Затеряться средь тусклых домов,       Среди хмурых прохожих и снов,       И пускай этот глупый октябрь       Растрепал все заветные планы,       Что грели тебя изнутри.              Снова достаю телефон и захожу на его страничку. Был в сети два часа назад. По-прежнему никаких изменений в профиле.              Среди людей абсолютно один,       И кажется, выход так сложно найти,       Когда одиночество нервно знобит.       С камнем у ног обреченно на дно,       Хоть всем говоришь, будто всё хорошо.              Если бы меня спросили, я бы тоже ответил, что всё хорошо.       Но меня никто не спрашивает.       

***

      Ноябрь 2022       Последний курс. Осталось чуть больше полугода до исполнения моей мечты. Ведь ради этого я ехал сюда — чтобы стать графическим дизайнером? Я уже ни в чем не уверен.       Снова звенит будильник.              Все, что ты любишь, молча разбил на осколки злой понедельник.       Учеба, работа на строгого дядю, что будет ворчать всю неделю.              Из-за кризиса в кинопрокате работу в «Синема Парке» пришлось оставить. Якобы по собственному. Но я не жалею, устроился курьером в тот же район. Денег хватает даже чтобы снимать тут хлипкую однушку. Пусть это Кудрово и до учебы добираться почти час, но здесь я чувствую себя ближе к нему. К Грине.       Не могу отпустить. Когда забирал документы при увольнении, видел его возле «МЕГА Дыбенко». Он был один в тот раз. Стоял возле остановки, тянул электронку и что-то увлеченно рассказывал по телефону. Иногда смеялся, запрокинув голову, прямо как на том кадре со стадиона. А я стоял в пяти метрах от него и не мог отвести взгляд. От губ. От рисунка на руке. От того, как рассыпались волосы каждый раз, когда он запрокидывал голову.       Я пялился так откровенно, что даже удивлен, как он не заметил. И, наверное, точно спалился бы, если бы его не увез автобус. Разом перелистнув календарь с июля на ноябрь в моей душе.              Как же сложно порою понять,       От чего на душе у тебя       Проливные дожди и туман,       Где редкое солнце — лишь жалкий обман.              Отгоняю из головы грустные строчки вместе с остатками сна и иду собираться. В универе сегодня день самоподготовки, а это значит день полной смены в доставке.       Есть прелести жизни одному — можно слушать музыку на колонках, не беспокоясь о музыкальных пристрастиях соседей по комнате. Запускаю свой плейлист.       Вряд ли такой представлял свою жизнь, но ведь можно начать все сначала,       Пора осознать виновата не осень в том, что похолодало.              Я протираю запотевшее зеркало и тут же натыкаюсь на уставший взгляд непарных глаз. Один голубой, второй карий.        Неужели это единственное, что замечают во мне окружающие?               День проходит как обычно. Даркстор — адрес — даркстор. Ветер с дождем и снегом плохо влияют на настроение, зато хорошо на чаевые.        В очередной раз радуюсь, что нам выдают полную униформу вплоть до балаклав. Еду на электровелосипеде на очередной адрес и внезапно вспоминаю своё первое лето в Питере. Три года назад, Дворцовая набережная, какие-то уличные музыканты.               Море поцелуев, снова обнимашки,       Я с тобой танцую в розовой рубашке.              Мне вдруг хочется рассмеяться. Почти так всё и вышло, только вместо розовой рубашки на мне розовая куртка, а вместо танцев джаз-фанк на велосипеде. Главное же — под музыку.              Мне, чтобы напиться, нужно просто дохуя,       Мы с тобою разные, как небо и земля,       Как небо и земля, как небо и земля.              А вместо сладости поцелуя во рту горечь разочарования с привкусом застоявшегося одиночества.       Может быть, пора отпустить одну недостижимую мечту и вернуться к реальной?              Видимо, я буду одиноким до конца,       Люди лицемеры, разные день изо дня,       Как небо и земля, как небо и земля.              Навигатор показывает, что я почти приехал. Заезжаю во двор новостройки, еле пролезая на своем транспорте мимо шлагбаума. Паркуюсь у нужного подъезда и звоню в домофон.               — Кто? — доносится из динамика недовольный женский голос. На фоне лает собака.        — Доставка, — глухо отвечаю через ткань маски.        Раздаются противные сигналы — дверь открыта. В подъезде тепло и тихо, и я радуюсь этой минутной передышке. Бросаю взгляд на свое отражение в зеркале лифта. Видно только мои глаза в прорези маски. Но и по ним читается: задолбанный парень, побитый погодой и жизнью. Пойдет. Хорошо, что заказчица девушка, они чаще кидают монет.        Звонка на двери не нашел, поэтому аккуратно стучу по металлу. Через несколько секунд дверь приоткрывается, и я протягиваю заказ, который перехватывает жилистая рука, увитая листьями и красными цветами.       Пальцы судорожно сжимаются на розовом полиэтилене. Этому импульсу следует всё внутри, даже легкие не выпускают переработанный кислород обратно.       А я не выпускаю пакет. Боюсь поднять глаза, боюсь поверить, что это он. Мы так и стоим несколько секунд: я сжимаю ручки пакета с одной стороны, он тянет его на себя с другой.       Наконец поднимаю на него взгляд. Мои разнокалиберные глаза встречаются с его однотонными. Серые. Но по сравнению с сегодняшним небом они как солнечный просвет в облаках. Он тоже смотрит мне в глаза, и на мгновение в них мелькает замешательство, словно тень узнавания, которую тут же спугнули ярким светом.       В коридор подъезда выбегает собака, и я разжимаю пальцы. Это его бигль. Биг Бен. Он скачет вокруг меня, заходясь в приветственном лае. Я уже хотел позвать его, чтобы успокоить, но вовремя прикусил язык.       — Ты успокоишь его или нет, в конце концов? — из-за двери появляется обладательница недовольного домофонного голоса. Эта все-таки новая. Высокая.       — Беня, фу, — говорит он без особой жесткости и берет пса за ошейник, чтобы завести в квартиру. — Спасибо.       Это, видимо, уже мне.       Я молча отступаю на негнущихся ногах и спускаюсь.       Не может быть. Теперь я знаю, где он живет. В животе полчища бабочек, в голове полный сумбур.       Это плохо, очень плохо. Я уже понимаю, что буду приходить сюда. Снова и снова. Абсурд, я понимаю. Так маниакально жаждать внимания человека, с которым даже не знаком.        Но это великолепно.        

