Агент Эклат и агент Глум

***

За окном уже несколько часов не появлялось ничего интересного — лишь поля, леса и изредка какие-то брошенные деревушки, не представляющие из себя ничего, кроме разваливающихся и гнилых домов. Они даже коров — единственное «развлечение» для глаз- видели последний раз часа два назад и уже потихоньку начинали сходить с ума, пусть Гитз и твердила, что они почти приехали. Скучно было просто до одури; они в этом старом автобусе остались втроем с водителем, последние старушки вышли еще с час назад, и теперь было не послушать даже скучные разговоры о рассаде. У водителя тихо играла какая-то музыка, которую они почти не слышали, и спасибо ему, что не начал им навязывать свой музыкальный вкус. Темы для разговоров как будто бы были исчерпаны — даже глазу не за что зацепиться, чтобы это обсудить, и Эмили начинала сходить с ума от этого. Она уже давно ерзала на неудобном старом кресле, постоянно изворачиваясь или пересаживаясь то назад, то вперед, то на другую сторону, только бы найти что-нибудь интересное, но ничего не было. Единственное, что здесь менялось, так это качество дороги, которое совсем скоро должно было упасть еще ниже, хотя, казалось бы, куда уж ниже. Девушка потерла лицо руками, как если бы хотела согнать сон, но сна не было уже давно, и это была просто попытка избавиться от этой зудящей во всем теле скуки. Ее каштановые, короткие и слегка грязные от пота волосы прилипали ко лбу от этой жары и постоянно лезли обратно в лицо, как бы она ни закладывала их за ухо. Завязать их было нереально, потому что не хватало длины, и она проклинала себя за то, что выбрала это «каре», а не, как обычно, «до плеч», потому что на улице жарко и волосы бы только мешали. Она в сотый раз уже осматривала этот автобус, изредка жмурясь на солнце в окне, которое бликами отражалось в ее карих глазах, под которыми давно и бесповоротно залегли мешки, и она даже не пыталась их замазывать, и рассматривая кроссовки, но ничего, что спасло бы ее от скуки, она не видела. Телефон разряжать не хотелось — мало ли в той глуши еще и ни одной зарядки нет, так что это был не вариант. Гитз смотрела в окно, восхищаясь видами, которые не менялись уже много времени, и изредка фотографировала этот вид. Эми не может ее винить, и ей даже завидно: даже в такой скуке ее подруга могла найти что-то интересное для себя. Эми лишь с усталым вздохом спиной съехала по спинке этого старого кресла, почти сразу же упершись коленями в кресло следующего ряда, чувствуя, как ее майка слегка задралась, но ее это не волновало. И так с ума от жары сходила, потому что в этом убогом автобусе не работал кондиционер, а от окна едва ли была та прохлада, которой так хотелось. И она ударяется затылком об эту же спинку кресла, вздыхая и переводя взгляд на Гитз, рассматривая ее счастливое лицо в отражении окна, прежде чем все же начать говорить, потому что ничего, помимо разговоров, и не осталось. — Я не понимаю, чего тебе дома не сидится, а? Отказаться от поездки в Турцию ради волонтерства в лагере? — вспомнив, что Гитз недавно рассказывала о том, что они с родителями когда-то туда поедут на отдых, спросила Эмили не раздраженным, но уставшим тоном, наблюдая за тем, как меняется лицо Гитз. Она вздохнула, закатила глаза и наконец обратила на нее внимание, повернувшись и окинув ее взглядом, позволив своим длинным волосам задеть ее щеку. Эми фыркнула от щекотки, тут же проведя рукой по щеке, не понимая, как Гитз может даже в хвост не собирать свои крашеные волосы — жарко ведь до одури, а им еще на природе быть едва ли не двадцать четыре на семь. Хотя, признать честно, ей этот крашеный блонд даже шел — подчеркивал ее миловидное личико, за которым Гитз ухаживала так хорошо, что не было видно даже ни единого пятна акне. И пусть Гитз явно была не в восторге от этого вопроса, который ей задают уже раз четвертый за эту поездку, только в другой обертке, в ее светлых голубых глазах это едва ли отражалось. Она была просто рада выбраться на природу и почувствовать себя самостоятельной — без мам, пап и взрослых, потому что, пусть у нее и не было необходимости работать все лето, ей хотелось попробовать. Попробовать себя самостоятельной, жить какое-то время вдали от родителей, да и проводить время с детьми — ей нравилось устраивать какие-то конкурсы, да и дети казались ей вполне милыми. И она была благодарна Эмили, что та поехала с ней вместе, пусть и ворчала изредка — было как-то спокойнее, когда они вместе, да и Гитз настолько к ней привыкла, что, даже если бы Эми отказалась, наверняка попыталась бы ее уговорить. — Это не волонтерство, это подработка. — в очередной раз поправила ее Гитз, откидываясь на спинку кресла и глядя на Эми, которая почти глаза закатывала от этого аргумента. Мол, зачем тебе эти тридцать тысяч за три месяца, лучше бы официантом устроилась, даже больше бы получила. Конечно, может, Эми и знает чуть больше в том, где там кто сколько зарабатывает, но Гитз это было важно для души, а не ради денег — с финансовым положением у нее и так все нормально, а просто попробовать что-то, что ей было интересно, куда важнее. — И в Турцию мы поедем через три месяца, хочешь, родители и тебе билет возьмут? — она спрашивает искренне, хотя Эми никогда не соглашалась, спихивая все на то, что это очень дорогой подарок, несмотря на то, что они дружат очень давно. Всегда было это уклончивое «когда-нибудь сама накоплю и с вами поеду», но винить ее было в этом нельзя, да Гитз и не пыталась — хорошо хоть, что вообще с ней поехала на это лето на три смены. — Смеешься, что ли? Конечно, нет. — привычно