Ради этого стоило падать

Та ночь стала неизбежностью. Не поспешной, не случайной, не рождённой отчаянием или попыткой забыться, не имеющей ничего общего с теми безликими, пустыми связями, которыми Дин привык затыкать зияющую дыру в своей душе. Она стала неизбежностью, вызревавшей долгие, мучительные, наполненные тоской и невысказанными словами недели, словно редкий, драгоценный плод на ветвях их непростого, колючего, полного взаимных уколов и непонимания знакомства. Она надвигалась медленно, неотвратимо, как гроза на горизонте в жаркий июльский полдень, как океанский прилив, который невозможно остановить никакими силами. И когда она наконец наступила, тогда всё встало на свои места. Они оба поняли с кристальной, пугающей ясностью: назад дороги нет. И в принципе она больше не нужна. Никогда не была нужна. После смены в больнице, всё ещё оглушённые пережитым, всё ещё чувствующие на коже фантомное прикосновение холодного металла хирургических инструментов и горячей, липкой, пахнущей железом и солью крови Сэма. Крови его единственного брата. *** Они вернулись в крошечную съёмную квартирку Дина над старой автомастерской на окраине Пало-Альто. Дождь, начавшийся ещё днём мелкой, противной, сеющейся с неба моросью, к вечеру превратился в настоящий ливень. Тяжёлые, частые, почти отвесные, хлещущие капли барабанили по карнизу, по ржавой, местами протекающей крыше, по стёклам, создавая ощущение, что весь остальной мир исчез, отступил, растворился в серой, непроглядной водяной пелене, оставив их вдвоём в этом тесном, но удивительно уютном, обжитом коконе. Квартира была под стать своему хозяину. Небольшая, но наполненная жизнью, историей, памятью, следами прошлого, которое Дин таскал за собой, как старый, потрёпанный чемодан. У одной стены ютился старый, продавленный, видавший лучшие времена диван, накрытый клетчатым красно-чёрным пледом из плотной шотландской шерсти, который Дин когда-то стащил из дома Бобби и который до сих пор пахнул табаком и виски. У другой же стоял шаткий, но крепко сколоченный стеллаж из тёмного, потрескавшегося дерева, забитый учебниками по анатомии, хирургии, патологической физиологии и фармакологии вперемешку с потрёпанными, зачитанными до дыр томиками американского фольклора, мифологии и городских легенд, которые собирал ещё Джон Винчестер в редкие, короткие периоды затишья между запоями и бесконечными рейдами. На журнальном столике, среди рассыпанных в творческом беспорядке бумаг, конспектов, старых счетов и пустых кофейных кружек с засохшей на дне гущей, стояла старая, видавшая виды, ещё отцовская зажигалка «Зиппо» из поцарапанной латуни с выгравированными инициалами «Дж. В.» - единственная вещь, которую Джон оставил сыну, кроме «Импалы» и шрамов на душе. Рядом лежал раскрытый на середине конспект Сэма, испещрённый его аккуратным, почти каллиграфическим почерком с бесчисленными пометками на полях, и стояла фотография Мэри Винчестер в простой деревянной рамке, которую Дин смастерил сам в школьной мастерской классе в седьмом. Здесь пахло сложным, многослойным, ни с чем не сравнимым букетом запахов, который Дин про себя с тёплой, щемящей нежностью называл «запахом дома». Машинным маслом, просачивающимся сквозь щелястые, скрипучие половицы из мастерской внизу, где до сих пор стояла на ремонте чья-то старенькая «Хонда» с пробитой прокладкой головки блока. Старыми книгами с их горьковато-сладким, терпким ароматом пожелтевшей, хрупкой бумаги и потрескавшихся кожаных переплётов. Чуть горьковатым, бодрящим, прогоняющим сон ароматом свежемолотого кофе, без которого Дин не мог начать ни одно утро. И чем-то ещё особеным. Трудноуловимым, ускользающим, но таким родным и узнаваемым запахом, который складывается из сотен невидимых мелочей и который можно описать только одним словом: «своё». Кастиэль стоял у окна, прижавшись лбом к холодному, запотевшему стеклу, и смотрел, как струи дождя сбегают по нему извилистыми, причудливыми, постоянно меняющимися дорожками. Они сливались, разделялись, ускорялись, и замедлялись, исчезая где-то внизу, в темноте. Его старомодный, видавший лучшие времена твидовый пиджак песочного цвета, всё ещё хранивший невидимые, но ощутимые следы сегодняшней драмы в