Aeternum Paradisium

Я существовал шесть тысяч четыреста семнадцать лет. В масштабах вечности - ничтожно мало. Серафим, вот только - только получивший право голоса на Малых Советах, всё ещё слишком горячий, слишком порывистый, по мнению старших. Коё-сан как-то говорила, что в огне внутри меня больше человеческого, нежели божественного. Судя по её голосу, в нём не было осуждения, только лишь малая доля предупреждения. Но я не слушал. Мне нравилось гореть. В тот злополучный день — в прочем, в раю не бывает дней, есть лишь бесконечное «сейчас», которые мы договорились измерять по вращениям Земли, чтобы от однообразия и вечности не начать сходить с ума — меня отправили патрулировать Границу. Как обычно, рутинное поручение для молодого Серафима. Никто к Границе не рвётся по своей воле. Там холодно. И пахнет чем-то, чему в нашем языке нет названия, потому что в Раю это «что-то» запрещено даже как концепция. Позже, уже на Земле, я узнаю ещё слова, такие как «озон», «страх». Смерть. Граница пролегала по кромке реальности тонкой серебристой линией, отделяющей Эдемские сады от пустоты, в которой плавали осколки других различных миров. Говорили, что дальше, за пустотой, начинается Ад, но я там никогда ещё не был. Никто из живущих там не был. У нас у всех вообще было смутное представление об Аде — что-то вроде детской страшилки, которой пугают, неоперившихся Херувимов: «Не задавай глупых вопросов, а то упадёшь.» Упадёшь. Мда. Мы же ведь не падаем. У нас есть для этого крылья. Мои шесть крыльев в тот день горели особенно ярко. Я помню, как Коё поправляла перья у основания — жест практически что материнский, хотя никаких матерей у Серафимов нет и быть не может. Мы созданы — не рождены. Может, поэтому я так болезненно реагировал на любые прикосновения? Потому что они не были изначально предусмотрены конструкцией? — Ты опять летишь слишком быстро, — сказала она, вздохнув, с колокольчиком тревоги в голосе. — Чуя, Граница — это тебе не полигон какой-нибудь. Сколько я уже тебе говорила об этом? Там не с кем соревноваться в скорости. — Скучно-о, — ответил я, нетерпеливо поведя плечами. Крылья за спиной дрогнули, переливаясь ало-золотистым свечением. — Мори сказал, что это просто осмотр, что там может случиться? — Ничего, — Коё отпустила моё крыло и отступила на шаг. Она всегда была безупречно красива — высокая, статная, с волосами цвета закатного неба, и с застывшей на тысячелетия печалью в глазах. Сейчас же, эта печаль становилась всё глубже. — Именно это меня и пугает. Я не придал равного значения её словам. Расправил крылья, ловя потоки энергии и спрыгнул в пустоту. Полёт — вот единственное, что по-настоящему имело смысл. Когда ты рассекаешь пространство, оставляя за собой светящийся след, когда ветер (мы называли его «дыханием Творца») свистит в перьях, ты забываешь о том, что ты винтик в небесной иерархии. Просто существуешь. Просто горишь. Граница встретила меня тишиной. Она всегда была тихой — слишком неестественно тихой. Аж тошнило. Серебристая линия пульсировала в такт моему сердцебиению (что сказать, у Серафимов есть сердца, хотя кровь в них не красная, а цвета чистого золота, жидкий свет, если говорить прямо). Я завис в нескольких метрах от неё, вытянул руку, проверяя целостность. Вроде никаких разрывов, трещин и истончений. Мори будет доволен. Мори он всегда доволен, когда всё идёт по его планам. Архангел - стратег, правая рука — нет, не так. Правая рука подразумевает, что у Творца есть левая. Мори — это голос, который интерпретирует волю. И, я начинал последнее столетие подозревать, что слишком он уж часто стал завышать свои права. Я провёл у Границы около часа по Земному времени (мы не чувствуем времени, но нас всех заставляют учить Земные мерки, потому что «Человечество — проект особой важности, и мы должны его понимать»). Ничего не происходило. Я уже собирался возвращаться, когда заметил это. За серебристой линией