Притяжение вопреки

Первая неделя после той ночи в охотничьем домике прошла в тишине. Гарри ждал. Ждал взгляда, слова, намёка — хоть чего-нибудь, что подтвердило бы: ему не показалось. Что Драко действительно назвал его по имени. Что сказал «ты — самое лучшее, что со мной случалось». Что обещал работать над «названием». Но Драко молчал. Сначала Гарри списывал это на обычную малфоевскую манеру — отступать, прятаться, зализывать раны в одиночку. «Ему нужно время», — говорила Гермиона. «Он просто ссыт», — говорил Рон. Гарри кивал и продолжал ждать. Но шли дни, а Драко не просто молчал — он исчезал. Физически. Эмоционально. Тактически. За завтраком садился в другом конце зала, спиной к гриффиндорскому столу. На совместных зельях работал с Ноттом, не поднимая глаз. В их общей комнате появлялся только затемно и сразу задёргивал полог, ставя заглушающие чары такой силы, что даже скрип кровати не проникал наружу. Он не оскорблял Гарри — он просто перестал его замечать. И это было хуже любых оскорблений. На второй неделе появился Виктор. Гарри впервые увидел его в коридоре у Большого зала — высокого, широкоплечего, с холодными голубыми глазами и аккуратной светлой бородкой. Бывший студент Дурмстранга, приехавший по какой-то академической программе обмена для восьмикурсников. Он говорил с лёгким акцентом, носил мантию тёмно-синего цвета с серебряной отделкой и улыбался так, будто весь мир был у него в кармане. Драко стоял рядом с ним. И — Гарри замер на полушаге — улыбался в ответ. Не той ядовитой ухмылкой, которую Гарри привык видеть, а обычной, человеческой улыбкой. Как будто Виктор сказал что-то действительно забавное. Как будто Драко было с ним легко. Гарри почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Тонко, почти беззвучно — как струна, натянутая до предела, а потом лопнувшая. Он прошёл мимо, не замедляя шага. Драко даже не обернулся. А потом начался кошмар. Виктор оказывался везде. В библиотеке — склонялся над книгами рядом с Драко, касаясь его локтя, когда указывал на какую-то строку. В коридорах — шёл плечом к плечу, о чём-то негромко переговариваясь. В Большом зале — сидел за слизеринским столом с таким видом, будто всегда там был, и Драко, чёрт возьми, сидел рядом. Не напротив, не через два места, а рядом, бок о бок, их плечи почти соприкасались. И этот придурок постоянно поправлял Драко воротник. Постоянно. Как будто у него было на это право. Как будто Драко принадлежал ему. Гарри смотрел на всё это со стороны — и чувствовал, как внутри закипает что-то чёрное, удушающее. Он перестал есть. Перестал спать. Гермиона говорила, что он стал похож на призрак — бледный, с тёмными кругами под глазами, с вечно сжатыми челюстями. Рон пытался шутить, но шутки не помогали. Квиддич не помогал. Ничего не помогало. Потому что каждый раз, когда Гарри видел Драко с Виктором, в его голове проносилось: «Он выбрал его. Конечно, выбрал. Тот — такой же, как он. Чистокровный аристократ с идеальной осанкой и правильным прошлым. А ты — просто герой, который спас его мать. Просто долг. Просто проблема, от которой надо избавиться». Он пытался поговорить с Драко. Трижды. Первый раз — поймал его в коридоре после занятий. — Малфой. Нам надо поговорить. Драко даже не замедлил шага. Только скользнул по нему ледяным, совершенно чужим взглядом и бросил через плечо: — Поттер, я сейчас занят. У меня плотный график — надо соответствовать завышенным ожиданиям общества и собственному эго. Запишись через моего секретаря. У него, кажется, свободное окно в следующем тысячелетии. И ушёл. Даже не обернулся. Второй раз — Гарри подстерёг его в их комнате, когда Нотт ушёл в библиотеку, а Рон — на тренировку. Драко вошёл, увидел Гарри, сидящего на его кровати, и замер на пороге. — Слезь с моей постели. У тебя своя есть, или твой героизм опять требует чужой территории? — Нам надо поговорить. — О чём? О том, как ты вчера опять смотрел на меня, как гиппогриф на дохлую крысу? Или о том, что у тебя на лбу написано «я всё ещё жду»? — Драко скрестил руки на груди. — Мне не о чем с тобой разговаривать. Я, кажется, ясно дал понять: наш проект закрыт. Финансирование прекращено. Эксперимент признан неудачным. — Ты обещал, Малфой. — Гарри встал, сжимая кулаки. — Там, в лесу. Ты сказал, что работаешь над «названием». Что изменилось? Драко посмотрел на него — долгим, холодным, оценивающим взглядом. Таким, каким смотрят на незнакомца, который ляпнул глупость. — Ничего не изменилось. Я много чего говорю, особенно когда замёрз, пьян и зол. Ты сам называл это аварией. Побочным эффектом. Выбросом адреналина. Ну так вот — адреналин выветрился. Остался только осадок. И знаешь что? Я