Притяжение вопреки

В конце октября Хогвартс накрыла эпидемия «Полуночного плюща» — мерзкого растения, которое прорастало в сырых углах и вызывало у студентов галлюцинации. Мадам Помфри сбилась с ног, раздавая антидоты, а МакГонагалл приказала прочесать все башни. Гарри и Рон патрулировали Западный коридор, когда услышали крик. Гарри узнал этот голос сразу — он снился ему в кошмарах с шестнадцати лет. Они ворвались в пустой класс. Драко стоял у стены, прижавшись к ней спиной, с безумным взглядом и палочкой, направленной в пустоту. Галлюцинация «Плюща» ещё не отпустила его. — Не подходи! — закричал он, глядя сквозь Гарри. — Я не... я не хотел... Отец, пожалуйста! Рон схватил Гарри за руку: — У него Плющ. Нужен антидот. Я за Помфри. — Беги. Рон исчез. Гарри медленно, подняв руки, шагнул к Драко. — Малфой... Драко... это не по-настоящему. Ты в Хогвартсе. Всё закончилось. — Не подходи! — Драко взмахнул палочкой, и с неё сорвалось Ступефай. Гарри едва успел пригнуться. — Я не хочу! Не заставляй меня! Он сказал — убей или умри! Я не хочу! — Кто сказал? Волдеморт? — Гарри сделал ещё шаг. — Его нет, Драко. Он мёртв. Это я его убил. Помнишь? Драко замер. Его лицо, искажённое страхом, на секунду стало осмысленным. Взгляд метнулся к шраму на лбу Гарри. — Поттер? — прошептал он. — Ты... ты настоящий? — Да. Абсолютно. — Докажи. Скажи что-нибудь, что знаешь только ты. Гарри на секунду задумался, а потом, сам не зная почему, сказал: — В поезде, на первом курсе, ты протянул мне руку. А я её не пожал. И ты запомнил это на семь лет. Драко моргнул. Палочка дрогнула. — Ты тоже запомнил. — Запомнил. Галлюцинация отпустила так же внезапно, как и накатила. Драко обмяк, сполз по стене на пол, закрыл лицо руками. Его трясло — крупно, беззвучно, страшно. Гарри опустился рядом. — Ты как? — Как в дерьме, Поттер, — глухо ответил Драко, не отнимая рук. — Спасибо за вопрос. Теперь уйди. — Не уйду. — Ну почему, блядь, ты никогда не делаешь, что тебя просят?! — Потому что ты просишь не того, что тебе нужно. — Гарри осторожно, словно к дикому зверю, потянулся и коснулся плеча Драко. Тот вздрогнул, но не отстранился. — Ты просишь уйти, а на самом деле хочешь, чтобы кто-то остался. Ты орёшь, что ненавидишь меня, а сам смотришь так, будто я тебе нужен. И это бесит, Малфой. Бесит до скрежета зубов. Драко отнял руки от лица. Глаза красные, но слёз нет — видимо, выплакал всё за последние дни. Тонкие черты заострились, тени под скулами стали глубже. Он выглядел измождённым, потерянным — и всё равно острым, опасным, как сломанный клинок. — Ты тоже на меня так смотришь, — сказал он тихо. — Думаешь, я не замечаю? — Как — так? — Как будто я загадка, которую ты обязан решить. Как будто я — очередной тёмный артефакт, который надо обезвредить. — Драко горько усмехнулся. — Только я не артефакт. Я человек. Живой. И меня, сука, больно трогать. — Я знаю. — Ни хрена ты не знаешь! — он снова завёлся, подавшись вперёд. — Ты думаешь, что можешь просто прийти, сказать пару правильных слов, и я растаю? Ты так привык, Поттер. Все перед тобой тают. Уизли — с первого дня лучший друг. Грейнджер — влюблена была, хоть и не признаётся. Весь Хогвартс носит тебя на руках. А я... я не собираюсь быть очередным завоёванным трофеем. — Ты не трофей! — Гарри вскочил, чувствуя, как внутри закипает ответная ярость. — Ты... ты просто... блядь! Я не знаю, кто ты для меня! Враг, друг, что-то другое — я понятия не имею! Но я хочу разобраться. А ты не даёшь. Ты каждый раз, когда я делаю шаг навстречу, отпрыгиваешь на три шага назад и кидаешься проклятиями. Может, хватит? — Может, и хватит, — сказал Драко, поднимаясь на ноги. Он был выше на полголовы и теперь смотрел на Гарри сверху вниз, и в этом взгляде читалась вековая усталость. — Но не сегодня. И не завтра. И вообще — ты уверен, что это тебе нужно? Я — сын Пожирателя. Я всё ещё просыпаюсь в холодном поту. Я до сих пор слышу голос Тёмного Лорда в голове. И у меня нет сил играть в «давай попробуем». У меня нет сил даже на то, чтобы тебя ненавидеть. Он замолчал, тяжело дыша. Гарри смотрел на него и понимал, что все слова, которые приходили в голову, были пустыми, жалкими, ненужными. — Тогда что у тебя есть? — спросил он наконец. Драко посмотрел ему прямо в глаза. Долго, бесконечно долго. А потом сказал то, от чего у Гарри земля ушла из-под ног: — У меня есть правда. Которая состоит в том, что я не хочу тебя видеть, но не могу перестать думать. Что я хочу, чтобы ты провалился в тартарары, но одновременно боюсь, что с тобой что-то случится. Что я семь лет тебя ненавидел, а теперь не знаю, что с этой ненавистью делать — она сгнила внутри и превратилась во что-то другое. И это «другое» пугает меня больше, чем Круциатус. Он шагнул к двери. Остановился на пороге, не оборачиваясь: — Скажи своей гриффиндорской совести, что ты сделал всё, что мог. Ты пытался. Ты был благороден. А теперь оставь меня в покое. Я сам разберусь со своими демонами. Без твоей помощи. — А если демоны разберутся с тобой? Драко обернулся на секунду, и в его улыбке было столько горечи, что Гарри передёрнуло. — Значит, туда мне и дорога. Он ушёл. А Гарри остался в пустом классе, сжимая кулаки до боли в костяшках и понимая, что ничего не закончилось. Даже не начиналось. Всё только усложнилось. И где-то глубоко внутри, под слоями гнева и разочарования, теплилась одна-единственная мысль: он не отступится. Не сейчас. Не после того, что услышал. Но следующий шаг должен быть совершенно другим. И он пока не знал, каким.