кто-то стоял. Сначала я подумал, что это галлюцинация. Граница всегда искажает восприятие, и это считается нормой. Но фигура так и не исчезла. Она была тёмной, как смоль — нет, не чёрной, а скорее… отсутствующей. Как будто кто-то взял и вырезал кусок реальности ножницами, а в образовавшуюся дыру хлынула пустота. Контуры человеческие (Человеческие? Здесь?), но пропорции чуть смещены — слишком длинные руки, слишком острые плечи, голова чуть наклонена на бок, как у птицы какой-нибудь. Я должен был немедленно сообщить. Должен был отлететь на безопасное расстояние, и вызвать подкрепление Властей. Должен был, мать его, хотя бы испугаться. Но вместо этого как вы думаете? Я подлетел ближе. — Эй, — сказал я, и голос прозвучал слишком громко в вязкой тишине. — Ты кто? Фигура противно шевельнулась. Послышался звук — низкий, вибрирующий, похожий чем-то на смех, пропущенный через испорченный музыкальный инструмент. — Ох, надо же, — произнёс голос, и от этого голоса у меня завибрировали перья. — Ангел. Настоящий, при чём. А я то думал, вы там уже все вымерли от скуки. Он вышел из-за линии. Нет, не так. Он буквально просочился. Граница не должна была пропускать — она была настроена только на божественные эманации, и любое существо без благословения должно было сгореть при попытке пересечения. А он, блять, прошёл через неё, как сквозь дым, и встал напротив меня, засунув руки в карманы длинного, тёмного пальто (Почему на нём человеческая одежда? Почему пальто? Мы же ведь на Границе миров, здесь не холодно и не жарко, здесь никак). Лицо у него было… странное. Молодое, слишком молодое для того, что я чувствовал, исходящим из него. Тёмные волосы, растрёпанные, и явно не ухоженные добрых лет триста. Глаза — цвета крепко заваренного чая, тёмно-карие, почти чёрные, и в них плясали искорки, которые не имели отношения к свету. На губах — мягкая, ленивая и совершенно неуместная в данной ситуации улыбка. И эта его поза — вся расслабленная, будто он тут хозяин, а я так, знаете, в гости к нему зашёл без приглашения. — Ну? — он наклонил голову в другую сторону, рассматривая меня, словно диковинную бабочку. — Я ответил на твой вопрос. Теперь твоя очередь. Кто ты? Кроме очевидного «Серафим, шесть крыльев, ранг допуска — четвёртый, срок службы — шесть тысяч с копейками». Я моргнул. Что..? Он знал мой ранг. Он знал срок службы. Это было… невозможно. Информация о небесной иерархии была закрыта, особенно от… Что, чёрт возьми, происходит? — Ты демон, — выдохнул я, констатируя очевидный факт. Он в тот момент просиял так, будто бы я сделал ему лучший комплимент в его существовании. — Бинго! С первого раза. Обычно, мне приходится вечно представляться самому, а это та-ак утомительно. — он театрально поклонился, не вынимая рук из карманов. — Осаму Дазай. Демон. Не совсем высший, но и не низший, среднячок. Специализация — … — он задумался, прищурившись, и его улыбка стала шире. — Скажем так, я занимаюсь тем, что нахожу слабые места в идеально отлаженных системах. — Ты нарушил Границу, — сказал я и мои крылья сами собой расправились, принимая боевую позицию. Золотая кровь быстрее потекла по венам. — Это же казус. Ты хочешь войны, демоническое отродье? — Войны? — он рассмеялся. Смех у него был неприятный — не злой, конечно, но слишком странный. — Война подразумевает то, что две стороны чего-то хотят друг от друга. Ад ничего не хочет от Рая. Нам и так неплохо. А вот что ты хочешь, Серафим Чуя Накахара, патрулирующий Границу в полном одиночестве, так это чтобы что нибудь наконец да и произошло?