Способен понимать

Как будто бы Нагито вообще был способен понимать? Хаджимэ вздохнул с тяжестью бытия, — впрочем, так оно и было, — после чего опустошённо посмотрел на молчащего Нагито. Тот после симуляции стал поспокойнее и не ошарашивал нескончаемым потоком истерии по отчаянию и надежде. Вроде бы и существенный плюс: никто не жужжит по осточертевшей идеологии мёртвой — туда ей и дорога, Хаджимэ богохульно надеялся, что её там жарят на самом жёстком огне по христианской вере, — Джунко, никто не сходит с ума и не ловит стабильный приход от эйфории. Непонятно, то ли Нагито специфичный человек и испытывает удовольствие от всего этого бреда, то ли он просто ненормальный. Второе. Разум шептал «второе». Как будто Хаджимэ лучше, ага. Он и сам свои скелеты подпирал хлипкой гнилой доской, приставленной к шкафу, и каждый раз она жалобно трещала — сколько ещё я продержусь, м? — грозилась, наверное, выпустить все уродливые секреты наружу. Изуру в черепе не внушал доверия, когда отголоском во снах говорил, что он давно заперт внутри сознания Хаджимэ и не сможет сбежать. Чушь, ложь и глупая провокация. Да и был ли в этом всём какой-либо смысл, если мучило беспричинное желание то ли на табуретку встать с верёвкой, то ли разнести всё вокруг на жалкие куски? Проблемы с агрессией за собой Хаджимэ никогда не замечал, он мог злиться, психовать, раздражаться, что свойственно людям, но чтобы ярость затапливала рёбра и проникала шипами в лёгкие, поднимая кипяток, горящий чёрным пламенем, — никогда. Он боялся однажды потерять контроль. Боялся причинить вред кому-нибудь, особенно Нагито, который не умел вовремя захлопнуть рот и не отсвечивать. Он вился вокруг на регулярной основе и примелькался настолько, что уже не вызывал дискомфорт нахождением рядом. Хаджимэ всё равно ярко помнил это безумие и унижения в симуляции. Какой сюрприз: милый парень, который подал ему руку и помог, оказался совершенно невменяемым. Они настрадались прилично впоследствии, когда каждый раз оказывались в шаге от смерти. И всё же… Как будто Нагито был способен понимать такие элементарные вещи, которые не должны объяснять в их возрасте. Восемнадцать лет прожил на этом свете и не знал, как себя вести в обществе. В общем, претензий к нему накопилось с горкой, но озвучивать их Хаджимэ совсем не хотел: во-первых, потихоньку забывалось, во-вторых, сам не в белом пальто, в-третьих, — тот самый последний скелет в шкафу, от которого не было спасения. Нагито апатично сказал: — Я не оставил идею отчаяния и надежды. Хаджимэ как можно спокойнее ответил: — Это бессмысленно. Ты же не такой человек, который до победного будет поддерживать идею Джунко. — Что ты вообще знаешь? — огрызнулся Нагито, будучи в отвратительном настроении. Оно менялось слишком стремительно. Ещё вчера он заигрывал и смущал, позавчера воодушевлённо вещал о том, что у него всё лучше получается управлять рукой, а сегодня готов в глотку вцепиться и безжалостно выдрать трахею. То ли действительно не понимал, что ведёт себя странно, то ли просто игнорировал и не жаловался. Хаджимэ ведь мог помочь не только с физическими проблемами, но и с ментальными. Лоботомию делать не будет… А вот навыки психотерапевта вполне сошли бы. Только откуда у Изуру, чей эмоциональный интеллект где-то между камнем и кустарником, знал о всех деталях в лечении людей? Интересно выходило. — Я видел тебя разным человеком, — вновь терпеливо пояснил Хаджимэ. — И в симуляции, и когда доставал тебя из комы, и сейчас. Я знаю, что ты не стал бы. — Нет, ты меня не знаешь, — Нагито закатил глаза и вдруг поник совсем. Он не способен понимать. — Я не понимаю, почему ты цепляешься за это? Пожевав губу, Нагито осторожно ответил: — Потому что это проще. — В чём? — Боже, Хаджимэ, ты слишком приставучий. — Я пытаюсь тебя понять. — Зачем? Хаджимэ потёр горящие веки. Напряжение нарастало. В комнате отдыха они были одни, полумрак давил и подталкивал к глупостям и импульсивным решениям. — Потому что не смог сделать это в симуляции, и в итоге ты самоубился. — Было неприятно, — кривая ухмылка поползла по губам Нагито. — Спасибо за честную оценку, — съязвил он. — Я не хочу, чтобы это повторилось и здесь… по-настоящему, знаешь? — Ты думаешь, я склонен к самоубийству? — Иначе я бы не говорил. — То есть, тебя замучила бы совесть? — интерпретировал по-своему Нагито и театрально ужаснулся. — Она у тебя есть. Потрясающе. — Кто бы говорил. — Ты невыносим, — Нагито слабо улыбнулся и просиял взглядом. — Взаимно. — Это проще, понимаешь? Я привык к этому и жил с этим долгое время… бесчинствовал и разрушал мир, и я так привык, что не хочу вылезать из подобного мировоззрения. Сейчас я против насилия в чью-либо сторону, но… — Противоречие, — прервал Хаджимэ и, проморгавшись, повернул голову в сторону окна. — Идеология отчаяния и надежды изначально предполагает насилие, которые мы несли в массы. Ты падаешь на такое дно, из которого не выбраться. Это обязательное условие. — Я на дне, — Нагито комично лёг на пол и раскинул руки. — И надежда меня спасает. — В таком случае это не идеология Джунко. — Да пусть она проклята будет, — Нагито снизу сжал зубы, из-за чего желваки заходили под тонкой кожей. — Мне без разницы, что она там придумала и чем заразила нас, это прошло и ладно! Это мой смысл жизни — надеяться, даже если не на что и не на кого. Если ты отнимаешь у меня эту веру, то я в принципе не захочу существовать. Хаджимэ мог бы включить святого и сказать нечто вроде: «О мёртвых либо хорошо, либо никак». Но тут он был согласен полностью с Нагито. — Не у всех есть смысл жизни, — Хаджимэ сполз с дивана и сел подле, вытягивая ноги. — У меня его нет. И я как-то живу. Я не попрекаю тебя в том, какой путь ты избрал, никто из нас не святой. Но всё же это губительно. Нагито приподнял голову, осыпая себя водопадом из отросших волос, и с проникновенностью заглянул в разноцветные глаза Хаджимэ. Он несколько секунд молчал, явно собираясь с мыслями, после чего едва слышно сказал: — И ради чего мне жить? — Я не знаю. Честность в голосе подтолкнула Нагито к быстрому нервному ответу: — Ну так придумай. — Я не знаю! — Тогда нечего затирать мне про это, — Нагито ловко приподнялся на локтях и сел, смотря в сторону. — Ты хочешь отобрать у меня последнее, ради чего я живу. — Да как ты не понимаешь, — Хаджимэ обречённо поджал губы. Как будто бы он способен понимать… — Ты прав. Я не понимаю, что ты от меня хочешь. — Нагито встал на колени и подполз к уставшему Хаджимэ. — У нас всегда сложности были с этим. — Живи ради меня, — внезапно выдал Хаджимэ и, не испугавшись своего порыва, не отводя пристального, пугающе открытого взгляда с Нагито, добавил: — А я буду ради тебя. — Очень странный способ признания, — Нагито смущённо улыбнулся и неловко уткнулся лицом в плечо Хаджимэ, который тут же обвил его обеими руками. — Очень. — Я знаю. Всё же способен понимать.