передумал. — Передумал?! — Гарри шагнул к нему. — Ты сказал, что я тебе снюсь! — Мне много что снится, — отрезал Драко, но в его голосе на секунду дрогнуло что-то живое. — Вчера, например, приснилось, что я задушил тебя подушкой и мне выдали орден. Тоже очень реалистично. — Ты врёшь. Ты опять пытаешься меня оттолкнуть своей дурацкой бронёй. — Броня? — Драко усмехнулся, и усмешка эта была страшнее крика. — Это не броня, Поттер. Это я такой. Ты просто слишком долго смотрел на меня через розовые очки своего героического обаяния и напридумывал себе какую-то альтернативную версию меня. Мне жаль, что она не совпала с реальностью. Но реальность такова: ты мне не нужен. Гарри отшатнулся. Каждое слово било в самое сердце — туда, где ещё неделю назад Драко сам, своими руками, зажёг крошечный, хрупкий огонёк. Теперь он затаптывал его, методично, жестоко, безжалостно. — Ты лжёшь, — прошептал Гарри. Драко пожал плечами, и этот жест — небрежный, равнодушный — добил Гарри окончательно. — А какая разница? Найди себе другую головоломку. Я устал быть ею. Он развернулся и вышел. А Гарри остался стоять посреди комнаты, чувствуя, как внутри всё рушится — этаж за этажом, стена за стеной, — и оставляя после себя только пепел. Третий разговор не состоялся. Гарри понял, что слов больше не осталось. Осталась только боль — глухая, ноющая, постоянная. И ревность. Дикая, иррациональная, сжирающая изнутри ревность, которая требовала выхода.

***

Выход он нашёл в пятницу вечером. В гостиной восьмикурсников была очередная вечеринка — какая-то безымянная, просто повод напиться и забыться перед экзаменами. Гарри пришёл поздно, уже на взводе, потому что весь день наблюдал, как Виктор сидит рядом с Драко в библиотеке, как он наклоняется к его уху, как Драко — Драко! — позволяет ему это. Позволяет ему быть ближе, чем Гарри когда-либо позволялось на публике. Огневиски лилось рекой. Гарри пил, не чувствуя вкуса, не считая бокалов. Рон что-то говорил, Гермиона пыталась отобрать у него стакан, но Гарри только отмахивался. Ему нужно было заглушить голос в голове, который безостановочно повторял: «Он выбрал его. Ты — долг. Ты — проблема. Ты — ошибка». А потом он увидел, как в другом конце гостиной Драко стоит с Виктором. Они были одни, в полумраке у камина, и Виктор снова поправлял этот чёртов воротник. Его пальцы касались шеи Драко — той самой шеи, которую Гарри целовал на балконе, на которой оставил след, которая до сих пор снилась ему по ночам. А Драко стоял и позволял. Даже не отстранился. Что-то внутри Гарри щёлкнуло. Сломалось. Исчезло. Он допил остатки огневиски прямо из горла, обвёл глазами гостиную — и увидел Ромильду Вейн. Она стояла у стола с закусками, смотрела на него с тем самым выражением, которое он так хорошо знал: обожание пополам с надеждой. Та самая девочка, которая когда-то пыталась подсунуть ему приворотное. Та самая, которая до сих пор бросала на него долгие взгляды на каждом занятии. Гарри никогда не отвечал на эти взгляды. Но сегодня — сегодня он хотел причинить боль. Себе. Драко. Всем. Он подошёл к ней. Улыбнулся — натянуто, фальшиво, но Ромильда этого не заметила, потому что слишком обрадовалась. — Гарри! — выдохнула она, краснея. — Ты... ты что-то хотел? — Потанцуй со мной. Это был не вопрос. Она закивала, хватая его за руку, и они вышли в центр гостиной. Гарри положил руки ей на талию, притянул ближе — так, как никогда бы не сделал в здравом уме. Краем глаза он видел, как Драко, стоявший у камина, замер. Как его лицо окаменело. Как Виктор что-то зашептал ему на ухо, но он не слушал — он смотрел. На Гарри. На Ромильду. На руки Гарри, лежащие на чужой талии. И тогда Гарри сделал то, чего сам от себя не ожидал. Он наклонился и поцеловал Ромильду. Поцелуй был долгим, мокрым и отвратительно пустым. Ромильда отвечала с энтузиазмом, запуская пальцы в его волосы, а Гарри чувствовал только холод. И чужой взгляд. Прожигающий насквозь. Полный такой боли, что она просачивалась сквозь ледяную маску Драко, как кровь сквозь бинты. Когда Гарри наконец отстранился, Ромильда сияла. Гарри поднял глаза — и встретился взглядом с Драко. Тот стоял всё там же, у камина, белый как полотно. Его губы сжались в тонкую линию, а в серых глазах плескалась такая ярость пополам с отчаянием, что Гарри на секунду стало страшно. Драко ничего не сказал. Не бросился к нему, не закатил сцену. Он просто развернулся и вышел из гостиной — быстро, почти бегом. Виктор попытался пойти за ним, но Драко отмахнулся от него, как от назойливой мухи. Гарри протрезвел мгновенно. — Прости, Ромильда, — пробормотал он, отстраняя её. — Это было... ошибка. — Что? — её лицо вытянулось. — Но ты же сам... — Я знаю. Прости.