***

      Декабрь, 2023              Наверное, я болен. Я до сих пор слежу за ним. Стараюсь сдерживаться, чтобы не приходить в его двор слишком часто.        До сих пор мониторю все его соцсети, но последние полгода там полное затишье. Зато он почти сразу приобрел Премиум в Telegram, и я смотрю его истории. Номер оставался еще со времен работы в кинотеатре. Благо, Гриня его так и не сменил.        Летом он путешествовал автостопом по России. До самого Владивостока. Он не часто выкладывал истории, но я как губка впитывал каждую. Ловил его слова, взгляды, улыбки или полные возмущения видео.        Я так переживал за него.        Один. Через всю страну. На попутках.        Какой же он отчаянный, но от этого нравится мне еще больше.        До сих пор не знаю, почему он поехал один. Расстался с девушкой? Она не смогла, не захотела?       Но я рад. Рад, что мог наслаждаться в кадре только им. С ним это лето показалось мне настоящим.       Там, где ты, разводные мосты, невесомость над городом,       Шепот тихих дворов, где мечты укрываешь от холода.       Он — мечта. Которую я не дам растрепать никакому ветру.       Пятница. Я заканчиваю рабочий день — стажируюсь в небольшом брендинговом агентстве. Меня там хвалят. На днях арт-директор отметил мой концепт упаковки, сказав, что в нем «много жизни и цепляющей эстетики». Знал бы он, откуда эта жизнь берется. Я тайком, почти бессознательно, вплетаю в паттерны тонкие коричневые веточки и красные цветы — те самые, что усыпают руку Грини. Это мой личный сорт сумасшествия, но, кажется, именно он помогает мне расти в профессии.       На улице мягко падает снег, укрывая все вокруг новогодним настроением. Включаю музыку в наушниках и собираюсь пройтись до дома пешком. Чтобы не сорваться.       Я обещал себе сегодня не ходить к нему. Надо продержаться еще два дня, и будет ровно неделя моего воздержания. Это мучительно, но где-то в глубине сознания я пытаюсь убедить себя, что так правильнее. Остановиться. Отказаться. Забыть.              Мне стыдно за себя, за мою душу, за улыбку.       Семь миллионов песен пока ничего не дали.       И если не дадут, то знай, что я уже смирился,       Поверь, мне всё равно, в такой жизни смысла мало.              Решаю просто взглянуть на его страничку. Как легкое обезболивающее.       Достаю на ходу телефон, открываю ВК, и в меня тут же впечатывается какой-то бедолага-прохожий. Потому что я застываю посреди тротуара ледяной фигурой.       У него новый пост. Спустя столько месяцев молчания. И это не просто пост. Это песня.              MART OF SKY — «Разводные мосты».              Кажется, мне нужно заново научиться дышать. Глаза прикованы к этому аудио на стене. Никаких пояснений, просто трек. Выложен час назад. Большой палец замер над «сердечком». Разве я могу это не лайкнуть? Сердечко окрашивается в красный. Не знаю, это мое решение или просто дрогнул палец от волнения.       Как теперь не идти? Я должен. Я обязан — я чувствую. Даже просто постоять под его окнами, если в них горит свет, — уже сопричастность. А я так хочу понять и помочь.       Разворачиваюсь в сторону остановки.       Через полчаса я уже иду мимо соседних домов его ЖК. Чтобы срезать путь, ныряю в арку, во дворы. Я давно тут изучил все ходы.       Уже на выходе из закоулка от стены отделяется тень. За ней еще одна. И еще.       — Опа, что за франт у нас тут нарисовался? — издевательским голосом говорит одна из них.       Подходят ближе. Я замер в растерянности. На меня никогда вот так не наезжали в непонятных целях. В школе часто провоцировали, но никогда не доходило до открытых конфликтов. Поэтому стою, не знаю, что делать. Диалог?       Я молчу.       — Немой, что ли? — говорит другая тень, но с той же интонацией. — Или западло?       Оцениваю возможность сбежать назад, но пока я подвисал, они уже обступили меня с трех сторон. Чуть старше меня, явно под чем-то, судя по их отупелым лицам.       — Телефон, деньги, — без оставшихся предисловий говорит первый.       — Вы что, прикалываетесь? — вылетает у меня, хоть дрожь в голосе и выдает страх. — Двадцать первый век, всё отслеживается.       — Человечка тоже можно отследить, — протягивает третий у меня из-за спины.       Ох, знал бы ты, кому это говоришь.       — Телефон, деньги, — требовательнее повторяет первый и весьма недвусмысленно клацает ножом-бабочкой в руке.       Просто сцена из дешевых сериалов про ментов. Сюр. Однако блеск ножа в свете слабого фонаря кажется весьма настоящим.       — Есть только телефон, — сглатываю я.       — Ты мне не мороси, — начал второй, — нет нала, карту гони.       Первый, с ножом, подошел ближе, и я неловко полез в карман за телефоном.       — Больше ничего… — не успеваю договорить, потому что сзади меня захватывают за шею, а спереди прилетает удар. По лицу — в живот — по лицу. Я тут же закашливаюсь в сбившемся дыхании, хватка на шее ослабевает, и я валюсь на грязный асфальт, еле успеваю выставить руки, чтобы не разбить об него нос.       Боль волнами прокатывается по местам удара. Не успеваю прийти в себя, как мне с ноги прилетает в челюсть, и в голове взрывается новый фейерверк боли. Кажется, я глухо стону, распластавшись полностью на земле.       — Точно больше ничего не найдется? — они склоняются надо мной с жуткими улыбками.       Я уже собираюсь сказать, чтобы брали всё, что хотели, только отвалили от меня, как сумрак двора прорезает резкий свет фар, заставляя моих горе-грабителей кинуться врассыпную. Телефон так и остался лежать в кармане, крепко сжатый моими пальцами.       Автомобиль подъехал ко мне, и из него вывалился грузный мужик.       — Эй, парень, ты живой? — пробасил он. — Эти наркоманы совсем оборзели, из всех щелей лезут, как тараканы.       Он помогает мне подняться, всё время сетуя на нынешнюю молодежь и нравы.       — Тебе в больницу бы, всё лицо в кровище, давай отвезу? Да и заявление написать не мешало бы, успели чего прибрать-то у тебя?       — Всё в порядке, — бормочу я. — Я почти пришел. Спасибо. Мне надо идти.       Он еще несколько минут пытается меня уговорить поехать в травмпункт, но я отказываюсь. Только не сегодня. Наконец он уезжает, а я доплетаюсь до нужного мне двора и сажусь на качели на детской площадке.       Поднимаю глаза на его окна. Темно.       Может быть, это знак, что пора это прекратить?       Сую в ухо один наушник и включаю рекомендации вместо своего плейлиста. Начну с малого?       Через два дня Новый год. Снова один.              Я выключаю свет, ведь всё равно я никому не нужен.       Вся та дрянь, что я копил, — вырывается наружу.              Видимо, Яндекс Музыка решила меня добить.              Каждый день не с той ноги. Дождливый город. Я простужен.       И мне снова страсть не обрести к отражению в луже.              Слова проходят сквозь меня, оседая известковым налетом на сердце. Прислоняюсь виском о железный подвес. Чувствую, как заплывает левая сторона лица, на которую пришлись удары. Челюсть вроде бы не вывихнута. Хорошо, что на работу только после праздников, надеюсь, всё успеет сойти.       — Ты в порядке? — раздается сбоку.       Я и не слышал, как кто-то подошел ко мне.       — Всё хорошо, — отвечаю на автомате.       Слышу шуршание пакета и характерное перекатывание стеклянных бутылок. Свет от фонаря перекрывает чья-то фигура.       — У тебя всё лицо в крови, хоть снег приложи.       Нет. Пожалуйста, нет.       Я узнаю этот голос. Почему сейчас, именно сейчас, когда я в таком состоянии, он оказался рядом?       Гриня кладет пакет на землю и набирает снега в руки без перчаток. Лепит продолговатый снежок и протягивает мне. Затем садится на соседнюю качелю.       — Нарики?       Я киваю. Снег вместе с кожей замораживает и способность к речи.       — Бесят, — вздыхает он. — На них заявы постоянно катают, но вообще бесполезно. Телефон забрали?       Я качаю головой. Прокашливаюсь.       — Не успели. Только наваляли.       — Хреново.       Мы молчим какое-то время, потом он снова поворачивает ко мне голову.       — Будешь пиво?       Я тоже разворачиваюсь к нему лицом. Зрелище, думаю, малоприятное.        — Да.        Он достает из пакета две бутылки, открывает и протягивает мне одну.        — За исполнение желаний, — салютует он мне, — все-таки Новый год скоро.        Я не удержался от смешка. Какая ирония судьбы.        — Что? — улыбается он в ответ.        Пожимаю плечами.        — Я ради этого сюда и шел. Ради исполнения желания.        — И как, сбылось?        — Как видишь, — показываю свободной рукой на свои проступающие гематомы.        Он смеется.        — Ну а вдруг ты мазохист.        — Я он и есть. Только моральный.        — Почему?        Непроизвольно вздыхаю. А что мне терять, скажите? Поэтому просто говорю:       — Я уже несколько лет влюблен в… кое-кого. И я знаю, что у меня нет шансов, но не могу вырвать человека из сердца.        — А этот человек в курсе?        — Нет, — отвечаю слишком быстро. Через пару секунд добавляю: — Моя любовь неправильная.        Он молчит с минуту, потягивая пиво.        — Не знаю, что ты имеешь в виду, но думаю, каждый человек имеет право знать, что его любят. Тяжело нести эту ношу в одиночку.        Если бы ты только знал, насколько…       Мы допиваем пиво, и он поднимается.       — Удачи. Не теряй надежды с твоей любовью и… с наступающим!       — И тебя.       Он заходит в свой подъезд, и через несколько минут его окна озаряет свет гирлянд.       А мое сердце — свет надежды.              