резко, почти сразу же, как с чужих губ слетел остаток фразы, ответила шатенка, садясь нормально, когда автобус затрясло на кочках из-за того, что они съехали на проселочную дорогу. Повезет еще, если не высадят прямо здесь и не скажут это пресловутое «дальше только пешком, дороги нет», потому что деревья казались слишком уж близко к окнам, и было удивительно, что здесь вообще можно было проехать. Гитз в любом случае снова прилипла к окну, словно пытаясь высмотреть этот несчастный лагерь, пока Эми сложила руки на груди, продолжая говорить. — И все же — куча потных, вонючих детишек, это же сказка, да? — почти с издевкой, желая подразнить, спрашивает она вновь, поправляя лямку майки и лифчика, чтобы не съезжали на плечо и не раздражали еще сильнее, чем уже есть. — Не драматизируй, тебя никто не заставлял ехать, Эми. — вновь закатывая глаза на чужое почти детское нытье, цокает языком Гитз, говоря небрежно, стараясь убедить и себя, и ее, что она не стала бы просить Эми поехать с ней в этот лагерь вожатой. — И это ты ныла, что тебе будет скучно летом, если я уеду. — О, ты сама хотела, чтобы я поехала. — Эми почти смеется над этой попыткой убедить их обоих в том, что Гитз было плевать, поедет она или нет — пусть она этого не признает, они обе привязаны друг к другу достаточно сильно, чтобы чувствовать скуку и тоску, если долго не видятся. — Да и в целом, что мне в городе делать без тебя? Скукота. — небрежно пожимая плечами и потягиваясь после, чтобы хоть немного размять затекшие от долгого сидения мышцы, вполне логично говорит Эми. У нее нет друзей, помимо Гитз — да, есть несколько знакомых с работы и парочка знакомых мотоциклистов, но это все не то, ведь с этими людьми она не так уж и близка и общается скорее, когда выбора нет, и это вполне взаимно. — Не знаю, мотоцикл ремонтировать свой любимый, или в квартире наконец ремонт сделать. — Гитз пожимает плечами, припоминая Эмили то, как часто она проводит выходные и вечера, или катаясь на мотоцикле, или ремонтируя его же, пусть Гитз и не понимала, что там вообще можно делать так часто. И пусть насчет квартиры она немного приврала, но Эми так часто говорила о том, что в той комнате, где она сейчас живет, просто ужасный бабушкин ремонт, от которого ей на этой старой пыльной люстре повеситься хочется, что как будто бы вопрос наклевывался сам собой. — На него накопить еще надо, да и квартиры у меня еще нет, ты же знаешь. А в общаге я не собираюсь ремонт делать, пусть подавятся. — Эми лишь махнула рукой на ее предложение. Пусть она и возилась с мотоциклом, это было не так часто, как представляла себе Гитз, да и это было скучно, как бы она ни любила на нем ездить. А ремонт — это настолько дорогое и затратное для нее удовольствие, что лучше уж и правда подождать и накопить на ремонт в своей квартире, которая ей вообще-то от государства положена, чем делать его в общаге, из которой все равно потом придется съехать. — Хотя не факт, что мне квартиру выдадут, наверняка придется все инстанции обходить и ругаться с этими бл. — но она не успевает договорить, только тихо выругаться, когда автобус резко затормозил, а их по инерции повело вперед. Хорошо хоть, что лицом не улетели в следующее кресло, а то пугали бы детей своей «неземной красотой» с царапинами да фингалами. — О, мы приехали. — радостно воскликнула Гитз, едва не хлопая в ладоши, заставляя Эми подвинуться, чтобы побежать на улицу, оставив подругу с их сумками и необходимостью их вытащить. Хотя Эми и было несложно — ее сумка лежала сзади на креслах, а вот Гитз набрала с собой два чемодана, и ее не убедило то, что Эми считала это абсолютно абсурдным — брать столько вещей. Она не понимала, перед кем тут Гитз собиралась столько нарядов сменить, учитывая, что у них наверняка есть форма, как у вожатых, но ее это совершенно не убедило, и теперь Эми была вынуждена еще и время тратить, чтобы водитель открыл боковой багажник, чтобы забрать ее вещи. — Ты только посмотри, как здесь красиво… — восхищенно обводя рукой что-то, радостно воскликнула Гитз, оборачиваясь на Эми, когда та подошла к ней ближе. Пусть было видно, что подруга не очень разделяет ее радость, но ей было все равно. Она давно привыкла, что Эми вообще редко когда проявляет эмоции, особенно радость или восхищение какими-то более тривиальными вещами, но и откровенно хамить она бы тоже не стала, скорее просто промолчит или пошутит. Но здесь было и правда красиво, Эми даже этого отрицать не могла. Лагерь был расположен на самой кромке леса и, насколько это возможно, не был захламлен и откровенно загажен всеми видами деятельности человека. Воздух здесь ощущался по-настоящему свежим, птицы пели где-то в верхушках деревьев, и сам лес казался настолько густым, плотным и нетронутым, что дышалось легче. Лагерь, насколько известно из его истории, был расположен на естественной поляне недалеко от озера, и вырубка деревьев здесь была минимальной, пусть вмешательство людей все равно было видно по различным постройкам для минимального комфорта пребывания здесь детей. И все же эта поляна была покрыта высокой травой, но не запущенной, а скорее придающей некий шарм этому месту, а в воздухе было гораздо больше естественного запаха древесной коры и смолы, чем в ближайшем загородном доме. По лагерю, насколько они успели заметить, были протоптаны естественные тропы, почти никак не украшенные, помимо выставленных фонарей для освещения, которые также были больше стилизованы и не так уж бросались в глаза. Да и все постройки — вроде домиков для детей, столовой и даже сцены, виднеющиеся где-то вдалеке, — были вписаны