Падаван и его опора.

Эзра вынырнул из сна резко, будто его вытолкнули из тёмной воды на поверхность, где воздух был горячим и колючим. Он распахнул глаза, и на долю секунды мир вокруг казался неправильным: стены каюты будто плыли, изгибаясь, как в кривом отражении, а тени в углах сгущались в фигуры, которые он только что видел во сне. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая даже привычный гул «Призрака», и каждый удар отдавался в висках острой, пульсирующей болью. Ему снилось, что он снова на той проклятой планете — под палящим солнцем, которое выжигало не только кожу, но и саму Силу внутри него, превращая её в пепел. Он звал Кэнана, кричал, но голос тонул в сухом ветре, а учитель будто растворялся в мареве, становясь всё прозрачнее, пока совсем не исчез. А потом пришёл холод — тот самый, который пробирается под кожу и сковывает движения, лишая воли. И в этом холоде стояли фигуры в чёрных плащах, и их взгляды прожигали насквозь… — Эзра. Голос прозвучал не из сна, а здесь, рядом — тёплый, спокойный, знакомый до каждого оттенка. Эзра дёрнулся, резко повернул голову и наткнулся взглядом на Кэнана. Тот сидел на полу, как и раньше, но теперь датапад лежал у него на коленях экраном вниз, а сам он смотрел прямо на падавана, не моргая, будто боялся спугнуть этот миг пробуждения. — Я здесь, — тихо повторил Кэнан, чуть наклоняясь вперёд, но не делая резких движений. — Ты в безопасности. На «Призраке». Рядом со мной. Эзра судорожно втянул воздух, пытаясь стряхнуть с себя липкие остатки кошмара, но жар мешал дышать, а реальность никак не хотела становиться чёткой. Он провёл ладонью по лицу, словно стирая с кожи невидимую пыль сна, и попытался сесть, но тело не слушалось: мышцы были тяжёлыми, непослушными, будто налитыми свинцом. Кэнан тут же оказался рядом — не наваливаясь, не сковывая, а просто давая опору: одной рукой мягко поддержал Эзру под спину, помогая принять полусидячее положение, а другой потянулся к стакану с водой, который заранее поставил на край тумбочки. — Попей немного, — спокойно сказал он, придерживая стакан, пока Эзра, дрожащими пальцами обхватив его, сделал несколько маленьких глотков. Вода была чуть тёплой, но даже это прикосновение к чему-то простому и обыденному помогло вернуть ощущение реальности. Когда Эзра опустил стакан, Кэнан забрал его и поставил обратно, а потом снова сел рядом — не слишком близко, чтобы не давить, но достаточно, чтобы падаван чувствовал его тепло, его присутствие, как якорь в шторме. — Это был просто сон, — мягко произнёс Кэнан, глядя не в глаза Эзре, а чуть в сторону, давая ему возможность собраться. — Жар делает сны ярче, искажает их, вытаскивает наружу то, чего мы боимся. Эзра хотел было сказать: «Я не боюсь», но слова застряли в горле. Вместо этого он сжал край одеяла, чувствуя, как ткань морщится под пальцами, и глухо пробормотал: — Мне снилось, что ты ушёл. Что я остался один там, на этой планете, и никто не придёт… Он запнулся, будто стыдясь этих слов, и уставился на свои руки, будто они могли подсказать, как скрыть эту слабость. Кэнан не стал смеяться, не стал говорить пустых утешений вроде «этого никогда не случится». Вместо этого он просто положил ладонь поверх кулака Эзры — не сильно, но твёрдо, так, что сквозь жар и дрожь можно было почувствовать, что рука Кэнана тёплая, живая, настоящая. — Я не оставлю тебя, — просто сказал он, и в этих словах не было пафоса или клятвы, только спокойная уверенность человека, который привык отвечать за свои слова. — И если тебе снова приснится что-то страшное, я буду здесь. Даже если ты не проснёшься сразу — я всё равно буду здесь. Эзра сглотнул, пытаясь прогнать ком в горле, и наконец поднял глаза. В полумраке каюты лицо Кэнана казалось чуть старше, чем обычно, с лёгкой тенью усталости, но в нём не было ни упрёка, ни раздражения — только та тихая, терпеливая забота, которую Эзра так часто пытался не замечать, потому что она заставляла его чувствовать себя слишком уязвимым. — Прости, — прошептал он, опуская взгляд. — Я не хотел быть таким… беспомощным. Кэнан чуть улыбнулся — лёгкой, едва заметной улыбкой, которая не высмеивала, а согревала. — Быть падаваном — это не значит быть непобедимым, — тихо сказал он. — Это значит учиться не только владеть световым мечом, но и принимать помощь, когда она нужна. Даже джедаи иногда нуждаются в том, чтобы кто-то просто посидел рядом и сказал: «Ты не один». Он снова взял прохладную ткань, аккуратно промокнул лоб Эзры, убирая выступивший пот, и слегка поправил одеяло, которое сбилось во сне. — Хочешь, я расскажу тебе что-нибудь? Не про битвы и не про Империю. Что-нибудь простое. Про старые времена, про Храм, про то, как падаваны вечно что-то роняли на тренировках и учитель только вздыхал… Это помогает прогнать дурные сны. Или можем просто помолчать. Что тебе ближе? Эзра на мгновение задумался, чувствуя, как жар всё ещё плавит мысли, но страх постепенно отступал, растворяясь в спокойном голосе учителя. Он медленно выдохнул, будто сбрасывая с плеч невидимый груз, и тихо ответил: — Расскажи про Храм. Про то, каким он был… до всего этого. Кэнан кивнул, устраиваясь поудобнее, но не отрывая руки от плеча Эзры — лёгкое, едва ощутимое прикосновение, которое говорило: «Я здесь. Ты в безопасности». — Когда я был падаваном, Храм казался мне бесконечным, — начал он негромко, и голос его звучал как тихий рассказ у костра, прогоняющий тьму. — Коридоры уходили куда-то ввысь, теряясь в полумраке. Мы бегали по этим коридорам, стараясь не шуметь, но всё равно то и дело врезались в колонны или спотыкались о собственные ноги… Постепенно дыхание Эзры становилось ровнее, плечи опускались, и напряжение, сковывавшее его с момента пробуждения, медленно таяло. Он не закрывал глаз — ему хотелось видеть лицо Кэнана, слышать его голос, убеждаться снова и снова, что это не сон, что учитель здесь, рядом. А Кэнан продолжал говорить, сплетая из слов щит против страхов, и в каюте, наполненной тихим гулом корабля и спокойствием, которое Кэнан умел создавать одним своим присутствием, тьма отступала, уступая место чему-то тёплому и надёжному — тому, что Эзра называл домом.