***

      2024       Январь       Говорят, нет ничего смешнее напрасной надежды. Но в тот вечер, 29 декабря прошлого года, Гриня позволил мне надеяться не напрасно.       Прошло почти три недели, все синяки на лице прошли, и я отважился снова прийти к нему во двор.       Сел на ту же качелю, зашел на его страничку и включил этот трек. Он алой лентой проходит через все мои пять лет в этом городе. Я не верю, что это просто случайность. Отказываюсь верить.       Вечер субботы. Обычно он гуляет с Беней около восьми. Раньше я не позволял себе показываться так открыто: наблюдал из соседнего подъезда либо из тени между домами. Но скрываться больше не хочется.       Пока жду его, слушаю песню, как всегда.              С камнем у ног обреченно на дно,       Хоть всем говоришь, будто всё хорошо,       Но я не позволю тебе утонуть,       Я рядом, я словно спасательный круг.              Он появляется из-за угла через несколько минут. Биг Бен довольный бежит на поводке. Видимо, вышли раньше сегодня. Гриня заметил меня и притормозил, похоже, складывая в голове пазл воспоминаний. Решил подойти. Мои пальцы до боли сжимают железные цепи качели.       — А я думал, мне показалось, — кивает мне в знак приветствия. Делаю то же самое. — Всё ждешь свою любовь?       — Возможно, — уклончиво отвечаю я.       Бигль носится вокруг меня. Я протягиваю ему ладонь, он нюхает и выдает мне радостный гав.       — Хороший мальчик, — бормочу я ему.       — Похоже, ты ему понравился, — с улыбкой замечает Гриня.       Вот бы и его хозяину тоже понравиться.       — Торопишься? — сам спрашиваю, а в горле пересыхает, как на сорокаградусной жаре.       Вместо ответа он садится рядом.       — Вообще не очень, — поднимает глаза к своим темным окнам. — Дома тоскливо, только Беня и веселит.       Я спрашиваю про его пса, и мы болтаем о домашних животных минут пятнадцать. Рассказываю, что тоже всегда мечтал завести собаку, но раньше были против родители, а здесь с животными ни в общагу, ни на съем не пустят. И у меня во время всего разговора почти не дрожит голос. Оказывается, с ним так легко общаться. Хотя, возможно, это потому, что он и так корнями глубоко врос в мое сердце.       — А откуда ты? — спрашивает он.       — Из Сибири.       — Я был в Новосибе и Красноярске в прошлом году.       — Мимо, — улыбаюсь я.        — Томск?        — Даже не ранен.        Он коротко смеется, отчего в внутри меня распускается сад прямо посередине зимы. Тут его телефон так не вовремя звонит, и он с извинениями уходит  с Беней в сторону подъезда. Машет мне зажатым в руке телефоном на прощание и прижимает его к уху, заходя в дверь.        — Да, мам, с малышом гулял, не слышал… — доносится до меня обрывок фразы.        Знаю, что он говорил про Биг Бена, но все равно счастливо улыбаюсь своим фантазиям.        Это лучший вечер за эти пять лет.               Февраль       Меня хватило на три недели, и вот я снова здесь. На самом деле я знаю, где он работает (да, несколько раз я приходил сюда и утром), но не рискую появляться возле его офиса.       Уже несколько часов торчу попеременно то на площадке под его окнами, то в подъезде напротив. Сегодня особенно жгучий ветер, приходится прятаться от него, заодно и от Грини, которого так и не видно. Уже почти девять вечера. Надо мыслить хотя бы капельку разумно и оставить свой пост на сегодня. И так за последние пару месяцев я получил больше, чем за пару лет.       Покидаю свое укрытие и выхожу со двора в сторону своего дома. Пешком минут сорок. Проходя мимо панорамных окон какого-то бара, бросаю взгляд внутрь чисто по инерции. В голове тут же сигнал «стоп». Вижу Гриню за барной стойкой, сидит один, не считая компании в виде бокала пива рядом. Ноги сами несут меня внутрь.       — Привет, — окликаю его, подходя. — Заметил тебя в окне.       Он поворачивается ко мне. Его лицо быстро сменяет выражения: с раздражения на удивление и на что-то, отдаленно напоминающее радость.       — Снова ждал свою любовь под окнами? — улыбается он мне. Я киваю. — И как?       — Небезрезультатно, — честно отвечаю я.       — Встретились?       — В итоге — да.       Он хмыкает.       — Я же говорил, не стоит терять надежду. Ну и как, пообщались?       — Немного.       — Признался?       Качаю головой.       — Обстановка оказалась неподходящей.       — Обстановка почти никогда не бывает подходящей, — говорит он. — Момент либо есть, либо уже упущен.       — Пожалуй, выберу третье — еще будет.       Он предлагает посидеть с ним, и я соглашаюсь. Хорошо, что надел сегодня водолазку с удлиненным рукавом — закрывает мое тату на запястье.       Тоже беру пиво, и мы часа два болтаем про жизнь, работу, увлечения. Точнее, говорит в основном он, ведь все мои хобби — это он и его жизнь. В этом просто так не признаешься даже под алкоголем.       Ближе к полуночи мы выходим из бара и, попрощавшись, расходимся в разные стороны.       За два часа я узнал о нем больше, чем за все время сталкерства.       И никакая февральская вьюга уже не в силах замести снегом мою любовь. Как это потрясающе — влюбляться в человека уже по-настоящему.              Март       Я не мониторил его соцсети уже почти месяц, хоть мы так больше и не виделись с того вечера в баре. Но тогда он словно зарядил меня собой. Наполнил энергией настолько, что допинг в виде обновления его страницы уже не нужен.       На улице весна, и кажется, она впервые и в моей душе.       Мы не обменивались контактами, мы даже не спрашивали имен. Нам было и так комфортно быть. Тем более про него я и так всё знаю. Он просто сказал перед выходом, что «еще встретимся». А это могло значить только одно — его двор.       Мне было страшно появляться там последние несколько недель. Я испугался этого настоящего — когда то, к чему ты так долго стремился, неожиданно приходит к тебе. А ты, оказывается, даже и не планировал и не думал, что нужно делать дальше. Потому что не позволял себе даже мысли о подобном исходе. А еще я боялся, что мог как-то проговориться, и он понял, кто моя тайная любовь, к которой я таскаюсь в его двор как по расписанию.       Так что какое-то время я просто варился в каше из своих переживаний.       А потом просто оделся и вышел из дома.              Там, где ты, разводные мосты, невесомость над городом,       Шепот тихих дворов, где мечты укрываешь от холода.              Из-за тебя, Гринь, невесомость в моей душе. Я укрывал эту мечту от непогоды, но от тебя не хочу.       Встречаю его по дороге в парк недалеко от его дома. Пошел выгуливать Беню. И я просто спросил, можно ли с ним. И он сказал «да».              