… Он знал моё имя. — Откуда?.. — начал я, но меня перебили: — У тебя всё на лице написано. Вы, Ангелы, такие забавные — думаете, что эмоции можно скрыть за сиянием. Но сияние — это ведь всего лишь свет. А тени видят то, что под светом. Он шагнул ближе. Я должен был отступить. Я не отступил. От него пахло. Вот что было самым странным. В Раю нет запахов, вернее, они есть, но все искусственные, созданные специально, чтобы мы могли понимать Земные реалии (роза, ладан, свежеиспечённый хлеб — стандартный набор для тренировок). От него пахло иначе. Чем-то острым, с ноткой сильной горечи, и ещё — звёздной пылью? Я не знал, что такое звёздная пыль. Но слово само всплыло в голове. И ещё пеплом. Как будто бы он только что постоял у огромного костра. — Хм, ты не боишься, — сказал Дазай, и в его голосе прорезалось что-то, чего я не мог распознать. — Это интересно. Большинство твоих собратьев при виде меня либо атакуют, либо бегут начальству докладывать. А ты тут стоишь как истукан и смотришь. Что ты видишь, Чуя? Он впервые произнёс моё имя без фамилии, и от этого по позвоночнику пробежала дрожь. Неприятная? Нет. — Я перед собой сейчас вижу только нарушителя, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вижу демона, который пересёк Границу без разрешения. Вижу угрозу. Понял? — Ах ты врунишка, — сказал он ласково. — Ты сейчас видишь то, чего не видел никогда. И тебе любопытно, так ведь? А любопытство, знаешь ли, это первый шаг… — он замолчал и приблизился ещё. Теперь нас разделяло расстояние вытянутой руки. Я чувствовал тепло его тела — у демонов есть тепло? — и этот странный горьковатый запах. — Первый шаг к чему, как ты думаешь? — К познанию, — ответил я машинально. Я не знаю, почему я это сказал. Это было глупо, нелогично, и вообще, противоречило всем протоколам, которые вбивали в меня столетиями. Дазай моргнул. Впервые за весь разговор его улыбка дрогнула — не исчезла, но стала кардинально другой. Более живой, что-ли… — О, — выдохнул он. — Ты действительно интересный. А потом он протянул руку и коснулся одного из моих крыльев. Я не успел среагировать. Ни один демон не должен был иметь возможности коснуться Серафима без вреда для себя — божественная сущность сжигает нечистое. Но Дазай так и не сгорал. Его длинные, бледные пальцы, с аккуратными ногтями, какие бывают у аристократов на старых картинах (откуда я знаю про картины? С тренировок по Земной культуре, очевидно) — провели по кромке махового пера, и я почувствовал то, чего никогда не чувствовал. Это было похоже на удар молнией. Или погружением в ледяную воду. Или на… я не знал, как это выразить словами в данный момент. У меня не было референсов для этого ощущения. Оно шло от крыла — вниз, к лопаткам, потом в грудь, в живот, куда-то глубже… Золотая кровь закипела. Дыхание перехватило. Я дёрнулся разок, но не отстранился. — Ты что делаешь?.. — прошептал я. — Теорию одну проверяю, — ответил Дазай. Его голос стал тише. Намного тише… — Знаешь, у нас в Аду ходит легенда. Что где-то в Раю есть Серафим, созданный не только из света, но и из тьмы. Что в основе его — не послушание, в разрушение. Что он — оружие, которое небо создало и испугалось своего создания. Я думал, это просто байки для младших демонов. Так вот ты какой… Его пальцы всё ещё касались моего пера. Я должен был оттолкнуть его. Ударить. Закричать. Да всё что душе угодно. Но я не сделал ни-че-го. — Я — обычный Серафим, — выдохнул я, и собственный голос уже казался мне словно чужим. — Обычные Ангелы сгорают от моего прикосновения, а Серафимы получают ожоги, — усмехнулся Дазай. — А ты — нет. Твои перья впитывают мою сущность, словно сама Земля впитывает воду. Ты чувствуешь это, Чуя? Вот это тепло внизу живота? Это жжение под кожей? Это — я. Частица меня. Она уже внутри тебя. Я резко отдёрнулся, едва не порвав перья. Дазай не стал меня удерживать. Он просто стоял и смотрел, как я прижимаю руку к груди, пытаясь унять бешеное сердцебиение. В животе действительно разливалось инородное тепло. Но почему-то даже не неприятное. — Уходи, — сказал я. Голос дрожал. — Сию же секунду. Иначе я вызову Властей… — Вызовешь? — Дазай выгнул бровь. — И что же такого ты им скажешь? Что стоял и разговаривал с демоном десять минут, вместо того, чтобы поднять тревогу? Что позволил ему коснуться