Ради этого стоило падать

Их перемирие началось не с разговора. Не с извинений, которые Дин никогда не умел приносить, а Кастиэль, казалось, не считал нужными. Не с формального рукопожатия и не с признания собственной неправоты. Оно началось с коробки. С обычной, ничем не примечательной картонной коробки из-под бананов, которая стала точкой невозврата для них обоих. Был холодный, промозглый октябрьский вечер, из тех, что пробирают до самых костей своей сырой, пронизывающей влажностью. Ветер с залива Сан-Франциско гнал по пустынным улицам кампуса опавшие листья всех оттенков охры и багрянца, и они шуршали по асфальту, словно сухие кости какого-то древнего, забытого всеми существа. Обрывки старых газет кружились в воздухе, цеплялись за ветки голых деревьев, за мусорные баки. Небо над Пало-Альто было затянуто низкими, свинцово-серыми тучами, обещавшими скорый дождь. Дин Винчестер, накинув на плечи свою потрёпанную, видавшую виды кожаную куртку, доставшуюся ему ещё от отца, курил на пожарной лестнице студенческого общежития. Он стоял, прислонившись спиной к холодным, облупившимся перилам, и стучал зубами от пронизывающего ветра, пытаясь спрятать огонёк сигареты в сложенной лодочкой ладони. Ему нужно было проветрить голову после двойной смены в учебной лаборатории, где он отрабатывал технику наложения кишечного шва. Глаза устали, пальцы слегка подрагивали от напряжения, а в груди поселилась та самая, знакомая до тошноты, тянущая пустота, которую не мог заполнить ни кофеин, ни никотин, ни даже виски. Тишина в квартире - вот чего он боялся больше всего. Тишина и одиночество, которые поджидали его каждый вечер за порогом. Он сделал глубокую затяжку, выпустил дым в холодный воздух и уже собирался тушить окурок о подошву ботинка, когда его взгляд упал вниз, в заброшенный сквер между общежитием и старым библиотечным корпусом. Там, в сгущающихся сумерках, среди зарослей дикого кустарника и пожелтевшей, примятой ветром травы, виднелась одинокая, сгорбленная человеческая фигура. Это был Кастиэль. *** Дин сразу узнал его, несмотря на расстояние и плохое освещение. Эту неестественно прямую спину, эти плечи, которые, казалось, несли на себе тяжесть целого мира, невозможно было спутать ни с кем другим. Кастиэль стоял на коленях, прямо на холодной, мокрой от недавнего дождя земле, не заботясь о том, что его брюки безнадёжно испачканы, а руки, по локоть перепачканные в чём-то тёмном, дрожат. Перед ним стояла старая картонная коробка из-под бананов, размокшая по краям, с облезлой этикеткой «Del Monte». Дин замер. В его груди что-то неприятно, тревожно сжалось. Первым порывом было отвернуться, сделать вид, что он ничего не видел, и уйти обратно в тепло общежития. Какое ему дело до странного студента по обмену? До этого парня, который смотрит сквозь тебя, говорит загадками и, кажется, знает о твоей жизни больше, чем ты сам? Но что-то не пускало его. Что-то в этой сгорбленной фигуре, в этих опущенных плечах было таким беззащитным, таким... человеческим, что Дин не мог просто уйти. Он тяжело вздохнул, раздавил окурок о перила, сунул его в пачку и начал спускаться. Старые металлические ступени жалобно застонали под его весом, каждое движение отдавалось гулким эхом в узком пространстве лестничного колодца. Холодный ветер хлестнул по лицу, когда он вышел на улицу через заднюю дверь. Он поднял воротник куртки и зашагал по мокрой траве в сторону сквера. Его ботинки чавкали по раскисшей земле, и с каждым шагом сердце билось всё быстрее. Подойдя ближе, он увидел то, что заставило всё внутри него снова сжаться в тугой, болезненный комок. *** В коробке, присыпанные перхотью осеннего дождя, мокрыми опилками и какими-то тряпками, копошились три крошечных, слепых котёнка. Один был рыжий, с тёмными полосками на пушистой спинке, второй, абсолютно чёрный, похожий на маленький уголёк, а третий был дымчато-серый, с белыми носочками на передних лапках. Они жалобно пищали, тыкались слепыми мордочками друг в друга и в тряпки, дрожа от холода и голода. Их шёрстка