сюда почти как родные. Да, это все еще деревянные постройки без какого-либо великого архитектурного украшения, но, возможно, в этом и был свой шарм. Было видно, что за этими постройками ухаживают, стараются придать ту атмосферу некого «лета в деревне» или «лагеря из девяностых» — более приземленных и по минимуму напичканных всем современным, и не сказать, что это было плохо. Возможно, если и придираться слишком уж сильно, можно было что-то заметить и скривить нос, выдавая свое «фи», но по первому впечатлению их обеих все вполне устраивало. — Ага, особенно вон тот разваливающийся домик… — с усмешкой замечает Эми после нескольких минут молчания, указывая на самый близкий и гнилой, явно давно не ремонтированный домик, похожий больше на какой-то заброшенный сарай, за которым давно никто не ухаживал. И стояло это «произведение искусства» чуть поодаль от вывески лагеря, у которой они стояли, но его все еще было видно, особенно то, как с него упала какая-то доска, стоило Эми на него указать. — Господи, я надеюсь, не мы в нем будем жить. — Прекрати, будет классно. — не обратив особого внимания на такую глупость — пусть у них и не было домика в деревне, но Гитз предполагала, что деревянные постройки без должного ухода, особенно в детских лагерях, могут быть в таком состоянии. Но это ведь просто какой-то сарай и явно не жилой, так что поводов для беспокойства у нее не было никаких, поэтому она предпочла взять за ручку один свой чемодан и, пусть и с трудом, но все же покатить его по дороге, параллельно с этим продолжая говорить. — Тут речка недалеко, будем купаться, костры жечь, подружимся с кем-нибудь, конкурсы будут, танцы и… — И куча сопливых детей. — в очередной раз повторила Эми, убив комара на своей ноге, таща за собой чужой чемодан, накинув на плечо свою спортивную сумку — не очень удобное положение, но все же не Гитз же два чемодана тащить, хотя она их и набрала. — Зачем ты тогда ехала со мной, если ноешь все время? Это детский лагерь, конечно, здесь будут дети. — чуть более раздраженно, цокая языком и фыркая на ее поведение, спрашивает Гитз, пусть продолжает идти, рассматривая округу, хотя у них наверняка еще будет на это время. В остальном лагерь выглядел очень даже прилично, и это нормально: все же Гитз не настолько глупая, чтобы соглашаться на подработку где-то в бараке. Это приличное место, где даже парочка охранников точно должна быть. — Потому что я в интернете читала про это место. Устроим ночь страшилок — я тебе расскажу, как в одном старом-старом лагере, в одном старом-старом доме… — вздыхая и к концу начиная говорить более заговорщическим тоном, Эми даже слегка жестикулирует, чтобы добавить жути. Но Гитз лишь оборачивается на нее, одаряет невпечатленным взглядом и фыркает, задрав свой миниатюрный нос, продолжив идти. — Ой, все, прекрати. Нет здесь никаких страшилок. Лагерю и тридцати лет нет — это приличное место, у него отменная репутация, здесь в округе даже нигде никогда ничего криминального не было, а ты тут со своей бесовщиной. — почти отчитывая Эмили за такие глупые предположения и заявления, причитала Гитз. Хотя было удивительно, что она вообще что-то читала об этом лагере — это хоть какой-то интерес с ее стороны, пусть и такой. — Ну не знаю, где ты там читала, я видела посты о том, что дети в лагере пропадали. — Эми фыркнула на ее слова, пожимая плечами. Да и вообще — люди везде пропадают, не бывает мест с идеальной репутацией. Ппро этот лагерь она тоже много чего читала: и всякие бытовые проблемы, и побеги детей, и те дети, которых долго искали и не нашли, а кто-то и вовсе пропал без вести. Но, учитывая, что лагерю больше двадцати лет, это вполне естественно — никто не может обеспечить стопроцентную безопасность, это нереально. — Ой, брось ты. Если ты не заметила, то у каждого такого «поста», который ты показывала, была отметка «найден, жив», так что не нужно тут жути. — Гитз почти журит ее, как ребенка, хотя это абсолютная правда. Да, Эми показывала ей какие-то посты о пропавших людях в этом лагере, но это были или какие-то пьяные охранники, или дети, которые сбежали и потерялись в лесу, но их нашли. Да, было несколько странных случаев, но даже они были давно, и за последние годы вроде бы не было ни одной новости о том, что в этом лагере происходит что-то ужасное, криминальное или противозаконное. — Да-да, Гитзи, конечно. Так а что, где твой этот «работодатель»? Нам вообще что-нибудь заплатят потом или мы тут за бесплатно корячиться будем, а? — останавливаясь, когда они уже дошли до середины лагеря и не встретили ни единого человека, спросила Эми, потягиваясь и зевая, покачав головой, прежде чем вновь оглядеться, чтобы попытаться найти хоть кого-то, но пока что безуспешно. — Ой, ну заплатят же что-нибудь, не нуди. — проворчала Гитз, махая на нее рукой, замечая, что из здания, около которого они остановились, вышел достаточно опрятный мужчина, пусть и было видно, что уже в возрасте. Присмотревшись, Гитз узнала в нем того, с кем переписывалась по поводу работы, отчего с добродушной улыбкой помахала ему рукой. — Здравствуйте, Владимир Геннадьевич, мы с вами списывались. — А, девочки, да-да, помню, помню. — откашлявшись, своим более хриплым и почти старческим голосом сказал этот мужчина, подойдя к ним и протянув руку для рукопожатия. Он был совершенно обычным, и казалось, что таких вот возрастных мужчин они видели достаточно часто: короткие волосы, в которых уже виднелась седина, двухдневная щетина, морщины и слегка осунувшееся лицо. И пусть его карие глаза были достаточно уставшими, в них все еще можно было разглядеть