тебя? Что тебе… — он понизил голос до шёпота. — …понравилось? — Не понравилось! — Эх, опять врёшь, — он вздохнул, почти что по-человечески. — Ладно, так уж и быть, я уйду. Не хочу создавать тебе проблем. Пока. Развернувшись, он направился обратно к Границе. Я смотрел на его спину, его растрёпанные волосы, на то, как он двигается — слишком неестественно плавно и текуче для существа из плоти и крови (а есть ли в нём вообще плоть и кровь? Или он просто сгусток тьмы, притворяющийся гуманоидом?). У самого края он обернулся. — Знаешь, почему меня так заинтересовала легенда о тебе? — теперь его улыбка была другой. Грустноватой. — Потому что когда то давно, я тоже был создан из света. Я был одним из вас. Очень и очень давно. А потом я упал. И знаешь, что я понял за все эти тысячелетия в Аду? Падение — это даже не наказание. Падение равно освобождению. Когда-нибудь ты поймёшь. Он шагнул за Границу и исчез. Я остался один. Тишина давила на барабанные перепонки. В животе всё ещё тлело странное тепло. Перья в том месте, где он коснулся, всё ещё топорщились, и я не мог их заставить лечь обратно. Я провёл по ним ладонью — они были тёплыми. Нет, горяченькими. И пахли. Теперь я знал этот запах. Звёздная пыль и пепел. Я вернулся в Рай только спустя два часа по Земному времени. Мне ещё нужно было прийти в себя. Нужно было всё обдумать, и понять, что с этим всем делать. Докладывать? Но что именно докладывать, вот в чём вопрос? «Архангел Мори, я свиделся с демоном, и он коснулся меня, и я не сгорел, и мне… мне понравилось»? Меня точно отстранят от патрулирования. Запрут в Садах. И будут изучать как подопытного Херувима. А ещё хуже — могут изгнать меня к чертям. Нет. Нет, конечно же, я не мог этого допустить! Я совру. Скажу, что ничего не было. Просто осмотр. Никаких нарушений. Никаких демонов. Никакого Дазая. Спокойно. Коё ждала меня у врат. Её лицо было побледневшим, и, когда она увидела меня, в глазах мелькнуло облегчение — как падающая звёзда, очень похоже. — Ты задержался, — сказала она, и её руки тут же легли мне на плечи проверяя, цел ли я. — А я уже думала лететь за тобой. — Всё в порядке, — ответил я, специально избегая её взгляда. — Просто… задумался, заплутал… — Задумался? — она недоверчиво прищурилась. — Чуя, ты же ведь никогда не задумываешься. Ты сначала действуешь, а потом уже только думаешь. Что случилось? Всё хорошо? — Ничего, — бросил я напоследок поспешно. — Устал просто. Пойду, пожалуй, к себе. Я высвободился из её хватки и направился в свою келью. Спиной, я всё ещё чувствовал её взгляд, будто прожигающий насквозь. Коё будто бы видела больше, чем говорила. И это пугало. Келья Серафима — это не комната в человеческом понимании. Это так называемое пространство, которое подстраивается под твоё внутреннее состояние. Обычно, моя келья была заполнена светом и теплом — ярко-позолоченные эфирные стены, мерцающие огоньки сверху, ещё и лёгкий ветерок, пахнущий розами (стандартный набор, да). В этот раз что-то пошло не так. Когда я вошёл, стены были тёмными. Не чёрными, а скорее тёмно-серыми, серебристого оттенка. Сверху летало что-то наподобие грозовых облаков. Огоньки мигали. Ветер был холодным… И пахло не розами. Пахло пеплом. Я сел на свою воздушную лежанку (мы не спим, но иногда медитируем), обхватил колени руками, и уставился в одну точку. Его лицо постоянно стояло перед глазами. Голос звенел в ушах. «Падение равно освобождению». Что за чушь. Демоническая пропаганда. Красивые слова, которыми искушают слабых. Я — не слабый. Я — Серафим, мать вашу. Шесть крыльев. Ранг допуска — четвёртый. Шесть тысяч четыреста семнадцать лет. Я часть небесной иерархии, и я не предам её ради… Ради чего? Ради этого демона с этой похотливой улыбкой? Я сжал кулаки. Тепло внизу живота всё ещё не проходило. Оно пульсировало, словно второе сердце, как что-то чужое, что он оставил во мне. Частица себя, как он сказал. Я попытался выжечь её