была мокрой и слипшейся, они казались такими крошечными, хрупкими, что дух захватывало. А рядом с коробкой, неестественно вывернув голову и раскинув передние лапы, лежала их мать. Тощая серая кошка с рваным левым ухом и следами давних драк на морде. Она была неподвижна. Её глаза, устремлённые в равнодушное, затянутое тучами небо, остекленели. Смерть уже наложила на неё свою печать, превратив живое, тёплое существо в остывающую оболочку. Кастиэль стоял на коленях в грязи, не замечая ни холода, ни сырости, ни того, что его твидовый пиджак был расстёгнут и накинут на коробку, создавая хоть какое-то подобие укрытия для котят. Он снял свой единственный шарф - потрёпанный, тёмно-синий, связанный грубой вязкой, явно очень старый и очень дорогой сердцу, и бережно, словно величайшую драгоценность, укутывал в него дрожащий рыжий комочек. Его губы беззвучно шевелились. Дин не знал, молитва это или слова прощания, обращённые к мёртвой кошке. Он просто стоял и смотрел, не в силах ни уйти, ни вмешаться. Наконец, Кастиэль поднял голову. Их взгляды встретились. И Дин увидел в этих синих, бесконечно глубоких глазах то, чего не видел никогда раньше. Не холодную отстранённость, не загадочную мудрость, а простую, обнажённую, беззащитную боль. Боль за крошечные жизни, которые потеряли мать, и за мать, которая потеряла жизнь. — Я не знаю, что делать, — тихо произнёс Кастиэль, и его голос дрогнул. Впервые с момента их знакомства в нём послышалась неуверенность, почти беспомощность. — Я не могу их оставить. Они умрут. Но я не знаю, как заботиться о... о таких маленьких. Раньше я просто... — он осёкся, не закончив фразу. Дин медленно опустился на корточки рядом с ним. Его колени тут же промокли от сырой земли, но ему было плевать. Он протянул руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулся спинки серого котёнка. Тот пискнул и попытался укусить его палец беззубым ртом. — Нужно молоко, — хрипло сказал Дин, прочищая горло. — И тепло. И кто-то, кто умеет их выхаживать. — Я не умею, — повторил Кастиэль, и в его голосе прозвучало столько горечи, что Дин невольно вздрогнул. — Всё моё знание о жизни... оно не для этого. Не для таких простых, хрупких вещей. — Тогда зачем ты сидишь тут на холоде? — спросил Дин, хотя уже знал ответ. — Потому что они одни, — Кастиэль поднял на него взгляд, и в этом взгляде читалась такая вселенская, такая необъятная тоска по чему-то давно утерянному, что Дин почувствовал, как его сердце пропускает удар. — И я знаю, каково это - быть одиноким. Знаю лучше, чем кто-либо в этом мире. — В который раз повисла тишина. Только ветер шумел в голых ветвях, да котята продолжали жалобно пищать в своей коробке. Дин смотрел на Кастиэля, и что-то внутри него, а точнее какая-то стена, которую он тщательно выстраивал долгими годами, наконец дала трещину. Этот странный парень, который говорил загадками и знал неположенное, сейчас сидел перед ним, перепачканный грязью, с дрожащими руками, и боялся не справиться с выхаживанием трёх бездомных котят. И это было так нелепо, так неожиданно, так... искренне. — Ладно, — выдохнул Дин, принимая решение. — Я знаю, к кому ехать. Бери коробку и пошли. — Куда? — Кастиэль непонимающе моргнул. — К дяде Бобби, — Дин поднялся и протянул ему руку. — Бобби Сингер. Он держит автомастерскую за городом, но раньше был военным хирургом. Вытаскивал с того света людей с такими ранениями, какие тебе и не снились. Уж с котятами-то как-нибудь справится. Идиотом только меня назовёт. Но это мы переживём. *** Кастиэль колебался ровно одну секунду, глядя на протянутую ладонь. На его лице промелькнуло что-то странное. Сначала смесь удивления, недоверия, а затем проблеск маленькой надежды на мир. А спустя минут пять, он осторожно, почти благоговейно, вложил свои перепачканные пальцы в ладонь Дина. Его рука была холодной, но прикосновение вызвало странный электрический разряд, пробежавший вверх по руке Винчестера. Дин же усмехнулся и помог ему подняться. После они вместе вновь склонились над коробкой. — Я возьму их, — тихо