операционной. Микроскопические брызги крови, капли дезинфицирующего раствора, были разбросаны в хаотичном порядке на грубой ткани. Предмет верхнего гардероба грузно висел на спинке стула у входа, словно сброшенная после битвы броня, словно символ того, что сегодня он оставляет свою защиту. Сам же мододоймужчина остался в простой белой футболке, которая мягко, почти нежно облегала его плечи и грудь, резко, почти шокирующе контрастируя с его обычно строгим, застёгнутым на все пуговицы, почти аскетичным обликом. И в этой футболке, босиком, с растрёпанными после долгого, выматывающего, выпившего все силы дня волосами, он казался не странным, пугающим небесным созданием, не ангелом в изгнании, не воином Господним, а просто молодым мужчиной. Уставшим, уязвимым, бесконечно, до боли в сердце человечным в своей усталости, задумчивости и тихой, глубоко запрятанной грусти. Дин вышел из крошечной, едва вмещающей одного человека кухни, где он последние десять минут безуспешно пытался сварить свежий кофе, но вместо этого просто стоял, опершись дрожащими, всё ещё непослушными руками о холодную столешницу, и пытался унять ту мелкую, противную, против воли пробирающую дрожь, которая всё ещё сотрясала его тело отголосками пережитого ужаса. Адреналин схлынул, отступил, оставив после себя свинцовую, вязкую, наваливающуюся на плечи усталость и странную, звенящую, гулкую пустоту где-то внутри. Он стоял в дверном проёме и смотрел на спину Кастиэля, на то, как футболка обтягивает его плечи. Широкие, но какие-то беззащитные сейчас, на то, как он стоит у окна: всё так же неестественно прямо, словно аршин проглотил, словно шомпол, даже сейчас, даже после всего, что случилось. И что-то внутри Дина: то самое, что он так долго, так упорно, так отчаянно подавлял, загонял в самую глубь души, топил в дешёвом виски и случайных, ничего не значащих, лишённых лиц и имён связях, вдруг поднялось к самому горлу горячей, неудержимой, сметающей все преграды волной, требуя немедленного выхода. *** — Ты так и будешь стоять у окна? — хрипло, с трудом выталкивая слова сквозь пересохшее горло, спросил он, прислоняясь плечом к дверному косяку и скрещивая руки на груди не столько в защитном жесте, сколько для того, чтобы хоть как-то унять дрожь в пальцах. Голос прозвучал глухо, сипло, надтреснуто, словно он сорвал его, хотя кричать ему сегодня, слава богу, не приходилось. — Дождь всё равно не закончится. Метеорологи обещали, что зарядит до самого утра. Так что можешь не ждать, когда он перестанет. — Я не жду, когда он закончится, — не оборачиваясь, не шевелясь, ответил Кастиэль. Его голос звучал задумчиво, отстранённо, словно он говорил не из этой комнаты, а откуда-то издалека, из глубин собственной памяти, из тех эпох, которые он прожил и потерял. — Я слушаю его. Слушаю, как капли разбиваются о стекло. Как они стекают вниз, оставляя мокрые дорожки. Как шуршат шины редких машин по мокрому асфальту где-то вдалеке. Как ветер завывает в водосточной трубе. Дождь... он напоминает мне о доме. О том доме, которого у меня больше нет и никогда не будет. О том месте, куда я не могу вернуться. — Он помолчал, и его отражение в тёмном, залитом водой стекле казалось призрачным, нереальным, словно сотканным из тумана и воспоминаний. — Там всегда было тихо, — продолжил он после долгой, наполненной смыслом паузы. — И очень светло. Слишком светло, настолько, что этот свет ослеплял, выжигал глаза, не давал видеть то, что действительно важно. И очень, очень одиноко. Бесконечно одиноко. Там были голоса, но они всегда говорили одно и то же. Приказы, молитвы, славословия, гимны, повторяющиеся по кругу, как заезженная пластинка. Никто не говорил просто так. Никто не спрашивал, как прошёл мой день. Никто не предлагал мне кофе. Никто не смотрел на меня так, как смотришь ты. Я думал... я надеялся, глупо, по-человечески надеялся, что на Земле будет иначе. Что здесь я найду то, чего мне не хватало там. — И как, иначе? — тихо, почти шёпотом спросил Дин, всё ещё стоя в дверном проёме, боясь пошевелиться, боясь нарушить этот хрупкий, как весенний лёд, момент. Его сердце билось где-то у самого горла. Гулко, часто, неровно, с перебоями. — Кастиэль наконец повернулся. Это движение было