Апрель       Теперь у меня официально есть его номер. Захожу в Telegram смотреть его истории со своего основного аккаунта. Их по-прежнему немного, но это чувство до дрожи приятное — реальное присутствие в его жизни.       Договорились сходить на выходных на какой-то концерт местной метал-группы. По этому поводу внутри одновременно все трепещет и сжимается. После стольких лет плавания на поверхности его жизни я вдруг ныряю на самую глубину, не успев задержать дыхание. Пусть он будет моим кислородом.       На улице вовсю бушует весна, и прятать мое тату на запястье всё сложнее. Я пока не готов признаться. Понимаю, что однажды придется, но не сейчас. Приходится постоянно носить напульсники, отговариваясь тем, что у меня туннельный синдром. Надеюсь, он не будет выяснять на практике, как я владею мышкой левой рукой.              Май       На майские праздники мы ездили гулять по Пушкину, Павловску, Красному Селу и Петергофу. Гриня был в шоке, когда узнал, что я там ни разу и не был. Он решил основательно взяться за мое культурное просвещение, и мы четыре дня гуляли по узким улочкам городков, широким аллеям парков и молчаливым залам храмов.       Кстати, мы добавились друг к другу в друзья ВК. Через месяц у него День Рождения, и я могу без лишних подозрений сделать подарок.       Он фанат группы Bad Omens. Хочу заказать что-то из их лимитированных цветных винилов. Не знаю, есть ли у Грини проигрыватель, но пластинки — это круто само по себе, начиная от тактильных ощущений плотного картона конверта до эстетики в интерьере. Ну а докупить для них вертушку — дело нехитрое.              Июнь       Его День Рождения выпадает на второй день VK Fest 2024. Он предлагает все равно пойти на него, позвать всех его знакомых и друзей вместе, а потом завалиться в какой-нибудь бар и кутить до утра. Всё-таки двадцать пять лет один раз в жизни.       Мы так и поступаем. Два дня тусуемся в Парке 300-летия Санкт-Петербурга, зависая на разных площадках. В основном, конечно, на локациях «Технологии» и «Драйв». Еще я впервые побывал на выступлениях больших музыкантов и буквально в пяти метрах видел Басту и Мота.       Не перестаю думать, какой настоящей стала моя жизнь благодаря Грине.       По завершении второго дня фестиваля мы толпой из почти пятнадцати человек вваливаемся в бар неподалеку от парка.       Там, под нестареющую уже классику «Моё сердце» у Сплинов дарю ему свой подарок. Я ожидал чего угодно, только не внезапных крепких объятий. Не обжигающего шёпота на ухо. Пускай это были лишь слова благодарности в оглушающих гитарных рифах, но…       Мое сердце остановилось, мое сердце замерло,       Мое сердце остановилось, мое сердце замерло.              Кажется, я неловко обнял его в ответ, даже не забыл дышать.              Моё сердце остановилось... Отдышалось немного... И снова пошло.                     Июль       Гриня постоянно зовет меня на пляж на выходных, а я уже не знаю, какие придумать отговорки, всё звучит настолько нелепо. Не могу же я просто заявиться с таким же тату на руке?       В итоге он уламывает меня поехать на Финский залив хотя бы просто погулять. Я нервничаю. На всякий случай еще обклеиваю запястье телесным пластырем под напульсником.       Вроде бы всё проходит без эксцессов. Ну почти. Я не купался, сославшись на то, что вода для меня холодная (конечно, тут же получив ответку в виде шутки про мою сибирскую закалку), но оставаться на берегу было не менее… палевно.       Десять раз про себя порадовался, что догадался купить абсолютно непроницаемые солнечные очки. Потому что в открытую наблюдать за тем, как Гриня выходит из воды — не спеша, позволяя каждой капле проделать путь от ключиц до щиколоток, — значило бы сдать себя с потрохами. А не наблюдать — преступление против красоты.       И все равно после каждого его купания приходилось переворачиваться на живот, чтобы мое желание не бросалось ему в глаза.       А я-то, наивный, думал, мучительнее, чем раньше — когда он даже не знал о моем существовании, — уже не будет.              Август       Я боюсь сорваться однажды. Мы проводим столько времени вместе — гуляем, играем, ходим на концерты. Если не видимся — переписываемся. Если не переписываемся — сидим в голосе в Дискорде.       Я чувствую его присутствие, даже если он не рядом. Он не только в сердце, он в каждой клеточке меня.       И я боюсь. Себя. Его. Своих желаний. Потому что чем больше получаешь, тем больше хочется.       И я, который еще год назад был согласен даже на роль второй тени рядом с его настоящей, сейчас… Сейчас я хочу узнать, настолько ли мягки его губы, какими кажутся.       Я боюсь выдать себя даже взглядом и разрушить всё то хрупкое, что возникло между нами. Хочу дорожить хотя бы его дружбой.       В конце августа мы решили сходить в Эрмитаж. Собственно, почему бы и да? Сказано — сделано. По счастливой случайности мы даже попали на представление механических часов «Павлин». Оказывается, многие приходят по пятницам специально посмотреть, как он распускает свой хвост. Так что народу было не протолкнуться, и Гриня даже подсадил меня к себе на плечи, чтобы мне было лучше видно. До сих пор печется о моем эстетическом воспитании. Против такого просвещения я ничего против не имею. Даже настаиваю.       После музея решаем прогуляться до Стрелки Васильевского острова. На углу сада Зимнего дворца очередные музыканты поют о любви. Я замираю на несколько секунд, вспоминая, как ровно пять лет назад стоял здесь, слушал песню про море поцелуев и думал о только что встреченном в толпе людей парне с медовой кожей и необычным тату на руке.       — Ты чего? — спрашивает Гриня, замечая мой ступор и, видимо, оголтелую улыбку. Поворачиваюсь к нему.       Солнце золотит его смуглую кожу, ласково расчесывает закатными лучами отросшие за лето волосы. Гриня смотрит на меня с немым вопросом в глазах, а я даже не могу моргнуть в ответ. Настолько я его люблю сейчас.       Как же он был прав. Как же тяжело нести эту ношу в одиночку. И меня прорывает.       Нет, не на признания, до этой крайности я еще не дошел.       Но я начинаю сбивчиво вываливать на него свои эмоции: как пять лет назад приехал в Питер глупым мальчишкой и стоял здесь, слушая песню с непритязательным названием «Лавстори» — не знаю, из каких подкорок сознания это внезапно всплыло. Как я мечтал однажды тоже с кем-нибудь так же танцевать в розовой рубашке, гулять до утра и просто любить и жить.       — А что тебе сейчас мешает? — спрашивает он, когда я закончил изливать душу.       Мы уже перешли Дворцовый мост и идем по Биржевой площади.       — Сейчас? — непонимающе смотрю на него, думая, что он шутит. Но Гриня абсолютно серьезный.       — Ну да, — он обводит рукой окрестности. — Мы и так с тобой частенько до утра тусим, живем так точно. Если тебе для полного счастья розовой рубашки не хватает, так это дело пяти минут.       Тут он позволяет себе улыбку.       — Ну а любить… — продолжает он. — А как там твоя зимняя любовь, уже всё?       — Нет, — отвожу глаза, делая вид, что из-за солнца. — Это, кажется, навсегда.       Молчу. Он тоже. Но зачем-то добавляю, не успев обдумать:       — Мы, кстати, тут и встретились первый раз. Тогда, пять лет назад, на Дворцовой площади.       Он бросает на меня быстрый нечитаемый взгляд, затем перелезает через парапет и садится на него, лицом к Неве и Эрмитажу. Делаю то же самое.       — Ты никогда не рассказывал, кто это, — тихо говорит он.       Шумно втягиваю носом воздух. Разговор заходит на опасную территорию, причем по моей необдуманной подаче. Как теперь выкручиваться без значимых потерь? Сказать, что не могу рассказать, — предать доверие как друга. Сказать правду — потерять его совсем.       — Это… сложно, — выдавливаю наконец, когда пауза ощутимо затянулась.       — Это нечестно, ты уже в курсе всех моих отношений.       Я поворачиваю к нему лицо и скольжу глазами по его профилю.       — Прости, Гринь. Я обязательно расскажу, но пока не готов.       Он тоже поворачивает ко мне голову. Его взгляд мечется по моим глазам. Карий — голубой — карий. Не могу прочитать, какая погода сейчас в этих серых тучах напротив.       — Мы ведь где-то встречались раньше? До того вечера, когда тебя избили, — внезапно спрашивает он, выбивая из меня весь воздух.       Стыд? Ужас? Трепет? Предвкушение? Всё обрушилось на меня за долю секунды. Начинаю захлебываться в этом потоке эмоций.       — Меня всё не покидает это чувство дежавю, когда я смотрю в твои глаза, — продолжает он, словно и не ждет от меня ответа. — И ты точно знаешь.       Мы продолжаем гляделки еще где-то с полминуты. Он — потому что выжидает, а я просто не могу пошевелиться от волнения. Надо что-то сказать. Облизываю пересохшие губы.       — Да. Виделись.       — Я так и думал, — кивает он словно в подтверждение своих мыслей. — Ну что, куда дальше? По Ваське погуляем или в сторону метро?       Такая резкая смена темы сбивает меня с толку еще сильнее. Почему не стал спрашивать, когда и где мы пересекались? Он о чем-то догадался? Если да, то о чем именно? Если нет, то почему не стал спрашивать подробности?       Голова вот-вот лопнет от всех мыслей, поэтому предлагаю двигать к метро и по домам на сегодня.       Мне определенно надо устаканить всё это.       Сентябрь       С того вечера что-то изменилось. И вроде бы всё как всегда — гулянки, разговоры, игры, но вместе с тем иначе. Словно во всём этом вдруг появился подтекст.       Не исключено, конечно, что я просто сам себя накручиваю.       В понедельник тридцатого числа меня будит настойчивый звонок телефона. Бросаю взгляд на часы — еще почти час до будильника, кому я потребовался в такую рань?       Со стоном разочарования из-за прерванного сна тянусь за смартфоном. На экране «Гриня🐞». Сон тут же сдувает шквалистым ветром.       — Да? — голос хриплый от волнения.       — У тебя сегодня днюха! — вопросительно-обвиняющим тоном врезается в мое сознание голос Грини. — Даже ничего не сказал, вот ты шифровщик!       — Гринь, шесть утра…       — Вот именно! Начни день с благодарности вселенной, что я не позвонил тебе в три ночи, когда зашел в телегу, а там такие новости.       — Ну, новости бывают и поинтереснее.       — Ладно, прощаю твой пессимизм, но исключительно потому, что ты сегодня именинник.       — Я такой в любое утро, если меня будить до рассвета.       — Я дождался первого луча, апелляция аннулируется.       Фыркаю прямо в трубку.       — Засранец.       — Запишу тебя на курсы управления гневом, — смеется он. — Первая сессия сегодня в восемь. Гео скину ближе к вечеру.       Весь день я ловил волны предвкушения грядущего вечера. Не знаю, что он там замышляет, но вряд ли у него получится меня разочаровать. Никто никогда не устраивал для меня Дни Рождения в осознанном возрасте. В школе у меня просто не было настолько близких друзей, а в универе просто не успел их завести.       Около пяти он скинул локацию — один из популярных гастробаров на Рубинштейна. К геометке прилагалось сообщение:       «Можно с компанией. У нас будет групповая сессия. Я заказал столик на пятерых».       Легкая досада царапнула нутро, но я тут же гоню ее прочь. Пожалуй, остаться с ним вдвоем на мой праздник было бы действительно неловко. Для него. Для меня — это предел искушения. Поэтому зову с собой пару коллег и едем на место после работы.       Гриня уже там, сидит с загадочной улыбкой.       — С Днем Рождения! — он обнимает меня на мгновение и сует в руки бумажный сверток. — Подарок. Только открой потом.       Улыбка стала еще хитрее. Заинтриговал.       — Какие-то мутные схемы, — говорю я, пытаясь прощупать содержимое. Что-то мягкое.       Тут он накрывает мои пальцы своими, останавливая и эту пальпацию подарка, и заодно мое сердце. Ну нельзя так резко, Гринь, пожалей влюбленного дурака.       — Тебе понравится, потом посмотришь, — он убирает руку и подмигивает мне.       Скажите, я один вижу двойное дно или оно там действительно есть?       Вечер проходит в болтовне и легком опьянении. Коллеги рассказывают Грине забавные случаи с работы и заодно разбалтывают, что после успешной сдачи крупного проекта летом предложили место в штате с отличной зарплатой для новичка. Гриня смотрит на меня с искренним восхищением, поднимает бокал «за лучшего дизайнера на этой стороне Невы», а потом рассказывает ребятам, как мы познакомились.       — Никогда не думал, что найду друга благодаря наркоманам, — заканчивает он свой рассказ, и они втроем смеются над шуткой.       А у меня от одного слова в груди зияет открытая рана.       «Друга».       Сжимаю челюсть и излишне резко дергаю на себя коктейль. Часть проливается на стол. Гриня бросает на меня внимательный взгляд.       — Ты норм?       — Да, — беру салфетку, чтобы вытереть стол, как повод не смотреть на него. — Выпил лишнего.       — Ну, тебе сегодня разрешается.       Улыбаюсь, но выходит криво.       — Если напьюсь, придется взять подсказку «Помощь друга».       — Друг всегда на связи, — он широко улыбается мне.       Я неблагодарный подонок. Мне стоит дорожить дружбой с ним, ведь это бесконечно больше всего, на что я когда-либо мог рассчитывать. Да и на самом деле я ценю это. Очень.       Но разве можно переделать любимого человека в друга? Я не знаю, как загнать свои чувства в тесные рамки дружбы. А Грине в них комфортно.       