какую-то непосредственную доброжелательность. — Ну, вы вдвоем только? К началу смены должны приехать остальные — вас у меня пятеро. — когда они пожали руки, мужчина быстро оглядел их и кивнул чему-то своему, постучав себя по карманам рубашки и джинсов, чтобы вытащить какие-то ключи, а потом продолжил свой непринужденный монолог: — Ну ладно, пойдемте, я вам покажу ваши апартаменты, и осмотритесь тут. Пока они дошли до домика, где будут жить вожатые, то ничего интересного не увидели: да, природа была прекрасна, все же этот лагерь, как и любой другой, ею славится, а постройки были вполне стандартными. Они увидели сцену и пространство перед ней, вероятно, для дискотек или каких-то конкурсов, а также здание столовой, ну и периодически попадались небольшие деревянные домики, в которых будут жить дети. Выглядело тут все вполне даже цивильно, и придраться было не к чему, так что девочки шли молча, изредка оглядываясь вокруг, пока Владимир Геннадьевич достаточно кратко пояснял им основы. — Дети начнут приезжать послезавтра, хотя, наверное, даже завтра вечером приедет несколько детей. Я вам дам список мероприятий и дел, там все несложно и выполнимо, так что, надеюсь, вы разберетесь. — подходя к одному из отдаленных домиков, с крыльца которого была видна большая часть территории лагеря, мужчина открывает скрипучую дверь своим ключом, после отдавая его Эмили, так как она стояла на два шага ближе. — Вот, в принципе, где вы будете жить на эти смены: чем богаты, тем и рады, можете располагаться. — проходя в небольшой коридор, от которого сразу было три прохода в небольшие комнаты, и останавливаясь около стенки так, чтобы девочки при желании могли зайти и осмотреться, хотя у них на это все равно будет еще весь этот вечер и следующий день, мужчина продолжает говорить: — Завтрак в восемь, обед в час и ужин в шесть, к этому времени детей и себя желательно собрать в столовой. Ну что еще вам сказать? За детьми следить. Если вдруг что не так будет — вы не волнуйтесь, завтра приедут более опытные вожатые, если что — обращайтесь к ним. — Эмили, сбросив наконец сумку с плеча, слушала его, параллельно с этим осматриваясь, но пока что каких-то ужасных недочетов не находя: обычные, пусть и небольшие комнаты, в которых стоял стандартный набор мебели и вроде бы не было того «бабушкиного» ремонта, который мог бы быть, но оно и к лучшему. — В принципе, в свободное время можете делать что хотите — главное, план выполняйте по мероприятиям да за детьми следите: нам ведь не нужно, чтобы кто-то умер или пропал. — мужчина легко посмеялся над этим, махнув рукой так, будто это какая-то обычная шутка, да это, в целом, она и была. Гитз легко улыбнулась на эти слова, заходя в одну из комнат и оглядывая ее, а Эми скрестила руки на груди, пусть и не стала акцентировать на этом внимание. — Ну ладно, не буду вас смущать. — замечая, что тишина как-то затянулась, уже почти переходя приличную норму, говорит мужчина, почесывая затылок, словно бы вспоминая, должен ли еще сказать что-то своим новым вожатым, уже собираясь уходить, когда все же оборачивается на пороге. — А, да, и зайдите ко мне перед началом смены. Подпишем бумажки всякие, про технику безопасности вам расскажу, чтоб все по закону было, и приступите к работе. — Хорошо, Владимир Геннадьевич, спасибо. — выглядывая из комнаты и улыбаясь, помахала ему на прощание Гитз, зазывая Эмили к себе в комнату, чтобы посмотреть, как тут все устроено. А устроено было не то чтобы плохо: по крайней мере, жить можно было без жалоб, и выглядело даже все цивильно. Да, комнаты были небольшие, но для того, чтобы переночевать и отдохнуть здесь после рабочего дня, вполне подходило. Около стен стояли две небольшие односпальные постели с матрасами, застеленные простеньким постельным бельем — да, белым, но видно, что уже много раз застиранным, а также со сложенным теплым пледом на краю постели, если он вдруг понадобится. На полу был постелен старый советский ковер с очень коротким и давно приглаженным ворсом; узор на нем был достаточно стандартным, хотя Гитз вообще казалось, что такие советские ковры по рисунку мало отличаются. Деревянные стены были голыми, только у одной из них стоял шкаф, а между постелями под небольшим окном стоял стол — вероятно, чтобы они могли поесть или заполнить какие-нибудь бумаги, а может, и вовсе поставить ноутбук и посмотреть что-то, хотя это маловероятно. Благо хоть, что здесь была люстра под потолком, пусть такая же пыльная и старая — повезет, если она не упадет, пока они будут спать. Да и удлинитель с шестью розетками тоже имелся, а на этом столе стоял даже электрический чайник, что уже можно было считать вполне хорошим приемом. Остальные две комнаты были абсолютно идентичны, а за еще одной дверью можно было найти пусть и маленькую, но все же ванную комнату — пусть, вероятно, не больше четырех квадратных метров, но и на том спасибо. Там был обычный душ со слегка проржавевшей лейкой, которая капала на пол, все же уложенный плиткой, небольшая раковина, над которой висело зеркало, и, собственно, унитаз — ни больше ни меньше, ровно то, что было необходимо для жизни на смену или несколько смен. — Ну, вполне неплохо? — осматриваясь и скрещивая руки на груди, все же почти как вердикт говорит Гитз, кивая сама себе и глядя на Эмили, которая скривилась, видя в верхнем углу коридора небольшого, но все же достаточно жирного черного паука, но, по крайней мере, она ничего не сказала. — Давай сходим прогуляемся, осмотримся, может, узнаем, дают ли уже что-нибудь в столовой. — Я мясо взяла, можем шашлык пожарить, если здесь вообще есть