медленным, плавным, каким-то нездешним, лишённым обычной человеческой резкости и угловатости, словно он двигался под водой, в другом измерении. В его синих, бесконечно глубоких, как предрассветное небо, глазах отражались капли дождя на стекле, и от этого они казались наполненными слезами, хотя Дин точно знал, чувствовал каким-то шестым чувством: Кастиэль не плакал. Возможно, он вообще не умел плакать. Ведь ангелам это несвойственно. — Здесь всё громче, — произнёс он, и его губы тронула слабая, едва заметная, почти призрачная улыбка. — Громче, больнее, хаотичнее, страшнее. Здесь всё имеет значение. Каждое слово, каждый взгляд, каждое прикосновение. Здесь всё имеет вес, и от этого каждое мгновение наполнено таким смыслом, такой плотностью, какой я никогда не ощущал там. Здесь можно упасть, можно разбиться, можно умереть. Но здесь есть... — он запнулся, словно подбирая единственно верное слово из тысяч, из миллионов возможных, и его взгляд встретился со взглядом Дина с силой почти физического удара. — Ты. Здесь есть ты. И ради этого стоило падать. Стоило терять всё, что у меня было. Стоило становиться смертным. — Дин оттолкнулся от косяка. Его ноги сами понесли его вперёд, сокращая расстояние между ними. Те несколько метров линолеума, что разделяли их физически, и те тысячи, миллионы невидимых миль, что были между ними с самого начала, с первого взгляда там, в анатомическом театре. Медленно, шаг за шагом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, он подошёл ближе. С каждым шагом воздух, казалось, густел, наполняясь статическим электричеством, как перед грозой - тем самым озоном, который Дин чувствовал всякий раз, когда Кастиэль был рядом. Сердце колотилось где-то у самого горла, мешая дышать. Ладони слегка вспотели. Дыхание стало поверхностным, частым, сбивчивым. Он остановился в полушаге. Достаточно близко, чтобы видеть каждую ресницу Кастиэля, каждую тонкую чёрточку его лица, каждую тень, отбрасываемую тусклым, дрожащим светом уличного фонаря. Достаточно близко, чтобы чувствовать тепло его тела и тот самый, неповторимый, ни с чем не сравнимый запах озона, влажного ветра и чего-то древнего, непостижимого, как сама Вселенная. — Знаешь, что я понял сегодня? — тихо спросил Дин, и его голос предательски дрогнул, выдавая всё то, что он так долго прятал. — Там, в операционной, когда всё пошло не так. Когда я увидел Сэмми на этом столе... когда я увидел его кровь... я думал, что умру на месте. Что моё сердце просто остановится, и всё. Конец. Я не мог дышать. Не мог думать. Не мог пошевелиться. Я, Дин Винчестер, который с четырёх лет учился быть сильным, быть стеной, быть тем, кто решает проблемы. Я просто... сломался. Рассыпался на куски. И ты... — он судорожно, глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь в голосе. — Ты взял меня за руку. Ты посмотрел мне в глаза. Ты сказал мне делать свою работу. И я смог. Я смог, Кас. Потому что ты был рядом. Потому что ты не дал мне упасть. — Кастиэль молчал, но его глаза... Эти невозможные, нечеловеческие, бесконечно глубокие глаза, смотрели на Дина с такой интенсивностью, с таким всепоглощающим вниманием, что казалось, он видит его насквозь, до самой души, до того самого праведного, яркого, ослепительного света, который он однажды разглядел в нём. — Я понял, что я не могу без тебя, — продолжил Дин, и слова давались ему с колоссальным трудом, как шаг босиком по битому стеклу, как прыжок в ледяную воду. — Я не хочу без тебя. И это пугает меня до чёртиков, Кас. До усрачки пугает. Потому что я никогда ни от кого не зависел. Никогда. После смерти мамы, после того как отец ушёл в свой бесконечный рейс и оставил меня с Сэмми на руках, я поклялся себе... я дал слово, что больше никогда не привяжусь так сильно. Что не дам никому власти над собой. Что буду сам по себе, потому что так безопаснее. Потому что когда ты один, тебе не могут сделать больно. Когда ты никого не любишь, ты неуязвим. А тут появляешься ты, со своими загадками, со своим дурацким шарфом, со своими чёртовыми котятами, и всё летит к чертям... — Он осёкся, не в силах закончить фразу. Слова застряли в горле, как комок шерсти, как рыбья кость. Он только смотрел на Кастиэля. На его