сказал Кастиэль, заворачивая котят в свой пиджак. — А ты... ты поведёшь машину? — Конечно, я поведу, — фыркнул Дин, хотя в его голосе не было злости. — Кто ещё поведёт мою детку? — Твою... детку? — Кастиэль снова наклонил голову, и это движение уже не казалось таким чуждым, скорее милым, по-своему. — «Импалу», — пояснил Дин. — Шевроле Импала шестьдесят седьмого года. И если ты скажешь хоть слово против неё, я оставлю тебя здесь, с котятами и мёртвой кошкой. — Я не скажу ни слова, — заверил его Кастиэль, и на его губах впервые промелькнуло что-то похожее на тень улыбки. — Я уверен, что это замечательный автомобиль. *** Они двинулись к парковке. Дин шёл первым, освещая путь фонариком на телефоне, а Кастиэль следовал за ним, прижимая к груди коробку с котятами. Мёртвую кошку они похоронили тут же, под старым дубом, завернув в старую тряпку, которую Дин нашёл в багажнике. Кастиэль прочитал короткую молитву на языке, которого Дин не знал, но который звучал так древне и красиво, что у него мурашки побежали по коже. Это был енохианский. Язык ангелов, но Дин тогда этого не знал. — Ты чего бормочешь? — спросил он, когда они закончили. — Я просил, чтобы её душа нашла покой, — просто ответил Кастиэль. — И благодарил её за то, что она подарила жизнь. Это всё, что я могу. — Дин ничего не ответил, только кивнул. Дорога до дома Бобби заняла около часа. «Импала» мягко скользила по мокрому асфальту, разрезая фарами густой, как кисель, осенний туман. В салоне приятно пахло бензином, старой кожей сидений, и мокрой кошачьей шерстью. Кастиэль сидел на пассажирском сиденье, держа коробку с котятами на коленях и время от времени тихо разговаривая с ними. Дин слушал этот тихий, успокаивающий голос и чувствовал, как напряжение последних дней понемногу отпускает его. — Ты так и не ответил, — сказал он, не отрывая взгляда от дороги. — Откуда ты знаешь про мою мать? — Я вижу, — коротко ответил Кастиэль. — Я... я всегда видел больше, чем следовало. Это не преимущество, Дин. Это проклятие. — Хреновый ответ. — Другого у меня нет. Пока нет. *** Дом Бобби Сингера стоял на отшибе, в окружении старых, проржавевших автомобилей, которые хозяин коллекционировал с какой-то маниакальной страстью. Свет в окнах горел, и Дин знал, что Бобби, скорее всего, сидит в своём кресле с книгой и стаканом виски. Он посигналил, и через минуту на крыльце показалась коренастая фигура в бейсболке. — Какого чёрта, Дин? — проворчал Бобби, открывая дверь. — Ты знаешь, который час?! — Дядя Бобби, у нас чрезвычайная ситуация, — Дин вылез из машины и жестом позвал Кастиэля. — Мы нашли котят. Их мать мертва. Им нужна помощь. — Бобби перевёл взгляд с Дина на Кастиэля, на коробку в его руках, из которой доносился жалобный писк, и тяжело вздохнул, снимая бейсболку и потирая лоб. — Очередные идиоты с комплексом спасателя, — проворчал он, но его голос был скорее уставшим, чем злым. — Тащите в дом. Не на улице же их держать. — Через полчаса котята были обтёрты, согреты и накормлены тёплым молоком из пипетки, которую Бобби нашёл в своей старой аптечке. Он ругался сквозь зубы на «молодёжь, которая вечно тащит в дом всякую живность», но руки его двигались с удивительной нежностью и сноровкой. Кастиэль сидел рядом, внимательно наблюдая за каждым его движением, впитывая информацию, как губка. Дин стоял у двери, скрестив руки на груди и чувствуя странное, забытое тепло в груди. — Твой друг, он странный, — негромко сказал Бобби, когда Кастиэль отошёл в ванную, чтобы смыть с рук грязь. — Очень странный. Я таких ещё не встречал. — Ты даже не представляешь насколько, — хмыкнул Дин. — Но он хороший, — добавил Бобби, взглянув на Дина поверх очков. — Я это вижу. А ты, идиот, если этого не видишь. Или не хочешь видеть. — Дин ничего не ответил. Он лишь смотрел, как Кастиэль возвращается в гостиную, как он садится рядом с коробкой, в которой теперь мирно спят котята, и осторожно, едва касаясь, гладит рыжего по спинке. Его лицо было спокойным и сосредоточенным, и в этот момент он казался не странным, не