Секрет фотографа

Осака, район Минами, старшая школа «Китана». Начало апреля, 2026 года. Весенний прохладный ветер, пропитанный сладковатым запахом цветущей сакуры, играл с черными волосами Даниэля Ломбарди. Он стоял на заднем дворе школы, чуть поодаль от основной толпы, сжимая в руках свой верный черный «Nikon». Тяжелый, холодный металл приятно давил на шею, свисая на широком ремешке. Для семнадцатилетнего парня этот фотоаппарат был не просто техникой. Это был третий глаз, орудие труда и, если честно, единственный по-настоящему верный спутник. Даниэль был высок, худощав, но с едва заметной, хищной грацией в каждом движении. Его лицо, с острыми скулами и бледной, почти аристократичной кожей, чаще всего казалось высеченным из мрамора. Сложно было сказать, что он испытывает — злость, скуку или легкое раздражение. Спектр его эмоций, который он демонстрировал миру, действительно был ограничен: ледяное спокойствие, едкая насмешка или глухая ненависть. Но сейчас, когда он наводил объектив на своих одноклассников, его пальцы двигались с едва заметной нежностью. Он не любил людей. Он любил моменты, застывшие в пленке. И сакура. Безумно любил сакуру. Бледно-розовые лепестки, кружащиеся на ветру, создавали идеальный фон, превращая обычных японских школьников в персонажей эфемерной драмы. — Ломбарди-кун! Сделай нас более красивыми! — крикнула одна из девушек в переднем ряду, поправляя и без того идеальный бант на форме. Даниэль прищурился, глядя в видоискатель. Яркий свет, сочные цвета. Красивыми? — подумал он с внутренней усмешкой. — Вы уже на пределе своих возможностей. Сакура вас просто перекрывает. — Улыбнитесь, — сухо бросил он. Его голос, с легким, едва уловимым европейским акцентом, прозвучал ровно, без эмоций. — Три… два… Щелчок. Лепестки, застывшие в воздухе на долю секунды, улыбки, молодость. И тут же всё это исчезало, стоило ему опустить камеру. Позади него раздался звук шагов. Легких, уверенных. Кто-то подошел почти вплотную, встав прямо за спиной. Даниэль почувствовал это мгновенно — волну тепла, чужого присутствия, которое заставило его внутренности сжаться в тугой узел. Его пальцы, только что отпустившие спусковую кнопку, замерли. Он медленно обернулся, чувствуя, как где-то внутри, в груди, бешено колотится сердце. Перед ним стоял Миша Тимофеев. Обычный, казалось бы, парень в стандартной школьной форме. Но для Даниэля он был всем, кроме «обычного». Миша был выше среднего роста, 179 сантиметров, и обладал той самой андрогинной, почти болезненной красотой, которую все девочки в школе сравнивали с моделями из журналов. Светло-русые волосы, небрежно падающие на глаза, острый подбородок, большие глаза цвета утреннего неба. Он выделялся даже среди ярких вспышек сакуры. Он был идеальным. Миша улыбнулся. В этой улыбке не было и тени скрытого смысла — простое, дружелюбное любопытство. — Привет, Даниэль. Фотографируешь? Даниэль открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли где-то в горле. Голос, который еще минуту назад звучал холодно и отстраненно, вдруг пропал. Он просто стоял, сжимая фотоаппарат, чувствуя, как бешено пульсирует кровь в висках. Черт. Черт. Черт. Только не здесь. Только не сейчас, когда он не готов. Он не ожидал. Миша обычно не подходил первым. Миша витал в облаках кулинарных рецептов, болтал с этой… этой Наташей. Они были в разных классах. Десятый «А» против десятого «Б». Это создавало безопасную дистанцию. Обычно. Но сейчас эта дистанция исчезла, и Миша стоял так близко, что Даниэль мог видеть, как ветер играет с его волосами. — …Да, — выдавил наконец Даниэль, кивнув. Его голос прозвучал хрипло, почти грубо, и он тут же мысленно выругал себя. — Фотографирую. Сакура… хорошо. Внутри него боролись две стихии: паника от неожиданного контакта и лютая, холодная злость на самого себя за эту панику. Он так долго наблюдал за Мишей со стороны. Он знал его расписание, знал его любимые блюда, знал, как он поправляет волосы, когда нервничает. Но стоять напротив, смотреть в эти глаза без стекла объектива — это было совершенно иное ощущение. Мир будто стал резче. Миша, не замечая внутреннего землетрясения в душе фотографа, шагнул чуть ближе и заглянул в видоискатель камеры, которую Даниэль все еще держал опущенной. — А можно мне посмотреть? — спросил Миша. — Как получилось? Даниэль замер. У него в камере были тысячи снимков. В основном — Миша. Спина Миши в коридоре. Миша за столиком в клубе кулинарии, сосредоточенно помешивающий соус. Миша, смеющийся над шуткой в столовой. Если он покажет ему кадры, он выдаст себя. С головой. — Не стоит, — резко сказал он, отступая на полшага и пряча камеру за спину, словно это был щит. — Сырые кадры. Необработанные. Еще не готово. Миша удивленно поднял брови. Он привык, что Тимофеев-кун выглядит пугающе серьезным, но такая реакция была странной. Однако Миша был не из тех, кто лезет в душу. — Ладно, — пожал плечами Миша. — Тогда я тоже хочу. Фотографию. Ты же всех фоткаешь, видел. И меня можешь. Даниэль почувствовал, как его горло перехватило спазмом. Это предложение. Это простое, убийственное предложение, способное свести