своей божественной сущностью — направил поток света в то место, где гнездилось это самое тепло. И оно стало только сильнее из-за этого. — Проклятье, — прошептал я, и слово это прозвучало чуждо в стенах моей кельи. Мы не ругаемся в Раю. Нечем. Но это слово я слышал на тренировках по Земной культуре и оно к данной ситуации показалось естественно подходящим. Я лёг на спину, раскинул крылья, и закрыл глаза. Завтра новый день. Точнее, новый цикл. Я это всё к чертям забуду. Сделаю вид, что ничего не было. Это просто временная слабость, помутнение, ну или, как люди говорят — сбой в программе. Я не буду больше думать о нём. Не буду вспоминать его голос. Не буду прокручивать в голове его слова. «Ты видишь то, чего не видел никогда. И тебе любопытно, так ведь?» Любопытство — грех. Но грех — это человеческая концепция, а не ангельская. У нас нет грехов, у нас есть нарушения протокола. И формально, я не нарушил ни одного. Я не переходил Границу, не вступал в сговор с врагом, не разглашал тайны Рая. Я просто слушал, и позволял слушать себя. И чувствовал. Чувствовать же ведь не запрещено, да? Чувствовать — это наше предназначение. Мы созданы, чтобы любить Творца и все его творения. Я люблю Творца. Я люблю творения. Я… Я не люблю демонов. Я не могу любить демона. Это невозможно. Я снова резко сел. В голове всё гудело. Крылья за спиной распахнулись во все стороны, задевая эфирные завесы, и по келье пронёсся порыв ветра. Огоньки под потолком испуганно заметались во все стороны. Запах пепла усилился. Что он там сказал в конце? «Я тоже когда-то был создан из света». Это ложь. Демоны лгут. Это их природа. Они не были ангелами — это просто красивая сказка для запутавшихся. Никто не падает. И никто никогда не уходит. Мы — совершенные создания в совершенной системе. И если система идеальна, никто не захочет её покинуть. Никто не захочет свободы. Свобода. Ещё одно слово, которое я не должен был знать. На тренировках по Земной культуре нам рассказывали, что люди ценят свободу превыше всего в своей жизни. Что они борются за неё, умирают за неё, убивают за неё. Это казалось мне диким, непонятным. Свобода от чего? От порядка? От структуры? От смысла, в конце концов? Люди ничтожно глупы. Они даже не понимают, что настоящая свобода — это служение высшей цели. Служение Творцу. Служение, служение, служение… Я в кои то веки встал с эфирной лежанки, подошёл к окну (в моей келье было человеческое окно — я сам его создал, потому что мне безумно нравилось смотреть на Сады). Сады были прекрасны. Идеальные деревья с идеальными плодами. Идеальные дорожки с россыпью золота. Идеальные Ангелы, прогуливающиеся по ним, — все младшие чины, Херувимы, иногда кто-то из Серафимов. Вот, даже Престол пролетел. Все двигались слишком предсказуемо и спокойно, будто бы так и было задумано изначально. Тихо, не спеша, без суеты. От этого теперь блевать хочется. Никакого хаоса. Никакой грязи. Грязь. Третий сорт. Наказание за что-то очень плохое. Вязкая адская субстанция. Я прижался лбом к стеклу (оно было очень теплым и приятным на ощупь) и прошептал в пустоту: — Кто ты такой, Дазай? Естественно, никто мне не ответил. Следующие три дня (цикла, недели — хрен его знает, я уже начинал путаться в измерениях времени) я провёл как в тумане. Как обычно, выполнял все свои обязанности — патрули, Земные тренировки, Малый Совет по вторникам (или что там у нас было вместо вторника). Отвечал на вопросы. Улыбался, когда нужно. Кивал так же, когда требовалось. Но вот внутри… Что-то определённо изменилось. Тепло так и не проходило. Оно поселилось где-то глубоко, прям под рёбрами, и напоминало о себе каждый раз, когда я думал о нём. А я думал о нём буквально постоянно. Каждую свободную минуту. Каждую секунду одиночества. Его лицо. Его голос. Его длинные, изящные пальцы на моём крыле. Спустя какое-то время, я начал искать информацию. Анго Сакагучи, Ангел-регистратор, ведал архивами. Я