***

Он выбежал из гостиной, не обращая внимания на удивлённые возгласы за спиной. Пробежал по коридору, вверх по лестнице, к их комнате. Дверь была приоткрыта. Изнутри доносился грохот — будто кто-то швырял вещи в стену. Гарри ворвался внутрь. Драко стоял посреди комнаты, тяжело дыша, и смотрел на осколки разбитой лампы у своих ног. Его лицо было мокрым от слёз, но он не плакал — он рычал сквозь зубы, сжимая палочку до побелевших костяшек. — Как ты мог?! — он повернулся к Гарри, и в его голосе звенела такая боль, что Гарри физически почувствовал её в груди. — Как ты, блядь, мог?! Это был твой план? Втереться в доверие, развести на откровенность, а потом публично уделать? — Ты первый начал! — взорвался Гарри, и слёзы — злые, горячие — потекли по его щекам. — Ты целыми днями ходишь с этим Виктором, позволяешь ему трогать тебя, улыбаешься ему так, будто он — твой личный чемпион по квиддичу, а на меня смотришь как на грязь под каблуком! Ты сказал, что я тебе не нужен! Ты сказал, что передумал! Что мне оставалось делать?! Сидеть и ждать, пока ты наиграешься в «идеальную чистокровную пару»?! — Страдать!— крикнул Драко ему в лицо, и в этом крике было столько всего — столько месяцев невысказанной боли, страха, одиночества. — Страдать, как я страдал! Ждать, как я ждал! Думать обо мне каждую чёртову секунду, как я думаю о тебе, даже когда пытаюсь не думать! Ты хоть понимаешь, что я не сплю?! Что я лежу в своей кровати и представляю, как ты приходишь ко мне и говоришь, что всё хорошо?! Что я не справляюсь, Поттер! Не справляюсь без тебя! А ты... ты целуешь какую-то девку, чтобы мне стало ещё больнее! И ведь спланировал — прямо у меня на глазах! Браво! Пять баллов Гриффиндору за тактический ход! — Ты сам виноват! — Гарри тоже сорвался на крик. — Ты оттолкнул меня! Ты сделал вид, что той ночи не было! Ты разбил всё, что между нами было, и думал, что я просто буду стоять и ждать, пока ты решишь, достоин ли я чести дышать с тобой одним воздухом?! — Я не игрался с Виктором! — Драко ударил кулаком по стене рядом с головой Гарри, и штукатурка брызнула крошкой. — Я пытался забыть тебя! Пытался доказать себе, что мне не нужен человек, который в любой момент может решить, что я — ошибка! Что ты можешь уйти! Что ты уйдёшь, как все! Как отец, который видел во мне только разочарование! Как Тёмный Лорд, который использовал и выбросил! А ты... ты только что доказал, что я был прав! Единственный раз, когда я позволил себе поверить — и вот результат. Ты целуешь первую встречную только для того, чтобы меня добить. — Я не все! — Гарри перехватил его запястье, сжал до боли. — Я — Гарри! Я тот, кто семь лет не мог перестать думать о тебе, даже когда хотел тебя придушить! Я тот, кто пошёл за тобой в Выручай-комнату, когда ты прятался, как загнанный зверь! Я тот, кто целовал тебя на балконе, когда ты дрожал от страха, а потом делал вид, что это была просто «аристократическая физиология»! А ты... ты даже не дал мне шанса! Ты просто выбросил меня, как бракованное зелье, и ушёл к тому, кто «понимает твоё чистокровное наследие»! Драко замер. Его лицо исказилось, губы задрожали, и Гарри увидел, как по его щекам текут слёзы — не скупые, сдержанные, какими он плакал раньше, а настоящие, обильные, смывающие всю его защиту. — Ты думаешь, я хотел этого?! — прошептал он, и голос его был полон такого отчаяния, что Гарри стало страшно. — Ты думаешь, мне нравится просыпаться каждое утро с мыслью, что я тебя потерял? Что я сам тебя потерял? Что я — трус, который не может просто взять и принять то, что ты мне даёшь? Ты думаешь, я не мечтал остаться с тобой в том домике? Не мечтал, чтобы ты никогда