пугающим, а просто... человеком, который нашёл немного покоя. — Спасибо, — тихо сказал Кастиэль, не поднимая глаз. — Тебе и Бобби. За то, что не прошли мимо. — Мы, Винчестеры, никогда не проходим мимо, — ответил Дин, и в его голосе была странная смесь гордости и горечи. — Это у нас семейное проклятие. Спасать всех, кого можно спасти. — Это не проклятие, — Кастиэль наконец поднял на него взгляд, и в его синих глазах читалось что-то, чего Дин ещё не мог расшифровать. — Это дар. Редкий и драгоценный. *** В очередной раз между ними повисла тишина, но теперь она не была напряжённой. Она была тёплой, почти уютной. За окнами шумел ветер, Бобби гремел посудой на кухне, а в коробке мирно посапывали три крошечные жизни, которые сегодня избежали смерти благодаря странному союзу охотника и ангела. Это было началом. Началом их перемирия, их дружбы, их доверия. Тогда они ещё не знали, что впереди их ждут куда более страшные испытания. Что им предстоит вместе стоять в операционной, спасая жизнь Сэма, и вместе справляться с последствиями той ночи. Но этот вечер, этот странный, холодный октябрьский вечер с котятами и мёртвой кошкой, стал первым кирпичиком в фундаменте их общего будущего. — Останешься на ночь? — спросил Бобби, выглядывая из кухни. — Куда ты поедешь в такую темень? Места всем хватит. — Мы останемся, — ответил Дин раньше, чем Кастиэль успел открыть рот. — Кастиэль посмотрел на него с удивлением, но ничего не сказал. Просто кивнул. И в этом молчаливом согласии было больше смысла, чем в тысяче слов. Бобби Сингер стал тем краеугольным камнем, той несокрушимой скалой, на которой держался их хрупкий, только зарождающийся мир. Он видел, как смотрит Дин на Кастиэля, когда думает, что никто не видит. Видел, как Кастиэль замирает, когда Дин случайно касается его плеча. И лишь качал головой, ворча что-то про «слепых щенков, которые не видят дальше собственного носа». Но в его ворчании было больше любви, чем во всех проповедях, которые когда-либо слышал Кастиэль. А потом случился тот самый день. День, который разрушил последние предрассудки Дина Винчестера, перемолов их в мелкую пыль и развеяв по ветру. Студенческая практика в больнице общего профиля округа Санта-Клара началась как обычно: обход, заполнение карт, рутинные процедуры. Дин стоял на посту медсестры, просматривая историю болезни очередного пациента, когда двери отделения экстренной хирургии распахнулись, и в коридор ворвалась бригада скорой помощи. Санитары везли носилки, на которых лежало тело, залитое кровью. Монитор жизнеобеспечения пищал прерывисто, угрожающе. Пахло гарью, бензином и чем-то металлическим, напоминая запах свежей крови. — Множественные осколочные ранения брюшной полости! — кричал фельдшер. — Разрыв селезёнки, внутреннее кровотечение! Давление падает! Авария на I-280! Водитель в тяжёлом! — Профессор Шепорт уже был тут, отдавая команды. Ординаторы и медсёстры засуетились, подготавливая операционную. Дина, как лучшего студента на курсе, вызвали ассистировать на сложнейшей полостной операции. Он натягивал перчатки, когда санитары переложили тело на операционный стол и свет бестеневой лампы залил лицо пострадавшего. Мир замер. Остановился. И рассыпался на тысячу осколков, одновременно. Это был Сэмми. Его младший братишка. Его любимый мальчик по имени Сэмми. *** Кровь, смешанная с грязью и мелким стеклом, заливала каштановые волосы, стекала по высокому, исцарапанному лбу. На щеке багровел глубокий порез. Губы, разбитые и искусанные, были бледными, почти синими. А с них срывался тихий, почти детский, полный боли и страха шёпот: — Дин... прости... пожалуйста, прости... я не хотел... я не должен был садиться за руль после нашей ссоры... я такой идиот... прости меня, Дин... — Дин не мог пошевелиться. Его руки, только что уверенно державшие инструменты, задрожали так, что он выронил зажим. Металлический звон разнёсся по операционной, как погребальный колокол. В ушах зашумело, кровь отхлынула от лица. Он смотрел на Сэма - на своего младшего брата, которого он