В итоге я все-таки напиваюсь. Ощутимо, но не настолько, чтобы вешаться на него. Коллеги обещают отмазать меня до обеда на следующий день, и мы разъезжаемся. Нам с Гриней в один район, я до сих пор снимаю ту хмурую однушку в получасе от него.       Мы поднимаемся в квартиру, и он помогает моим заплетающимся конечностям освободиться от обуви и верхней одежды. Я тут же падаю на кровать, кажется, засыпая еще в полете.       Мне снится, как он нежно водит пальцами по двойнику его тату на моей руке. Хорошо, что это всего лишь сон. Случись такое на самом деле, я бы захотел расщепиться на атомы.              Октябрь       Утро встречает меня глухой болью в затылке и тревожным предчувствием. Насколько позволяет память, прокручиваю в голове вчерашний вечер. И снова это чувство: всё было прекрасно, но… А что это за «но» — непонятно.       Во всяком случае, я, кажется, вел себя вполне прилично для «друга», даже когда Гриня взвалил меня на свое плечо, чтобы помочь выбраться из такси. Так что переживать должно быть не о чем.       Я осторожно поднимаюсь. На работу только к часу, но надо еще успеть ожить к этому времени.       На тумбочке возле кровати лежит подарок от Грини. Я так его и не открыл. Интересно, что там?       Разворачиваю плотную бумагу, и пальцы тонут в розовой ткани.       Это рубашка. Чёртова розовая рубашка.       Я смотрю на нее, не зная, плакать мне или смеяться от такого сюрприза.       Ох, Гриня, что ты со мной делаешь…       Тут же подскакиваю к зеркалу, напрочь забыв про похмелье, и прикидываю к телу рубашку. Она светло-розового оттенка. Оверсайз, как я люблю.       Тут же хватаю телефон и отправляю Грине селфи в зеркале с сообщением:       «Когда на танцы?»       Ответ приходит почти сразу:       «Когда штаны наденешь, пьянь 😂😉»       Я перевожу взгляд на свои ноги. Какой позор… Лучшей иллюстрации к слову «кринж» я не встречал, пожалуй.       Быстро печатаю ответ:       «🙈🙈🙈»       «Мы же можем сделать вид, что этого не было?»       Он отвечает:       «Ты можешь попробовать, но я тебе не дам этого забыть 😂😈»       Мне смешно и стыдно. Но стыдно больше.       «Гринь, правда, сорян, бошка пока не варит».       Минутное молчание, в течение которого я ловлю ежесекундные инфаркты, затем сообщение:       «Да забей. Что как, рубашка понравилась?»       Пишу:       «Шутишь? ДА-ДА-ДА СТО ТЫЩ РАЗ!!! Это ж имба! Спасибо большое 🙃»       Он отвечает:       «Рад».       Я кручу телефон в руках еще какое-то время, но он молчит. Иду собираться на работу. Когда чищу зубы, слышу звук сообщения и бегу в комнату прямо с щеткой в зубах, капая на пол зубной пастой. Это от Грини.       «Забавно, только сейчас дошло: ты мне подарил пластинку, а я тебе рубашку для танцев, собрали комбо 😂»       Щетка летит вслед за каплями зубной пасты. Это издевательство над моим бедным сердцем.       Он просто шутит? Намекает? Проверяет?       Что это значит?       Телефон дрожит в пальцах, по подбородку стекает пена, а я пытаюсь набрать что-то осмысленное.       «У тебя проигрывателя нет для пластинок, полукомбо какое-то получается».       Прочитано. Набирает сообщение.       «Так ты же мне его на НГ подаришь. Да же?😂»       Вот смайлик этот в конце, он зачем? Мне ему верить или предложению до точки?       Сажусь на кровать, напрочь забыв про то, что я собирался умыться. Зубная паста на лице уже начинает засыхать в тянущую корку.       А я лихорадочно соображаю, как мне стоит ответить на его сообщение. Тоже отшутиться? Закинуть удочку с флиртом? Или кинуть «ага» на отвали?       Клавиатура на экране так и висит в нашем открытом чате. Уже пару минут у него отображается, что я «набираю сообщение». Любовь делает из человека идиота.       Была не была.       «Посмотрим на твое поведение».       Нарочно не добавляю эмоджи. Жду.       Прочитал. Вышел из чата. Мое сердце тоже скоро покинет чат. Это ненормально — так переживать из-за простой переписки.       Или не простой… Приходит ответ:       «Смотри-смотри, только имей в виду, это работает и в обратную сторону».       Всё. Ни улыбок, ни чертиков, и как мне надо это понимать?       Диалог вроде как завершен, а я все еще сижу в подвисшем состоянии. Ладно, во всяком случае, он не морозится и не игнорит, так что просто пусть все идет так, как идет.        Через час я готов выходить, осталось найти наушники и надеть напульсник. Теперь я ношу его каждый день. На всякий случай. Потому что Гриня иногда бывает непредсказуемым.        Улыбаясь своим мыслям, на автомате хватаю напульсник с тумбочки у кровати и натягиваю его на запястье.        В голове что-то щелкает.        Почему я надеваю его сейчас, если не снимал вчера?       Следующая догадка уже не щелкает, а бьет под ребра.       Гриня мог снять его?       Тут же всплывает сон — едва уловимое касание на запястье.       Последняя мысль, боюсь, отправит меня сразу в нокаут.       Трясущимися руками открываю галерею на телефоне и зумлю фотку в рубашке, которую отправил Грине.       Я готов лечь на гильотину прямо сейчас.       ОН. ВИДЕЛ. ТАТУ.       Ноябрь       Весь прошлый месяц я морозился от него. Прикрывался завалом на работе. Хотя это была лишь полуправда: после моего перехода в штат на позицию младшего дизайнера на меня действительно навалили реальных проектов. Гриня верит в сказки про дедлайны, ну или делает вид, что верит...       Веду себя как придурок. Абсолютно.       Не ожидал сам от себя, что я такой трус. По-хорошему надо, наверное, прийти и прямо поговорить с ним.       А то так… Он, скорее всего, обо всем догадывается. Я понимаю, что он знает. А он понимает, что я знаю, что он знает.       Вот такая полнейшая дичь, добро пожаловать в мои загоны.       Ближе к шестнадцатому числу он пишет мне — зовет на выходных съездить погулять в Сосновку вместе с Биг Беном. Точнее, формулировка была «Хочу выгулять Беню нормально, а то он совсем затух в этих джунглях».       Животные — запрещенный прием.       Разумеется, я ведусь на это, и в субботу утром мы втроем едем в парк.       — Что-то тебя там реально загоняли, выглядишь уставшим, — говорит он мне. Вот так, абсолютно будничным тоном, словно я действительно был занят по работе.       Внутри все сжимается от этой глупой лжи. Отворачиваюсь к окну со вздохом.       — Уже полегче, — снова ложь. Незаметно — словно в наказание — щипаю себя за ногу через карман джинс.       — Хорошо, а то пропал совсем.       И он начинает просто рассказывать мне какие-то новости из его жизни, которые я пропустил: как кто-то на работе случайно засунул в микроволновку фольгированную упаковку и к ним приезжала пожарка из-за этого; что он научил Беню новым командам «Зайка!» и «Стыд!»; что посмотрел новый сериал «Дандадан» и это полный развал.       