такая зона и мангал. — отмахиваясь от какой-то мошкары, складывая руки на груди и пожимая плечами, произнесла Эмили, подхдя к сумкам, которые все еще стояли в коридоре. — А оно не испортилось за столько часов? Мы же часов пять в дороге только. — с подозрением и откровенным недоверием глядя на то, как Эмили ищет что-то в своей спортивной сумке. И Гитз, конечно, знала, что та непривередлива к вещам и вряд ли взяла что-то больше, чем необходимый минимум, но в голове не укладывалось, как тогда Эми могла взять с собой мясо. Это было как будто настолько нелогично и абсурдно, что хотелось смеяться: то есть у нее были вполне положительные ожидания от этого места, настолько, что можно было взять с собой мясо для шашлыка? — Не, у меня оно в холодильнике, не должно было испортиться. — отмахиваясь от чужих подозрений, говорит она так, будто бы это само собой разумеющееся, да и холодильник в ее сумке не столь уж большой, и мало ли для чего вообще понадобится. И да, ей бы хотелось пожарить шашлык на природе — есть в этом что-то особенное, даже если они по сути едут на подработку, а этот переносной холодильник и мясо занимают место. Не то чтобы ей нужно было множество вещей, как некоторым — можно было обойтись несколькими базовыми вещами и ручной стиркой. — Вау, ты раскошелилась на какую-то «бесполезную ерунду»? Что это на тебя нашло? Снег что ли пойдет? — едва не хохоча, видя, что Эмили реально достает из своей сумки сумку чуть поменьше, спрашивает Гитз, хотя и так все понятно. Просто это было столь забавно и так не вязалось с ее нытьем и нежеланием сюда ехать, что ничего, помимо смеха, и не вызывало. — Ой, он по скидке был на Озоне, вот и взяла. Есть же хочется, а здесь наверняка еще нет никого, даже в столовой. Какой дебил будет приезжать за два дня до смены? — раздраженно фыркая и отмахиваясь от нее, вешая небольшую сумку на плечо, выходя на крыльцо, говорит Эми, останавливаясь, чтобы достать сигарету из кармана и поджечь ее. Курить хотелось ужасно: последняя остановка на туалет и покурить у них была не меньше четырех часов назад, и она уже потихоньку начинала сходить с ума без никотина, но сейчас стало немного легче, как только несколько первых затяжек удалось сделать. — А какой дебил будет приезжать в тот же день, что и дети? — невпечатленно спрашивает Гитз, морщась от ее сигаретного дыма, показательно махая рукой, но все же несколько раз хлопая ее по плечу, кивая головой в сторону, предлагая пойти и найти какую-нибудь обустроенную площадку или что-то похожее на нее. — Пойдем, найдем мангал, ну или костер разведем на худой конец. Ты же умеешь жарить? — А что там уметь? На решетку положить да по пять минут с каждой стороны жарить, или ты не умеешь? — Эмили пожала плечами, выдыхая дым в сторону, зная, как сильно Гитз ненавидит сигаретный дым, но на ее язвительные слова та что-то бурчит себе под нос, дразнится в ответ и уходит на пару шагов вперед, чтобы не чувствовать этот запах. Они какое-то время потратили на то, чтобы найти очевидную зону для мангала, неподалеку от которой находилась беседка с длинным столом; и, наверняка это было бы прекрасной летней верандой, столовой или местом для игр. Большие деревянные бревна и очень даже удобный стол со скамейками, возможно, были не совсем новыми, но очень даже ухоженными и атмосферными, так что на какое-то время они остановились здесь. Эмили достаточно быстро развела огонь с помощью зажигалки, и им очень даже повезло, что здесь уже были заложены вещи на такой случай: что мангал, что мешки с углем, и даже шампуры и жидкость для розжига — все это здесь было и было помечено наклейками принадлежности лагерю. От воровства бы это все равно мало спасло, но зато для добропорядочных людей было понятно, чье это и можно ли взять попользоваться. — Так, что там за страшилку ты собралась детям рассказывать? — наблюдая за тем, как в мангале разгораются угли, спрашивает Гитз, перекатываясь со стоп на мыски и разглядывая перелив неба, которое готовится к закату, в то время как Эмили, уже выкинув куда-то сигарету, обмахивает угли какой-то дощечкой. — О-о-о, а я заинтересовала? — с усмешкой тянет Эми, отложив дощечку обратно на место, открывая переносной холодильник и контейнер с мясом, аккуратно насаживая его на шампуры, чтобы после разместить на мангале, когда убеждается, что пора. Это было не столь сложно — она делала так много раз, когда выезжала с семьей Гитз куда-то или с ее друзьями, да и жарить шашлык было вообще несложно; отец Гитз несколько раз учил ее этому, но там и без обучения все было понятно. — Нет, конечно, но мне нужно знать, с какой фигней дети будут меня дергать. — закатывая глаза на чужой самодовольный вид, говорит Гитз, улыбаясь и наблюдая за тлеющими углями, да и в принципе обстановкой. Заходящее солнце отбрасывало блики на черепице домиков где-то вдали, небо окрашивалось в оттенки красного, переходя в рыжий и желтый, оставаясь как мазок краски во все еще голубом небе. Лес недалеко от беседки становился более темным, но птицы в нем все еще пели, а легкий вечерний ветерок развевал их волосы, заставляя Эмили чертыхаться каждый раз, как пряди лезли ей в лицо. — Сама ты фигня, это вообще-то нормальная такая легенда, а ты…да ну тебя. — махая на нее рукой и отходя от мангала, когда дым от него столбом от ветра начал лететь чуть ли не в лицо, проворчала Эмили, поправляя волосы, стараясь заправить их за уши, чтобы не мешались, но помогало это на очень короткий период. — Ну так что? В старом-старом лагере, в старом-старом доме — что? — через несколько минут, когда Эмили уже переворачивала шашлык, изредка