его с ума. Одержимость захлестнула его с новой силой. Миша сам попросил! Это был не случайный кадр, сделанный тайком, а официальное разрешение. Он медленно кивнул, чувствуя странное возбуждение. Его руки слегка дрожали, когда он поднимал камеру. — Встань к сакуре, — прохрипел он, — там… свет лучше. Миша, все так же беззаботно улыбаясь, отошел к дереву и повернулся к Даниэлю. Лепестки падали на его волосы и плечи, делая его похожим на ангела с японской гравюры. Даниэль навел объектив. Щелк. Щелк. Щелк. Он ловил каждый момент. Как Миша смотрит в сторону. Как ветер касается его ресниц. Как он поправляет воротник. Сердце Даниэля стучало в унисон с затвором. Он снимал его для себя. Не для школьного альбома. Не для газеты. Для своей спальни, которая скоро будет украшена этими изображениями. Он мысленно уже видел напечатанные на матовой бумаге и развешанные на стене его квартиры на побережье. — Отлично, — выдохнул Даниэль, когда сделал около дюжины кадров. Его голос стал мягче. Почти теплым. — У тебя… естественно. Хорошая фактура. Идиот. Идиот. Что за «хорошая фактура»? Скажи ему что-то нормальное. — Спасибо, — Миша рассмеялся, и этот смех прозвенел серебряным колокольчиком, пронзив Даниэля насквозь. Но мгновение было разрушено. Как гром среди ясного неба, из-за поворота вылетела фигура в юбке. — Миша! Ты здесь! Наташа Лазарева. 164 см неумолимой, раздражающей, живой энергии. Она была красива — яркая, улыбчивая, с длинными каштановыми волосами и зелеными глазами, которые буквально сияли при виде Миши. Она подлетела к нему, моментально взяв его под руку, словно тот был ее собственностью. И для Даниэля он ею и был. Той самой драгоценностью, которую она бессовестно присвоила. Наташа. Лазарева. Ненавистная, вонючая сука. Как же он ее ненавидел. Эту их историю: начальные классы в России, переезд, детская дружба. Все эти «счастливые случайности», которые свели их здесь. Он видел, как она прижимается к нему в столовой. Как она смеется над его шутками. Она была везде. Она засоряла его идеальный образ Миши своим присутствием. — Привет, Нат, — тепло сказал Миша, и внутри у Даниэля все перевернулось от этой интонации. — Ты как раз вовремя. Даниэль нас фоткает. Наташа перевела взгляд на Даниэля. В ее глазах читалось легкое недоверие, смешанное с любопытством. «Фотограф из параллельного класса», — подумала она. — «Странный тип. Вечно один. Мрачный». — О, — протянула она. — Привет, Ломбарди-кун. Ты очень хорошо фотографируешь. Я видела твои работы на стенде. Можно нам совместное фото? Даниэль застыл. Весь мир для него сжался до точки. Совместное? С ней? С этой грызущей его судьбу паразиткой? — Совместное? — переспросил он механически. Его голос звучал так же холодно, как обычно, но внутри него бушевал ураган. Желание разбить камеру об ее голову. Желание стереть ее с лица земли, чтобы Миша был только его. — Ну да, — Наташа обняла Мишу за талию, прижимаясь к нему. — На память о весне. Миша, давай? Он не мог сказать «нет». Это вызвало бы подозрения. И в то же время мысль о том, что его объектив, его священный инструмент, будет фиксировать их идиллию, была невыносима. Но он только сильнее сжал камеру, до боли в пальцах. — Хорошо, — выдавил он сквозь зубы. — Встаньте… ближе к стволу. Он смотрел в видоискатель, пытаясь справиться с дрожью в руках. Они стояли перед ним: Миша и Наташа. Миша улыбался своей открытой улыбкой, Наташа сияла. Идиллия. Счастье. Пазл, в котором не было места для него, Даниэля. Он чувствовал, как что-то черное, ядовитое, поднимается из глубины души. Его руки дернулись, и он сделал снимок. Щелк. Но он видел не их. Он видел цвет. Красный. Не сакуры. Гнев. Ревность. Он был сломанным с самого рождения. Синдром Яндере. Врачи называли это сложным термином, родители сбежали от его взгляда обратно в Литву, оставив ему деньги на квартиру в Бэй-Эриа. Он знал, что болен. И его болезнь говорила ему сейчас только одно: Убей ее. Убери ее с дороги. Тогда он будет твоим. Он щелкнул еще раз. Наташа что-то весело сказала Мише, тот засмеялся, чуть повернул голову. Идеальный кадр. Для него. Только для него. — Спасибо, — сказал он, опуская камеру. — Отлично получится. — Круто! — Наташа хлопнула в ладоши. — Ждем! Она потянула Мишу прочь. Прочь от него. Прочь из его мира. Даниэль стоял неподвижно, глядя им вслед. Когда они скрылись за углом, он медленно поднес камеру к лицу и нажал кнопку просмотра. Он пролистал кадры. Миша. Миша. Миша. Прекрасный. Идеальный. А вот и совместное. Два лица, улыбающиеся под сакурой. Он ненавидел эту фотографию. Она была как нож в сердце. Пальцы сами нашли кнопку удаления. Удалить? Да. Без сомнений. Он нажал «ОК». — Прощай, — прошептал он в пустоту, глядя на то, как иконка корзины поглощает изображение Наташи. — Еще немного. Ты больше не будешь мне мешать. Он убрал камеру. Ветер снова подул, осыпая его лепестками. Но Даниэль их не чувствовал. Он смотрел в ту сторону, куда ушел Миша. В его холодных глазах загорелся огонь. Огонь безумия и абсолютной, всепоглощающей одержимости. Эта весна станет последней для их «счастья». Он сделает все, чтобы Миша смотрел только на него.