Я сначала просто слушал, глядя в окно. Потом повернулся к нему. В конце поездки понимаю, что сижу и улыбаюсь во все тридцать два или сколько их там у меня.       Удивительным образом Грине удалось выдавить эту неловкость между нами. Спасает меня от себя же в очередной раз.       Какой он потрясающий.       Мы гуляем по парку несколько часов, снова болтая обо всем на свете. Беня счастливый носится по запорошенным снегом аллеям и полянкам.       А я вдруг ловлю себя на том, что испытываю невероятную благодать. Именно это дурацкое, почти архаичное чувство.       Все словно так, как и должно быть всегда.       — Слушай, — мы стоим на выходе из парка и ждем Беню, который носится неподалеку. — А где мы все-таки виделись, ну, до того случая зимой?       — Что это ты вдруг вспомнил? — голос предательски подскочил вверх.       — Да просто, ты же говорил, что помнишь меня.       Он поворачивается и заглядывает мне в глаза.       — Скажи?       Беня подбегает к нам наконец, и я наклоняюсь, чтобы застегнуть поводок. Гриня молча ждет.       — Мы пересекались пару раз, — стараюсь говорить небрежно, словно это не имеет для меня огромного смысла. — Оба раза на моей работе, но каждый раз на разной.       — Ого! Так, погоди, ты говорил, что в универе подрабатывал на кассе в кинотеатре и потом доставщиком?       — Ну да, — я поднимаюсь и иду в сторону ворот, Беня меня ведет, и я не делаю попыток его притормозить.       — И там, и там что ли встречались? — раздается из-за спины удивленный голос.       — Ага.       Он обгоняет меня и кладет руку на плечо, останавливая.       — А когда? Где именно?       — Столько времени прошло, какая разница, Гринь? — пожимаю плечами. Его рука крепче сжимает меня.       — Все равно скажи.       Смотрю в серые глаза напротив. Встречаю прямой и упрямый взгляд.       — Первый раз в «Синема Парке» на Дыбенко, — сдаюсь я. — В сентябре двадцатого года. Вы смотрели какой-то ужастик ночью.       — «Мы»? С кем?       — С девушкой какой-то, — надеюсь, он не заметит нотку ревности в моем голосе. — Алина или Алёна, не помню точно.       — А потом?       — А потом два года назад ровно. Я привозил заказ к тебе. Тогда еще Беня выбежал в подъезд, и ты ловил его.       Гриня наконец выпускает мое плечо, и мы продолжаем путь, на этот раз бок о бок.       — Странно, — говорит он, — не могу вспомнить тебя. Но постоянно раньше было чувство дежавю, глядя на тебя.       — Я оба раза был в маске, так что всё, что ты мог бы запомнить, — это мои глаза.       Он качает головой.       — Это не просто про цвет глаз.       — Обычно так люди меня и запоминают.       — Но ты — это не только необычная мутация. Я не об этом.       — А о чём?       Он прикусывает нижнюю губу, раздумывая какое-то время.       — Про присутствие. Помнишь, когда я встретил тебя во дворе, было темно. И в следующие несколько раз при встрече я не приглядывался к твоим глазам. Но вот это ощущение присутствия было еще с первого дня.        Да, Гринь. Потому что я всегда был рядом. Присутствовал в твоей жизни серой тенью.        — А у тебя такого не было? — спрашивает он, не дождавшись моих комментариев.        Поднимаю на него взгляд.        — Было, Гриня. С самой первой встречи.              Декабрь       Я решаю рассказать ему обо всем. Пусть это может все разрушить. Нашу передружбу, недолюбовь. Тем более, он всяко о чем-то догадывается. Он видел мое тату. Знает, что я помню в мельчайших подробностях наши предыдущие встречи. Чувствует, что я был в его жизни и до официального знакомства.        Он заслуживает правды.        Да и он сам год назад сказал мне, что каждый человек имеет право знать, что его любят.        Я хочу, чтоб и он знал. От меня, лично.       То, что его любит мало того, что парень, так еще и повернутый на нем сталкер — это уже другой вопрос. Решаю, что буду решать проблемы по мере их поступления. Но внутренне готовлюсь к самому паршивому исходу. Хуже, чем было, уже точно не станет. Просто я останусь один и без надежды и с разбитым сердцем. Хотя нет, разлюбить его он меня не сможет заставить, что бы ни сделал.        Решено. Расскажу ему всё, а там пусть решает, что делать с этой информацией.       Однако Гриня словно что-то почувствовал и несколько недель обламывал меня со встречей. А исповедаться по Дискорду — что-то на грани сюра.       Мы виделись несколько раз, но как-то всё смазано и неловко. Не в той обстановке, чтобы выкладывать свои грешки как на духу.       Вспоминаю его слова. Момент либо есть, либо уже упущен.       Пока что я его только упускаю.       За неделю до Нового года он звонит мне под вечер.       — Ты уже решил, где будешь отмечать? — раздается в динамике его бодрый голос.       — Нет. Либо дома один, как всегда, либо с коллегами — звали к себе отмечать.       — Какие коллеги, это вообще-то был риторический вопрос! Жду тебя у себя тридцать первого, и захвати мой патефон.       — Ваш патефон, ваше высокоблагородие, остался в прошлом веке вместе с вашей молодостью, судя по всему. Но если ты настаиваешь на ретро-пати, я могу завернуть в газету банку шпрот.       — Шпроты — это вышка, обязательно бери! — подхватывает он.        — Ты издеваешься?        — Вот сейчас как раз ни капли. Но моя виниловая пластинка ждет свой проигрыватель, а я тебя. Так что будь добр, не разочаровывай нас.        — Похоже, Беня один будет страдать в одиночестве, — шучу я.       — За него не переживай, у него новая игрушка, до марта он будет занят.        Все-таки ему удается меня рассмешить.        Значит, к нему на Новый год. Испортить праздник своим признанием или нет?       У меня так давно не было нормального вечера в этот день. Можно провести его вместе с Гриней, а рассказать обо всем уже потом…       Так, всю неделю я маринуюсь в этих метаниях. В итоге решил действовать по обстоятельствам. Да, я опять всё спускаю на тормозах, прости меня, Гринь, что я такой слабак. Зато теперь без всяких конспираций в виде напульсников и пластырей на запястье.       Тридцать первого я надеваю розовую рубашку, подаренную им на мой ДР, беру проигрыватель — разумеется, я давно заказал его, и еду к Грине.       — Ха, я так и думал, что ты будешь в ней! — ухмыляется он, когда я снимаю пальто.       — Похоже, без танцев не обойтись теперь. Держи, с Новым годом тебя! — протягиваю ему коробку с его патефоном. — Прости, что без обертки, интриги из подарка нет.       — Вот ты лентяй, мог хотя бы бантик прицепить, — ворчит он, но вид очень довольный.       