зевая, но каждый раз мотая головой, явно отгоняя от себя сонливость, все же спрашивает Гитз. Она перестает перекатываться с пяток на носки и рукой массирует шею, изредка поворачивая торсом влево-вправо, чтобы было не так скучно; тем не менее, глядя на Эмили, она ожидает какой-нибудь пафосной или страшной концовки. Наверняка Эми, если и не вычитала эту страшилку где-то, то выдумала, или расскажет ту, которую слышала где-нибудь на просторах интернета, и все же ей нужно знать, от чего потом успокаивать детей — мало ли, может быть, попадутся какие-нибудь впечатлительные. — Да ничего. Нет никакой легенды. И не смотри на меня так, я выдумаю что-нибудь, чтоб детишкам страшно было, и все… — Эмили пожимает плечами и прямо-таки чувствует на себе этот разочарованный взгляд, сразу же стараясь немного оправдаться, пусть виноватой она себя все равно не чувствует. Страшные истории — это ведь обязательная часть смены в лагере; ей в любом случае придется придумать что-нибудь интересное, чтобы детишки боялись по ночам выходить из своих домов. — В старом-старом лагере, в старом-старом доме пропадали дети в ночи, и забирало их страшное-страшное чудище… — и когда Гитз совсем уж разочарованно качает головой, будто бы это было худшим из того, что она вообще слышала, Эмили закатывает глаза, снимая пару шампуров на пробу с мангала, один протягивая Гитз и кивая головой, намекая, что они могут отдохнуть в беседке. — Ну чего ты как маленькая? Еще скажи, что играть в Пиковую даму тебе было не весело? — тянет Эмили, припоминая историю из прошлого, когда все еще видит это разочарование от ее «страшной» истории на лице Гитз. И это даже спустя несколько укусов шашлыка, который, может, и был немного сыроват, но все еще не так уж плох, а вкупе с общей атмосферой лагеря, который накрывал полноценный вечер, и вовсе шикарен. — Не весело. Знаешь, как мама расстроилась, когда увидела помаду? — пережевывая кусок шашлыка и все равно несколько раз сказав Эми о том, что он невероятно вкусный, и это было правдой, ответила Гитз, тоже вспоминая историю из детства, когда Эми, начитавшись всяких глупых историй, заманила ее попробовать тоже вызвать Пиковую даму. Они тогда истратили половину карандаша-помады ее мамы, чтобы нарисовать красивую и нужную лестницу с дверью, а потом, когда они ждали появление Пиковой дамы, их в темной ванной со свечами в руках нашла ее мама. Ой, как они тогда испугались! Гитз казалось, что у нее сердце остановится, а мама — пусть и не показала девочкам, как она была расстроена тем, что они с ее помадой сделали, — но Гитз все равно это чувствовала. — Ай, да ладно тебе, будет весело. Знаешь, как дети любят всякие россказни? Закачаешься… — Эмили откидывается на спинку скамейки расслабленно, откладывая пустой и немного грязный шампур на стол, жестикулируя, когда говорит об этом, прежде чем ее отвлекает какой-то шум за спиной. Она оборачивается быстро и инстинктивно, пытаясь понять, что это было. Это было непохоже на птиц, взлетающих с веток, или падающие ветки с дерева — нет, это скорее были чьи-то шаги: быстрые, но тяжелые, которые затаились, как только она обернулась. — Что это было? — Ты о чем? — приподнимая недоуменно бровь и наблюдая за странным поведением Эмили, спрашивает блондинка, поправляя волосы так, чтобы они лежали больше на спине и не съезжали на лицо. Гитз в свою очередь не слышала ничего, кроме рассказа Эмили, завывающего ветра где-то в лесу и пения птиц вдалеке. — В кустах. Мне показалось, там есть что-то. Тут водятся кабаны или волки? — напряженно произнесла Эмили, оборачиваясь на Гитз на последней фразе, спрашивая почти по-детски наивно и слегка напуганно, что для нее не то чтобы свойственно. Насколько знала Гитз, Эми много раз была в лесу или около него: и с ее семьей, и просто когда ездила на мотоцикле, да и пока ее родители были живы, отправляли ведь ее в деревню, так что звуки леса не должны были ее пугать. — То есть ты нашла все о пропавших здесь детях, а про фауну посмотреть забыла? — насмешливо спросила Гитз, выдерживая паузу, почти удовлетворенно наблюдая за напряжением на чужом лице, прежде чем, прожевав очередной кусок, тихо рассмеяться и махнуть на нее рукой, будто бы Эми повелась на какую-то очевидную шутку. — Да нет здесь никого, расслабься. Заяц, наверное, какой-нибудь или птица. Телефон рядом с тобой лежит, возьми да посвети. Эмили ничего не ответила, тем не менее взяв в руку телефон, быстро включив на нем фонарик и вновь обернувшись к ней спиной, всматриваясь во тьму леса. Вроде бы ничего необычного, пусть иррационально от страха в каждой качающейся ветке и виделось что-то страшное, но ничего не было — абсолютно ничего, но она была уверена, что что-то слышала. И несколько минут она напряженно всматривалась в деревья, туда-сюда водя фонариком, но в конечном итоге выдохнула лишь почти разочарованное: «Никого». — Ну вот, видишь. Ветка, может, какая упала, а ты испугалась? — пожимая плечами, ответила ей Гитз, будто бы это было очевидно с самого начала, а Эмили развела панику на ровном месте, хотя, по сути, так и было. Но на ее слова Эмили лишь проворчала, что она ничего не испугалась и Гитз просто показалось, и между ними вновь повисла тишина на какое-то время. — Так, что завтра делать будем? У нас вроде выходной, можем на речку сгонять. — пожимая плечами, когда ей надоело смотреть в одну точку, спросила Эмили, потягиваясь и почти зевая. Она выключила на телефоне фонарик, надеясь, что больше он ей не понадобится, да и если бы там что-то правда было — она бы снова это услышала, так ведь? — Не знаю даже, вроде того. Но, может, тщательнее