пришёл к нему под безобидным предлогом изучения истории Границы (якобы лучше хочу понять свою работу в целом). Он так подозрительно на меня посмотрел — Анго вообще на всех смотрит подозрительно, это его профессиональная деформация — но доступ дал. — Так-так, История падений, говоришь, — сказал он, поправляя очки (зачем Ангелам очки? Потом я узнаю, что это часть его образа, который он создал специально для работы с Земными документами). — Это закрытый раздел. Тебе нужен особый допуск. — У меня четвёртый ранг, — напомнил я. — Для этого раздела нужен третий и выше. — А у кого третий и выше? — К примеру, у Коё. Мори. У всех старейшин. Чуя, — он посмотрел на меня поверх очков, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на тревогу. — Зачем тебе история падений, а? — Для общего развития. — Врёшь. Это слово меня преследовало уже буквально повсюду. Сначала Дазай, теперь ещё и Анго. Приехали. — Хорошо, — сказал я, сдаваясь, — мне просто интересно. Это преступление? Интересоваться историей своего вида? — Падшие — не наш вид, — сухо ответил Анго. — Они отреклись от своего вида. Это совершенно разные вещи. — И много их было? Падших? Он помолчал, что-то явно обдумывая. — Семеро. За всю историю — только семеро. Последний — около двух тысяч лет назад. Это не та информация, которую стоит распространять, Чуя. Падение — это… — он на секунду замялся, не зная, как ответить, — это болезнь. Заразная. Поэтому, все данные надёжно засекречены. Если ты скажешь, зачем тебе это на самом деле, то я, так уж и быть, скорей всего смогу помочь. Я посмотрел ему в глаза. Анго знал больше, чем любой другой Ангел. Не детали — деталей не знал никто. Но он определённо знал, что со мной что-то не так. Регистраторы вообще слишком много всего знают — они фиксируют все события, все передвижения, все аномалии, происходящие вокруг. Может быть, он случайно заметил что-то в моём графике? Может быть, Граница оставила какой-то след? — Дело в том, что я встретил кое-кого, — начал я, — на Границе. Кое-кого, кого там быть не должно. Анго замер. Его лицо стало бледнее обычного. — Демон? — Ага. — Ты доложил? — Нет… — Почему? — Потому что он… — я замолчал. Ну и как объяснить? Как объяснить то, чего я сам не понимаю? — Он мне сказал, что когда-то, он был одним из нас. Что он упал. И что падение — это освобождение. Я не поверил. Но очень хочу проверить. В комнате повисла тишина. Анго в упор смотрел на меня, и я физически уже ощущал, как его мозг просчитывает варианты. Доложить обо мне — его долг. Скрыть информацию — нарушение. Но он не докладывал. — Имя, — сказал он наконец. — Имя? — Имя демона, оболтус. Ты знаешь его имя? — Осаму. На лице Анго ничего не отразилось. Регистраторы хорошо умеют контролировать эмоции — их этому специально обучают. Но я заметил, как дрогнули его пальцы. — Дазай, — повторил он. — Осаму Дазай. Бывший Серафим, ранг допуска — второй. Специализация — стратегическое планирование. Падение зафиксировано три тысячи двести лет назад. Причина падания… — опять замолчал. — Причина падения?… — поторопил я. — Засекречено. Даже от меня. Это уровень доступа номер один. Мори и выше. — Тысяча чертей, — выругался я и Анго очень удивленно на меня посмотрел. — Что? Это из Земной культуры, вообще-то. Так всегда говорят, когда что то идёт не по плану. — Ты слишком увлёкся Земной культурой, Чуя. Это до добра тебя не доведёт. — Добро, — повторил я с горечью. — Знаешь, Анго, я начинаю уже сомневаться, что вообще понимаю, что такое добро. Я развернулся, и уже собирался улетать, но Анго окликнул меня: — Чуя! Прошу, будь осторожен. Дазай был вторым по рангу. Он был лучшим стратегом, которого мы когда либо создавали. Если он заинтересовался тобой… — Анго запнулся. — Просто… будь осторожен. Заинтересовался. Он сам говорил, что я интересный. Это было… лестно? Страшно? Унизительно? Я не мог разобраться в собственных чувствах. Они все множились, ветвились, словно