Следующий час мы разбираемся с его новым гаджетом, и ближе к десяти нам даже удается запустить пластинку Bad Omens, подаренную мной летом.       Под их баллады мы накрываем стол, раскладываем салаты и горячее из доставки. Потому что заморачиваться на Новый год с готовкой никто из нас не собирался.       — А где обещанные танцы, рубашку зачем надел? — спрашивает он, когда мы садимся есть.       — Под твой депрессняк на этой рубашке только вешаться.       — Ты просто ничего не понимаешь в хорошей музыке.       — Но-но-но! — осаждаю его. — Вообще-то музыкальный вкус — вещь интимная, тут как с ориентацией: можно только принять и простить.       — А ты, значит, из музыкальных меньшинств, — смеется он.       — Не только музыкальных, — вырывается у меня прежде, чем я успел подумать. Ну вот и обстоятельства подъехали.       Я замираю, ожидая его реакции на мой внезапный каминг-аут.       Но Гриня и бровью не ведет. Даже взгляд не дрогнул. Протягивает мне открытую бутылку пива (ну вот такой Новый год у нас) и говорит:       — Тогда понимаю и прощаю. Давай, — он поднимает свою бутылку, чтобы чокнуться, — за старый год.       Мы выпиваем, но жидкость еле лезет мне в горло. Я понимаю, что более подходящего момента уже не будет.       — Не торопись прощать.       — Почему? — он вскидывает на меня спокойный взгляд.       Давай, скажи ему. Скажи.       — Я… — Голос решил подвести меня в самом начале монолога, а все слова словно потеряли свои буквы. — Я следил за тобой.       Сбивчиво рассказываю ему, как узнал его имя, нашел в соцсетях, потом наблюдал за ним во дворе. Говорю обо всем, кроме главной причины всего этого безумия.       Он внимательно слушает, но лицо не выражает вообще ничего. За весь мой рассказ он разве что только моргнул несколько раз.       А у меня внутри иссушенное русло реки, сижу и жду грозового шторма.       Закончив говорить, я припадаю к горлышку и в несколько глотков выпиваю половину бутылки. Это немного помогает успокоиться.       — Я предполагал нечто подобное, — наконец произносит Гриня.       Голос ровный, но я замечаю, как он чуть крепче сжимает бутылку в руке. Ни злости, ни обвинений, но в его глазах читается серьезность, от которой мне становится не по себе.       — Знаешь, когда я окончательно сложил пазл — твое тату, те оговорки про кинотеатр, твои странные исчезновения… Я, честно говоря, сначала немного выпал, — он усмехается уголком губ, но взгляд остается цепким. — Даже испугался на секунду. Звучит-то это как завязка для триллера.       От его слов меня словно окатывает ледяной водой. Я опускаю глаза на столешницу, готовый прямо сейчас провалиться сквозь землю или выйти в окно, лишь бы не видеть разочарования на его лице.       — Но потом, — продолжает он уже мягче, заставляя меня снова поднять взгляд. — Потом я начал вспоминать. Наш разговор в баре. Тот вечер зимой, когда ты сидел избитый на качелях и говорил про свою «неправильную» любовь. Я понял, что ты ведь ни разу не перешел черту. Ты ничего не требовал. Ты просто… был рядом.       Я шумно сглатываю, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как сердце отбивает барабанную партию не хуже любых уличных музыкантов.       — Помнишь, я говорил про ощущение присутствия? Дежавю после нашего знакомства, — Гриня чуть подается вперед, опираясь локтями о стол. — Я вдруг поймал себя на мысли, что меня это не отталкивает, когда я понял, что у меня был тайный наблюдатель. Точнее, когда понял, что это ты. Я ведь сам потом начал искать поводы для встреч. Сам звонил, сам тащил тебя на залив, на фесты. Потому что с тобой мне впервые за долгое время стало не всё равно, кто находится рядом со мной.       — И… это всё? — хрипло спрашиваю я. Грозовой шторм внутри превращается в звенящую, оглушительную надежду.        — Нет, не все, — он встает, а у меня внутри в сотый раз за последний час переворачиваются все внутренности.        Он берет свой телефон и наушники и садится обратно.       — До курантов еще пять минут, но лучше отдам тебе подарок сейчас, — он протягивает мне один наушник, второй надевает сам. Включает песню и поднимает на меня глаза.       В этом мире столько книг       О любви и нелюбви,       И если вдруг вопрос возник,       Ответы кроются внутри.       Он кладет руку на стол, рядом с моими сцепленными в замок пальцами.       Но не всегда бывает так,       Как написано пером.       Есть истории такие,       Что их читают лишь вдвоём.       Он мягко перехватывает мою левую руку и отодвигает манжет, раскрывая мою-его татуировку. Чувствую, как дрогнула нижняя губа.       Я хочу танцевать с тобой       На фоне моря и красивых скал,       Запах эвкалипта и голос твой —       Прекрасный сон, в который я попал.       Он ведет пальцами по линиям рисунка на запястье.       Я хочу танцевать с тобой       На фоне моря и красивых скал,       Запах эвкалипта и голос твой       Прекрасный сон, в который я попал.       Его ладонь накрывает мои, заставляя разжать сплетенные пальцы.       Нужно вырастить сады,       Построить дом, родить детей.       И для многих этот путь       Самый верный из путей.       Он тянет меня за руку, мы встаем из-за стола.       А жизнь как парус на ветру,       Качает либо вдруг перевернёт.       А я планирую любить,       Пока штормит и дождь идёт.        Он кладет мои руки себе на плечи и обнимает за талию, притягивая к себе.               Я хочу танцевать с тобой       На фоне моря и красивых скал,       Запах эвкалипта и голос твой       Прекрасный сон, в который я попал.              Я застываю на секунду, а затем обвиваю руками его шею, утыкаясь носом в ключицу.               Я хочу танцевать с тобой       На фоне моря и красивых скал,       Запах эвкалипта и голос твой       Прекрасный сон, в который я попал.              Мы медленно раскачиваемся из стороны в сторону, как парочки на медляках в клубах.               Я хочу танцевать с тобой       На фоне моря и красивых скал,       Запах эвкалипта и голос твой       Прекрасный сон, в который я попал.       За окном с треском начали расцветать первые новогодние фейерверки. Такие же и в моем сердце сейчас.        Гриня чуть отстраняется и берет мое лицо в ладони.        — С Новым годом, Лёшка.        А затем целует меня. И я наконец узнаю, что значит падать в небо.        — Я тоже хочу танцевать с тобой на фоне моря и красивых скал, — шепчу ему в губы.        — Поедешь со мной во Владивосток летом?       — Поеду.        — Значит, станцуем.        — Уже можно говорить, что я тебя люблю?        — Уже давно, дурачок.        — Я люблю тебя, Гринь.        — И я тебя, Лёшка.               Говорят, кто умеет ждать — получает всё.       Но иногда и судьбе нужен небольшой пинок.