не отпускал мою руку? Но я не могу, Поттер! Не могу! Меня этому не учили! Меня учили выживать, а не... не... Это не наш фамильный дар. Наш дар — враньё и самосохранение. И я выживаю, как умею, — отталкивая тебя, потому что это единственный способ не сдохнуть окончательно, когда ты уйдёшь! Он вырвал руку, отступил и закрыл лицо ладонями. Его плечи вздрагивали, он давился рыданиями, но не издавал ни звука — будто даже сейчас, на грани полного разрушения, не мог позволить себе быть услышанным. Гарри стоял, прижавшись спиной к стене, и чувствовал, как вся его злость, вся ревность, всё желание отомстить утекают, оставляя после себя только выжженную пустыню. Он хотел сделать Драко больно — и сделал. Хотел, чтобы тот почувствовал хотя бы часть того, что чувствовал Гарри все эти недели. Но теперь, глядя на рыдающего Драко, он понимал: он перестарался. Он ударил слишком сильно. Он разбил то, что только начало зарождаться, — хрупкое, нежное, ещё безымянное. — Драко... — он шагнул к нему, протянул руку, но Драко отшатнулся, как от огня. — Не трогай меня! — его голос звенел от боли. — Не смей! Ты уже всё сделал! Ты поцеловал её, глядя мне в глаза! Ты хотел, чтобы мне было больно, — и тебе удалось! Поздравляю, Поттер! Ты выиграл! Можешь записать это в свой грёбаный блокнотик! Пункт, блядь, триста сорок семь! «Как растоптать Малфоя за один вечер»! Рецепт предельно прост: притворись, что тебе не всё равно, дай ему надежду, а потом оторви с мясом! — Я не хотел... — начал Гарри, но осёкся. Он хотел. Именно этого и хотел. И отрицать это было бессмысленно. Драко посмотрел на него — долгим, опустошённым взглядом, в котором не осталось ни ярости, ни надежды, ни чего-либо ещё. Только усталость. Бесконечная, нечеловеческая усталость. — Знаешь, что самое смешное? — сказал он тихо. — Я почти придумал. Название. Для нас. Я лежал ночами и перебирал слова. И нашёл его. Оно было простое. Очевидное. Но я боялся сказать его тебе. Боялся, что ты посмеёшься. Или не поверишь. Или... — он горько усмехнулся. — Теперь это неважно. Потому что ты поцеловал её. И никакого «нас» больше нет. — Драко... — Уходи, Поттер. — Драко отвернулся к окну, обхватив себя руками, будто пытаясь удержаться от падения. — Просто уходи. Дай мне побыть одному. Гарри стоял ещё несколько секунд, глядя на его сгорбленную спину, на дрожащие плечи, на разбитую лампу у его ног — и чувствовал, как внутри что-то умирает. Медленно, неотвратимо, как гаснет последний уголёк в остывающем камине. Он развернулся и вышел. Закрыл дверь — тихо, почти нежно. Прислонился к ней спиной с той стороны и сполз на пол, запустив пальцы в волосы. В коридоре было темно и холодно. Из комнаты не доносилось ни звука — Драко, должно быть, снова поставил заглушающие чары. Или просто плакал беззвучно, как умел только он. Гарри сидел на полу, обхватив колени, и думал о том, что он натворил. О том, что Драко почти придумал название. О том, что он, Гарри, своими руками разрушил то, ради чего жил последние месяцы. Он не плакал. Слёзы кончились. Осталась только пустота — огромная, звенящая, заполнившая всё пространство между ним и дверью, за которой сидел человек, которого он любил и которого только что потерял. Где-то глубоко внутри он знал: это ещё не конец. Не может быть концом. Потому что такие вещи — то, что было между ними, — не заканчиваются одним поцелуем, одной ссорой, одной ошибкой. Но сейчас, в этой темноте, в этом холоде, в этой тишине, ему казалось, что он перешёл черту. Что он разбил что-то, чего уже не склеить. И от этого было так больно, что хотелось выть. Но он не выл. Он просто сидел и ждал. Сам не зная, чего. Рассвета. Прощения. Чуда