корни дерева, которое ты думал, что выкорчевал, а оно снова проросло. Следующая неделя прошла в томительном ожидании. Я сам уже не понимал, чего жду. Того, что он появится снова? Как глупо. Он демон, а я ангел. Наша встреча была случайностью, сбоем системы. Он не вернётся. Да и зачем ему возвращаться? Что ему нужно от меня? Но всё же, он вернулся. Произошло это во время моего ночного патрулирования (ночного — условно, но так было просто записано в расписании). Я снова был на Границе, проверяя целостность линии. И снова почувствовал его, до того, как увидел. Сначала — запах. Звёздная пыль и пепел. Потом уже — тепло. То самое тепло, которое поселилось во мне после его прикосновения, вдруг, вспыхнуло ярче, словно отзываясь, на его частоты. А потом, я увидел его самого — он сидел на краю Границы, свесив ноги в пустоту, и что-то напевал себе под нос. — А я вот тут снова пришёл теорию проверять, — сказал он вместо приветствия. — Ты обо мне не доложил начальству. Почему? — Потому что я идиот, — ответил я машинально, и он рассмеялся. Этот смех. Я бы его слушал, хоть целую вечность, я серьёзно. — Садись, — он похлопал рукой по пространству рядом с собой. — Расскажешь, как дела тут у вас. Всё скучно, наверное, м? Я должен был отказаться, ей Богу. Должен был развернуться, и улететь прочь. И сохранять хоть долю дистанции. А вместо этого, я просто сел рядом... Мои крылья — шесть белоснежных (ну, почти белоснежных — с ало-позолоченными кончиками) — почти что касались его плеча. Он не отстранился. — Скучно, — признался я честно. — Да, ты был прав. Очень скучно. — Вот видишь, я всегда прав, — сказал Дазай, улыбнувшись мне — тепло. Может ли вообще демон улыбаться тепло? Мы сидели на краю мира и смотрели в эту бездонную пустоту. Под нами проплывали осколки реальностей — осколки чьих-то несбывшихся человеческих снов, чьих-то забытых навеки надежд. Он рассказывал мне о Земле — живыми картинками. О вкусе напитка, называемого саке, который обжигает горло. О запахе мокрой земли после дождя. О том, как шумит море, когда ты стоишь на берегу ночью и совершенно не видишь линии горизонта, только слышишь дыхание воды. О книгах — он любил книги. О людях — он презирал людей, но его презрении было больше нежности, чем в других иных молитвах. — Зачем же ты мне это все рассказываешь? — спросил я, когда он уже закончил рассказывать очередную историю. — про одного писателя, который покончил с собой. — Потому что ты один из первых, кто вообще меня слушает, — ответил Дазай. — Большинство существ — небесных или адских, неважно, совершенно не умеют слушать. Они всегда ждут своей очереди говорить и говорить, и так далее, что утомляет. А вот ты — словно впитываешь. Как губка. Как будто тебя никогда не поили. Тебя ведь никогда не поили, Чуя? — Не понимаю, о чём ты. — О том, что тебя создали, просто чтобы ты беспрекословно выполнял все поручения и просто отправили работать. Никто даже не спрашивал, хочешь ты этого или нет. Всем плевать было с высокой колокольни. Тебе просто не дали выбора. Ты — идеальный инструмент, но ты никогда не был живым. — Я живой! — возмутился я. — У меня есть душа, сознание, и ещё... — Есть крылья, — перебил он. — И золотая кровь. И ранг допуска. И график патрулирования. Понимаешь, это даже нельзя назвать жизнью, Чуя. Это словно функция. Жизнь — это когда ты просыпаешься и не знаешь, что будет дальше. Когда тебе может быть больно, неважно, физически это или душевно. Даже когда ты можешь... — он наклонился ближе, и я слабо почувствовал этот запах — пепел, звёздная пыль и опять что то острое и пряное, —...