поклялся защищать, когда ему было четыре года, когда он выносил его из горящего дома, и не мог сделать ни шагу. Весь его многолетний опыт, вся наработанная мышечная память, все часы, проведённые в учебной лаборатории, всё это разом исчезло, растворилось в ледяной, парализующей волне ужаса. — Винчестер! — рявкнул профессор Шепорт. — Возьмите себя в руки! Вы нужны мне! — Но Дин не слышал его. Он слышал только плач четырёхлетнего Сэма из своего прошлого. Он чувствовал только запах дыма и гари, который преследовал его всю жизнь. Он видел лицо матери, исчезающее в языках пламени. Он не мог. Он не мог. Он не... И тут в операционной появился Кастиэль. Никто не знал, откуда он взялся. Никто не ожидал увидеть здесь странного студента с кафедры паллиативной помощи. Но он пришёл. Спокойный, прямой, с тем самым выражением непоколебимой уверенности, которое так бесило Дина раньше. Его синие глаза быстро оценили обстановку: профессор Шепорт, пытающийся остановить кровотечение; медсёстры, подающие инструменты; и Дин, застывший как статуя, с побелевшим лицом и трясущимися руками. Кастиэль пересёк операционную в три шага. Его движения были выверенными, как у идеально отлаженного механизма. Он молниеносно вскрыл упаковку с лапаротомическим набором и встал рядом с Дином, плечом к плечу. — Дин, — его голос прорезал плотную вату страха, сковавшего сознание старшего Винчестера, как скальпель прорезает плоть. Чёткий, ясный, не допускающий возражений. — Посмотри на меня. Посмотри мне в глаза. — Дин повернул голову. Их взгляды встретились. И в этих синих глазах, которые когда-то казались ему бездной, полной тьмы, он увидел сейчас только свет. Только якорь, за который можно уцепиться. — Ты Винчестер, — произнёс Кастиэль, чеканя каждое слово. — Ты не имеешь права сломаться здесь. Не сегодня. Не с ним. Слышишь меня?! — Дин судорожно кивнул, не в силах вымолвить ни слова. — Я держу зажим на аорте, — продолжил Кастиэль, и его руки уже двигались, ловко и точно, словно он делал это тысячи раз. — Ты зашиваешь прободение. Ты знаешь, как это делать. Сделай свою работу, Дин. Делай её прямо сейчас. *** И Дин сделал. Что-то внутри него переключилось. Паника отступила, сжалась до размеров маленькой точки где-то в глубине сознания, а на первый план вышли тренировка, опыт, годы учёбы. Его руки перестали дрожать. Он взял иглодержатель, и пальцы сомкнулись на инструменте с привычной, родной уверенностью. — Отсос! — скомандовал он, и голос его звучал уже по-другому. — Тампон! Давление? — Семьдесят на сорок, — ответил анестезиолог. — Мы теряем его! — крикнул кто-то. — Не потеряем, — рявкнул Дин, и в этом рычании слышалась отчаянная, яростная решимость. — Кас, держи зажим крепче. Я начинаю шить. — В тот момент, стоя по локоть в тёплой, скользкой крови своего брата, вдыхая запах антисептиков и страха, Дин увидел не странного замкнутого ботаника. Не позёра, каким он считал его раньше. Он увидел воина. Того, кто не боится заглянуть в глаза смерти и сказать ей твёрдое, непоколебимое: «Не сегодня». Того, кто умеет держать строй даже тогда, когда весь мир рушится и летит в тартарары. Их движения слились в безупречный, синхронный танец. Танец на лезвии ножа, где каждый шаг мог стать последним. Дин накладывал шов за швом, а Кастиэль, словно читая его мысли, подавал нужные инструменты за секунду до того, как они требовались. Они не разговаривали, потому что в данный момент им не нужны были слова. Между ними установилась та особая связь, то взаимопонимание, которое возникает только между людьми, прошедшими через ад и обратно. — Готово, — выдохнул наконец профессор Шепорт, отступая на шаг. — Кровотечение остановлено. Давление стабилизируется. — Он будет жить? — спросил Дин, и его голос был хриплым, срывающимся. — Благодаря вам, мистер Винчестер. Благодаря вам и мистеру Новаку. — Профессор Шепорт посмотрел на них поверх очков, и в его взгляде читалось уважение. — Это была блестящая работа. Я не ожидал такого от студентов. — Когда Сэма, бледного как полотно, но живого, увезли в