Притяжение вопреки

Прошло две недели с того разговора у окна. Две недели вооружённого нейтралитета, который держался на честном слове и малфоевских заглушающих чарах. В комнате 7 воцарился режим холодной войны: Гарри и Драко не разговаривали напрямую, обмениваясь колкостями через Рона и Нотта, как через испорченный телефон. — Скажи своему другу, — процедил Драко однажды утром, обращаясь к Нотту, но глядя на Гарри, — что если он ещё раз оставит свои мокрые носки на обогревателе, я сожгу их вместе с его гриффиндорским галстуком. — Нотт, передай этому хорьку, — не остался в долгу Гарри, натягивая мантию, — что носки сами высохнут, а вот его одеколон пахнет так, будто в комнате сдох флоббер-червь. Драко дёрнулся, как от пощёчины: — Это «Серебряная лилия» от «Парижского алхимика»! Стоит больше, чем твоя метла, Поттер! — А метла у меня «Молния», так что ты только что признал, что выкинул на парфюм целое состояние. Умно, Малфой. Очень по-слизерински. Нотт закатил глаза и вышел, не дожидаясь продолжения. Рон демонстративно натянул подушку на голову. Но настоящий взрыв случился на зельеварении. Слизнорт, в своём репертуаре, решил, что работа в парах «укрепляет факультетское единство», и посадил Гарри с Драко за один котёл. — Сегодня варим «Умиротворяющий бальзам», — объявил он, поглаживая усы. — Зелье требует абсолютной концентрации и партнёрской гармонии. Ингредиенты — на столе. Приступайте. — Гармонии, — фыркнул Драко, натягивая перчатки. — С Поттером. Мы гармоничны, как мандрагора и банши. — Заткнись и режь корень валерианы, — бросил Гарри, не глядя на него. — Не указывай мне, что делать. Ты в зельях ноль без учебника. И с учебником — ноль. — Я сдал ЖАБА по зельям. — Потому что Снейпа больше нет, а Слизнорт поставил бы тебе «Превосходно» за одно существование. — Драко нарезал корень быстрыми, точными движениями, но голос его дрожал от сдерживаемой ярости. — Ты хоть раз в жизни сам сварил что-то сложнее настойки от прыщей? — Я сварил Оборотное зелье на втором курсе, — напомнил Гарри ледяным тоном. — И, кстати, использовал его, чтобы проникнуть в твою гостиную. Ты даже не заметил. Драко замер с ножом в руке. Медленно поднял глаза. В них плескалось что-то тёмное, опасное. — Ты... ты был в нашей гостиной? — Ага. Крэбб и Гойл — отвратительные актёры, но зелье сработало. — Ты шпионил за нами! — Драко стукнул ножом по столу так, что Слизнорт обернулся. — Ты, блядь, второкурсником шпионил за моим факультетом, притворяясь моим другом! А я-то думал, почему Крэбб вдруг начал спрашивать про Тайную комнату! — Ой, прости, что не оправдал твоих ожиданий по травле магглорождённых! — взорвался Гарри, забыв о зелье. — Ты в тот год, если память не изменяет, желал смерти Гермионе. Так что не тебе говорить о морали. — Я был ребёнком! — Драко перешёл на крик. — Мне было двенадцать! Мне отец каждый день твердил, что Грейнджер — грязь, а ты — угроза чистокровному миру! Что я должен был делать?! Пойти против семьи?! — Да! — крикнул Гарри в ответ, и котёл между ними задрожал. — Да, Малфой! Именно это! Ты мог выбрать! Всегда можно выбрать! — Ты ни черта не понимаешь! — Драко схватил Гарри за грудки, притянув к себе через стол. Их лица оказались в дюйме друг от друга. Гарри видел каждую ресничку, каждую пору на безупречной коже, каждую искру бешенства в серых глазах. — Ты вырос без родителей — поздравляю, трагедия. Но ты понятия не имеешь, каково это, когда отец смотрит на тебя и видит только продолжение рода. Когда мать плачет по ночам, а ты ничем не можешь помочь. Когда выбор — это не «хорошо или плохо», а «умри или убей»! — Так убей, — прошептал Гарри, не отводя взгляда. — Чего ты ждёшь? Палочка у тебя в кармане. Давай. Тишина в классе стала звенящей. Все замерли. Даже Слизнорт, который обычно умел разрядить обстановку, стоял с открытым ртом. Драко тяжело дышал, глядя в зелёные глаза напротив. Его пальцы, сжимавшие рубашку Гарри, побелели. Что-то промелькнуло в его лице — не ненависть даже, а отчаяние пополам с такой острой тоской, что Гарри стало физически больно. — Ты не стоишь того, — выдохнул Драко, разжимая руки. — Ты просто... не стоишь. Он оттолкнул Гарри, схватил свою сумку и вышел из класса, хлопнув дверью так, что склянки на полках зазвенели. Гарри остался стоять, глядя на бурлящий котёл. Зелье, оставленное без присмотра, стало ядовито-зелёным и воняло тухлыми яйцами. — Минус двадцать баллов, — тихо сказал Слизнорт. — С каждого. Вечером Гарри сидел на подоконнике в их комнате, глядя на тёмное озеро. Рон подошёл сзади, положил руку на плечо. — Ты в порядке? — Нет. — Послушай... — Рон замялся, что с ним случалось редко. — Я не понимаю, что у вас с Малфоем. И, честно, понимать не хочу. Но ты мой друг. И я тебя поддержу, что бы ты ни решил. Даже если это самая тупая идея в истории Хогвартса. — Спасибо, — Гарри слабо улыбнулся. — Правда. — Но если он тебя обидит, — добавил Рон, понизив голос, — я ему устрою такую Бэйтменовскую слежку, что он век не забудет. У меня ещё остались канареечные помадки от Фреда и Джорджа. Гарри хмыкнул, но внутри было пусто. Драко не вернулся ни в эту ночь, ни в следующую. Его вещи по-прежнему лежали на кровати, но сам он будто растворился в стенах замка. Нотт на расспросы только пожимал плечами: «У него есть свои способы. Не лезь». А ещё через день Гарри нашёл на своей подушке записку. Всего три слова, выведенные острым, летящим почерком: «Ты был прав» Без подписи. Без объяснений. Гарри скомкал пергамент и швырнул в камин, но слова уже впечатались в память. «Ты был прав». В чём прав? В том, что Малфой — трус? В том, что можно было выбрать? В том, что Гарри не стоит того, чтобы его убивать? Он не знал. И от этого было ещё паршивее.