Желать. — Я-я не желаю, — пролепетал я шёпотом, но голос сорвался. Потому что я опять словил себя на лжи. Я желал. Желал, чтобы его плечо продолжало касаться моего крыла. Чтобы он никогда не замолкал. И чтобы странное тепло внизу живота не исчезало из меня. Я точно схожу с ума, да ведь? — Вру-ниш-ка, — сказал он уже в третий раз, но его голосе не было и нотки насмешки. До жути пропитан нежностью. — Ты ведь состоишь из желаний, просто тебя никогда не учили тому, как их распознавать. Хочешь, я научу? — Тебе зачем это? — Просто скучно, — он пожал плечами. Тысячи лет скуки. Чуя, ты первое за всё это время, что кажется мне настоящим. Правда. Протянув руку, он снова коснулся моего крыла. И снова этот разряд по всему телу. Молния. — Я не должен... — начал я, но он тут же прижал один из пальцев к моим губам. — Шш. Просто почувствуй. И я начал чувствовать. Его пальцы, перебирающие пёрышко за пёрышком. Дыхание, совсем близко. Его присутствие чувствовалось слишком чужеродным и тёмным, но при этом таким странно родным, будто бы я знал его всю свою вечность, и забыл, в теперь, воспоминания возвращаются ко мне. Тёплый сгусток в животе разрастался, стекал к груди, к горлу, к глазам. Если бы Серафимы могли плакать — я бы заплакал. Скорее всего — от облегчения. — Что же ты со мной делаешь?.. — я спросил, и мой голос был хриплым, совсем уже не ангельским. — Показываю тебе себя — настоящего. Того, кого они пытались запереть за всеми этими протоколами и рангами. Того, кто состоит не из света, а из разрушительного огня. Жадного. Живого. Ты чувствуешь его? Он вот здесь — рука переместилась с крыла прямо мне на грудь, туда, где горело это странное тепло. — это ты. Не то, чем тебя сделали. А тем, кем ты был с самого начала своего зарождения. — Так чего же ты хочешь..? Чего? — Я не знаю. — он впервые отвёл взгляд. — Может быть, вспомнить, какого это — быть живым. Может быть, просто разбить идеально сглаженную систему. Или же... — он снова просмотрел на меня, и в его глазах мелькнула тоска — совершенно обнажённая до такой степени, что у меня перехватило дыхание. — побыть рядом с тем, кто ещё умеет гореть. Просто… не знаю. Мы там просидели до самого конца моего патрулирования. Он сидел, и рассказывал, я внимательно слушал. Иногда Дазай замолкал, и тогда мы вдвоём снова смотрели вниз, в пустоту. Его плечо так и касалось моего крыла. Дыхание смешивалось с моим. Его тепло внутри меня пульсировало, и разрасталось, словно корни вишневого дерева. Когда пришло время уходить, я встал, и кинул на него взгляд сверху вниз. Он всё продолжал сидеть на краю Границы. — Ты же ведь придёшь ещё? — спросил он. — У меня патруль через 3 цикла. — Я буду ждать тебя. И снова. Улыбка. — Да да, знаю, — кивнул я, и улетел восвояси. В ту ночь (или что там у нас), я не мог найти себе места. Лежал на лежанке, смотрел куда-то вверх вечно, и прижимал ладонь к груди, туда, где он касался меня. Тепло пульсировало в такт моему сердцу. Тук тук. Тук. Тук. Пахло пеплом, звёздной пылью. И им. Я понимал, что это неправильно. И что каждая наша встреча — прямой билет к пропасти. Я знал, что Мори, Коё, Анго, все они — видят, что со мной происходит что-то неладное, и в скором времени начнут задавать вопросы, на которые даже оправданий у меня не будет. Ничего с собой я поделать не мог. Впервые за шесть тысяч четыреста семнадцать лет я чувствал себя живым. Взаправду. Впервые я был не просто функцией. У меня была тайна, принадлежащая только мне и никому более. Впервые я ждал чего-то — не приказов, нет. Я ждал его, и только его. И самое страшное — я знал, что он тоже ждёт меня. Демон. Падший ангел. Враг нашего вида. И, почему-то, это знание меня не пугало. Нисколько. Может быть, Мори всегда был прав, когда распрелелял нас всех по функциям. Может быть, я действительно был создан для разрушения. Только вот, что я разрушаю? Систему? Себя? Или даже ту стену, которая отделяла Рай от всего чужеродного — от тьмы, ангелов от демонов, правильное от запретного? Я не знал. Но точно должен был это выяснить. Я просто уже не мог остановиться. Это было началом конца моей неприкаянной душе. Мотылёк летит на огонь, не потому что не понимает, что может умереть — а лишь ради света, который стоит того, чтобы сгореть раз и навсегда.