палату интенсивной терапии, Дин сполз по стене в пустом, стерильно-белом больничном коридоре. Ноги больше не держали его. Его колотила крупная, неконтролируемая дрожь. Явный признак запоздалой реакции на пережитый стресс. Он брезгливо сдёрнул с себя перчатки, испачканные кровью, и сжал голову руками, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Кастиэль опустился рядом. Прямо на холодный линолеум, не заботясь о том, что его халат испачкан кровью и дезинфицирующими растворами. Он ничего не сказал. Он просто взял Дина за руку. Крепко, до хруста, переплетая свои длинные, изящные пальцы с его пальцами, всё ещё липкими от крови Сэма. Его ладонь была тёплой, удивительно тёплой, и от этого простого прикосновения Дина пронзило острой, почти болезненной благодарностью. — Почему ты такой? — хрипло, не узнавая собственного голоса, спросил Дин. Он всё ещё смотрел в одну точку на противоположной стене, боясь повернуться и встретиться взглядом с Кастиэлем. — Почему ты пришёл? Ты же даже не на этом отделении. Ты не должен был... — Потому что я не умею быть другим, — так же просто и тихо ответил Кастиэль. Его большой палец начал медленно, успокаивающе поглаживать костяшки Дина. — Я слишком долго был один, Дин. Слишком долго я смотрел, как страдают другие, и ничего не делал. Эпохи. Тысячелетия. Я устал быть наблюдателем. Я хочу помогать. Особенно тебе. — Почему мне? — прошептал Дин, наконец поворачивая голову и встречая взгляд этих невозможных синих глаз. — Я же... я же был таким придурком с тобой. Я орал на тебя. Я обвинял тебя бог знает в чём. Я... — Ты защищался, — перебил его Кастиэль, и в его голосе не было ни обиды, ни осуждения. — Ты защищал свою боль. Это естественно. Я знаю, что такое защищать свою боль. Я делал это дольше, чем существует ваша цивилизация. — Дин замолчал. Он смотрел в глаза Кастиэля и чувствовал, как стена между ними рушится окончательно, как осыпается кирпич за кирпичом, открывая то, что было скрыто за ней все эти недели. — Я не понимаю тебя, Кас, — сказал он наконец. — Я правда не понимаю. Ты говоришь странные вещи. Ты делаешь странные вещи. Но сегодня... сегодня ты спас моего брата. Ты спас Сэмми. И я... — его голос прервался. — Тебе не нужно ничего говорить, — мягко произнёс Кастиэль, сжимая его руку крепче. — Я здесь не для благодарности. — А для чего? — Кастиэль помолчал, словно подбирая слова. Его взгляд стал отстранённым, устремлённым куда-то вдаль, за пределы больничных стен. — Когда я впервые увидел тебя, Дин, я увидел душу, которая горит так ярко, что освещает всё вокруг. Я увидел человека, который несёт на своих плечах невыносимую ношу и всё равно продолжает идти. Я увидел... — он запнулся. — Я увидел того, ради кого стоит остаться. Здесь. На Земле. В этом теле. В этой жизни. — Дин не знал, что ответить. Он просто сидел на холодном полу больничного коридора, держа за руку самого странного человека, которого когда-либо встречал, и чувствовал, как что-то в его груди, что было сломано много лет назад, сейчас в данный момент, начинает понемногу срастаться заново. — Спасибо, — выдавил он наконец. — За всё. За Сэмми. За котят. За... за то, что ты есть. — Кастиэль улыбнулся. Это была та самая редкая, драгоценная улыбка, которая преображала его лицо, делая его почти красивым в своей странной, неземной манере. — Всегда, — сказал он. — Отныне и навсегда. — Где-то в палате интенсивной терапии приходил в себя Сэм Винчестер. Где-то в доме Бобби Сингера трое котят мирно спали в коробке у батареи. Где-то на автостраде I-280 разбитая машина лежала в кювете, как напоминание о хрупкости человеческой жизни. Но здесь и сейчас, в этом пустом, стерильном коридоре, двое людей держались за руки, и этого было вполне достаточно. Даже больше, чем достаточно. Это было началом их общей истории. Истории, в которой ещё будут потери, конфликты, непонимание и боль. Но также будут моменты тишины, подобные этому. Моменты, когда слова не нужны, когда достаточно просто держаться за руки и знать, что ты больше никогда не будешь один.