лагерь осмотреть? Детей же прилично нужно встретить, а я читала, что за это вожатые отвечают. — задумываясь над ее предложением, но и не отвергая его полностью, говорит Гитз, тоже зевая и прикрывая рот рукой, прежде чем встать и подойти к мангалу. Забирая два последних шампура с шашлыком, она возвращается и один из них протягивает Эми. — А, и если на речку пойдем, то не в пять утра, я тебя прошу. — Да в пять утра самый кайф ходить, ты не понимаешь! — кивком благодаря ее за шампур с шашлыком, почти восторженно и с большим энтузиазмом говорит Эмили, почти мечтательно продолжая, упершись локтями в стол. — Людей нет, на рассвет можно смотреть, рыбы полно — закачаешься. — Так тут и так людей нет почти: только вон охранник да директор, ну и мы с тобой. — парировала Гитз, пожимая плечами, видя, как Эмили страдальчески закатывает глаза, вновь чертыхаясь, когда ее короткие волосы лезут в лицо вместе с шашлыком. — Ты просто не шаришь. Спишь как обычно до обеда и все пропускаешь. — махая на нее рукой, говорит Эми почти серьезно, как будто бы это Гитз выбрала неправильный режим сна или что-то в этом роде, хотя он у нее вполне себе даже здоровый, в отличие от некоторых, которые вообще за своим сном не следят, и счастье, если вообще за чем-то, касающимся их здоровья. следят. — Ох, конечно, ты как мама моя. Вставать в такую рань только ради рыбы — тупость, Эми. — закатывая глаза на чужое ворчание, со смехом говорит Гитз, откусывая от шашлыка — на этот раз достаточно прожарившегося, а оттого еще более вкусного — несколько кусков, вновь похвалив кулинарные навыки Эми в жарке шашлыка. — Ой-ой-ой. — дразнится Эмили, отмахиваясь от ее похвалы, ведь ничего в жарке шашлыка сложного нет и это не стоит такой уж завышенной похвалы, прежде чем вновь обернуться на какой-то непонятный шорох. В этот раз он как будто бы стал громче и ближе, и вновь он был столь быстрым и тяжелым, и прервался столь же резко, стоило ей обернуться, что это уже походило на что-то ненормальное, а не на просто случайный звук леса. Она могла бы списать один такой раз на обычную случайность, но два таких раза — это уже похоже на закономерность, и она не уверена, что хочет слышать это в третий раз, чтобы подтвердить закономерность на сто процентов. — И сейчас не слышишь? — Что я должна слышать? — вновь спрашивает Гитз, но в этот раз ее голос более серьезный, когда она наблюдает за абсолютно параноидальным поведением Эмили. И она старается по внешним признакам выявить какие-нибудь другие признаки какого-нибудь параноидального приступа или чего-то подобного, но в любом случае столь же серьезно и даже строго в какой-то мере спрашивает. — Эми, ты пила таблетки сегодня? — Да, пила. Это не галлюцинация. Я не сумасшедшая. — Эмили оборачивается на нее, говоря резко и отрывисто, глядя на нее почти с обидой за то, что Гитз вообще усомнилась в этом — уж про что про что, а про прием лекарств она не забывала, зная, во что может вылиться. А снова лежать в психиатрической лечебнице, откуда выйти ей получилось с большим трудом, она не собирается. — Я знаю, но ты параноишь. — мягко говорит Гитз, надеясь, что ее это успокоит, и Эми вроде бы ведет себя чуть спокойнее, проводя руками по лицу, какое-то время сидя так — сгорбившись и поставив локти на колени, закрыв руками лицо. И Гитз искренне пытается вспомнить, не могло бы быть у Эми каких-то триггеров недавно, что могло бы вызвать такую реакцию или вообще слуховые галлюцинации, но ничего такого не было, так что, возможно, ей банально показалось. — Тут никого нет — сама же смеялась с этого, а теперь что? Сама выдумала — сама испугалась, а еще детей этим пугать собралась? Ведешь себя как детсадовец. — Ой, кто бы говорил. — через время огрызается Эми, проводя руками по лицу, зачесывая волосы назад, вновь откидываясь спиной на спинку скамейки, стараясь игнорировать какой-то странный, иррациональный страх в грудной клетке, сковывающий ее мышцы и заставляющий оставаться на месте. Такой страх перед чем-то, что ты даже не видел и по факту не слышал, но мозг уже дорисовал черты какого-нибудь монстра, но признаться в этом было бы странно и стыдно, так что она предпочитает молчать об этом. — Ну, я не оборачиваюсь на каждый шорох. — парирует Гитз, аккуратно откладывая шампур, на котором не осталось мяса, и забирая шампур Эми, на котором осталось еще пару кусков, уточнив перед этим, будет она его доедать или нет. — Да ты сидишь лицом к лесу. — огрызается Эмили, складывая руки на груди и наблюдая за тем, как Гитз доедает шашлык, непроизвольно прислушиваясь к звукам леса позади себя. Одновременно она хочет услышать этот звук снова, чтобы убедиться, что она не больная: у нее не шизофрения и не что-то столь опасное, чтобы у нее были реальные слуховые галлюцинации, и она пьет свои таблетки, так что она не сумасшедшая. И одновременно с этим она не хочет его больше слышать, потому что это бы подтвердило, что в лесу реально что-то есть, и кто его знает, хорошо это или плохо. — Ну так развернись и сядь со мной, в чем проблема? — невпечатленно приподнимая бровь, спрашивает Гитз, указывая на еще как минимум метр свободной лавочки рядом с собой, но Эмили как будто принципиально уперлась сидеть там, хотя и не настаивает. Зато, когда Эмили оборачивается туда в третий раз — возможно, просто так, ничего не услышав, потому что она больше не уточняет, — Гитз тяжело вздыхает, прежде чем сказать: — Я говорю тебе — нет там никого. Ты на природе, что ли, давно не была? Ты же постоянно ездишь черт пойми куда. — Ай, да выберешься ты тут куда-то из этих каменных джунглей. — Эмили машет рукой, будто бы она сказала что-то глупое или нереальное, разворачивается к ней лицом, закидывая руки за голову и качая ногой, закинутой на другую ногу. — Менты остановят, ты же знаешь, а у меня права поддельные — не дай бог загребут еще. — Будешь звонить, плакать и просить внести залог? — смеется Гитз, поправляя волосы, прежде чем встать и собрать грязные шампуры, чтобы, приметив ведро, полное воды, и тряпку рядом с ним, наверняка для таких вот случаев, подойти и помыть за собой шампуры, чтобы не быть свиньями, которые не убирают за собой в первый день приезда. — Не буду я плакать. — уклончиво говорит Эмили, тоже вставая с лавочки, какое-то время стоя боком к лесу и вглядываясь в его тьму, прежде чем, заметив боковым зрением, что Гитз закончила и положила шампуры на место, пожать плечами и сказать, подходя к ней ближе. — Но в общем — да. — Ладно, пойдем, разыщем здесь душ. Спать охота, да и меня комары уже зажрали. — говорит Гитз, убивая очередного комара на своей ноге и наблюдая за тем, как Эми закрывает сумку-холодильник, проверив наличие контейнера в ней, и накидывает ее на плечо. Она все равно явно язвит, потому что не может просто согласиться и пойти — хотя она в любом случае сначала откажется, а потом все равно сделает так, как сказали. — Десять вечера — детское время. — складывая руки на груди, но перед этим проверив время на телефоне, говорит Эми, словно бы отмахиваясь от такой глупости, как лечь спать пораньше после почти семи часов поездки, но Гитз это не впечатлило абсолютно. — Ну вот и сиди здесь одна со своими шевелениями в траве. — фыркнула Гитз, демонстративно отвернувшись и задрав подбородок выше, словно бы она обиделась на нее. Она начала уходить в сторону, где горели фонари; где-то в четырех метрах начинали виднеться домики и тропинка, освещенная фонарями. — Да ладно, пойду я с тобой, чтоб тебе не страшно было. — быстрыми шагами нагоняя Гитз и приобнимая ее рукой за плечи, говорит Эмили, и правда не желая оставаться в этой странной тьме, которая вызывала неприятные ощущения в груди и тошноту где-то в желудке, хотя, может быть, это был просто страх перед тьмой и неизвестностью, что может в ней скрываться. А может быть, она просто накрутила себя, ведь в остальном все прошло более чем гладко. Уже давно было за полночь, и Гитз спала, видя, наверное, десятый сон, постоянно ворочаясь на скрипучей постели, что по какой-то причине жутко мешало спать. Эмили никогда не была привередливой ко сну и могла заснуть в любом положении, в любое время и в любой позе, но сегодня как будто было что-то не так: или было почему-то непривычно от резкой смены обстановки, или тот страх от звука в ночном лесу не ушел. В конечном итоге Эмили вышла на крыльцо их домика, надеясь немного проветриться и покурить — надежный способ успокоить нервы. Старые ступеньки скрипят под весом ее тела, когда она садится на одну из них, беря сигарету и поджигая ее, крутя зажигалку в руке до первых нескольких затяжек. Странная тревога не уходит, но притупляется, и она может позволить себе откинуться на выставленные за спину руки, смотря на ночное небо, усыпанное звездами над верхушками высоких темных деревьев. — Эй, малыш, сигареткой не угостишь? — совершенно неожиданно рядом с ней раздается мужской голос, который заставляет ее вздрогнуть и обернуться, машинально потянувшись к карману, в котором обычно лежал перцовый баллончик, но в последний момент она вспоминает, что она в шортах, да и он наверняка остался валяться где-то в сумке. Едва не чертыхаясь от собственной беспечности, она тем не менее внимательно оглядывает фигуру, хотя, если честно, из-за общей тьмы не может увидеть абсолютно ничего, кроме какого-то едва заметного красного значка на этой фигуре, который едва поблескивал. И она какое-то время медлит, внимательно наблюдая за фигурой, надеясь подключить какую-то логику ко всему происходящему, но все же тянется за пачкой сигарет, протягивает ее в сторону говорившего и позволяет ему взять две сигареты. Это было почти машинально, а мозг как будто не действовал рационально: стоило бы закричать, поднять на уши Гитз — хотя что могла сделать она? Ничего, только бы в обморок упала от страха. Да и Эмили не лучше, на самом деле, потому что просто тупо наблюдает за всем происходящим, на секунду разглядев этот странный красный значок на чужом, как оказалось, черном пиджаке, который она увидела лишь во вспышке зажигалки этой фигуры. — Спасибо, малыш, — на удивление очень вежливо поблагодарил странный голос. Эмили хватило только кивнуть, прежде чем этот силуэт, по звуку, достал что-то из кармана. У Эмили была ровно секунда на то, чтобы напрячь все тело в страхе, что это оружие, которым ей причинят боль, прежде чем вспышка яркого белого света ослепила ее, заставив резко зажмуриться и вскинуть руки. Благо ее собственная сигарета не пострадала, так как она все-таки вытащила ее изо рта, но, к своему стыду, она боялась отнять руки от лица и посмотреть, что вообще происходит, еще несколько долгих минут. — Что это было? — в пустоту тихо и хрипло спросила она, чувствуя, как в один миг горло пересохло от страха, а курить расхотелось вовсе — хотелось лишь запереться в этом хлипком домике и молиться, чтобы ей это показалось. Только вот она слишком хорошо запомнила голос этого мужчины, да и две сигареты из пачки пропали — она проверила. Да и та вспышка света и странный красный значок — глаз в треугольнике — на пиджаке того незнакомца будто бы въелись в память. Но она лишь вздохнула, в очередной раз выдыхая сигаретный дым, устало смотря куда-то вдаль. Нужно было брать больше сигарет.