бледное, строгое, словно высеченное из мрамора лицо, на его губы, чуть приоткрытые, словно он хотел что-то сказать, но не решался перебить, не решался вмешаться в этот поток откровенности. — И? — тихо, почти неслышно, одним выдохом подтолкнул его Кастиэль. В его голосе не было ни насмешки, ни торжества, ни превосходства. Только бесконечное, всеобъемлющее, терпеливое внимание. Только ожидание, растянувшееся на тысячелетия. — И я сдался, — выдохнул Дин, и это признание вырвалось из него, как воздух из проколотой шины, как вода из прорванной плотины. — Я сдался, Кас. Ты победил. Ты сломал все мои защиты, все мои стены, все мои дурацкие, детские правила. Я больше не могу притворяться, что ты мне безразличен. Не могу врать тебе. Не могу врать себе. Ты нужен мне. Ты нужен мне так, как ни один человек никогда не был нужен. И мне страшно. Мне так страшно, что ты даже представить себе не можешь. — Снова повисла тишина, но на этот раз не напряжённая, не давящая, не та неловкая тишина, что возникает, когда нечего сказать. Она была наполненной. Наполненной смыслом, ожиданием, предвкушением, тем, что вот-вот должно было случиться и чего уже нельзя было избежать. За окном дождь на мгновение стих, словно сама природа, сама Вселенная затаила дыхание, ожидая развязки, ожидая, чем закончится этот разговор. А потом Кастиэль сделал то, чего Дин не ожидал. *** Он сократил последние сантиметры между ними, подошёл вплотную, да так близко, что Дин почувствовал тепло его дыхания на своей коже, и взял его лицо в свои ладони. Бережно, осторожно, нежно, словно держал величайшую драгоценность, какая только существовала во всех мыслимых и немыслимых мирах, во всех реальностях и измерениях. — Ты не понимаешь, — прошептал он, и его голос, обычно такой ровный, спокойный, бесстрастный, дрожал от переполнявших его, захлёстывающих через край эмоций. — Это не ты сдался, Дин. Это я сдался. Я сдался в тот самый момент, когда впервые увидел тебя в анатомическом театре. Такого злого, такого раненого, такого прекрасного в своей ярости, в своём нежелании сдаваться, в своём упрямстве. Я стоял там и смотрел на тебя, и думал: «Вот он. Вот тот, ради кого Отец создал всё это. Вот тот, ради кого стоило ждать тысячелетия». Я видел твою душу, Дин. Я видел её так же ясно, как вижу сейчас твоё лицо. Она сияет. Она сияет так ярко, так ослепительно, что я почти ослеп. Я, который видел рождение сверхновых звёзд и гибель целых галактик, почти ослеп от света одной-единственной, хрупкой, упрямой человеческой души. Твоей души. — Кас... — выдохнул Дин, но Кастиэль не дал ему договорить. Он приложил палец к его губам, мягко, но настойчиво, и продолжил говорить. На этот раз он говорил тихо, быстро, словно боялся, что если остановится, то никогда не скажет всего, что должен. — Я ждал этого с момента сотворения мира, — его большие пальцы начали медленно, почти невесомо, круговыми движениями поглаживать скулы Дина, очерчивая каждую чёрточку, каждую линию, словно он хотел запомнить их навсегда. — С тех самых пор, как Отец показал мне тебя в Своём великом, непостижимом плане. Я не знал твоего имени. Не знал твоего лица. Не знал, в каком веке ты родишься и на каком континенте, в каком городе и в какой семье. Но я знал, что однажды найду тебя. Что однажды пройду через всё. Через огонь и воду, через изгнание и падение, через войну и предательство, но найду. И вот ты здесь. Стоишь передо мной, злой, уставший, пахнущий кофе и машинным маслом, и говоришь мне, что сдался. Как будто у меня был выбор. Как будто я мог не полюбить тебя. *** Всё случилось без громких признаний и театральных, рассчитанных на зрителя жестов. Без долгих, сбивчивых, путаных речей и смущённых, украдкой брошенных взглядов в сторону. Дин протянул руку. Медленно, осторожно, словно боялся спугнуть момент, и накрыл ладонь Кастиэля своей. Кожа была прохладной на ощупь, но под ней, где-то глубже, на уровне того, что нельзя потрогать пальцами, что можно только почувствовать, казалось, тлел, пульсировал, горел невидимый, скрытый, внутренний огонь. Последний, угасающий, но всё ещё тёплый отблеск божественной благодати, которая всё ещё жила в этом странном, невозможном, противоречивом существе. Он нежно переплёл их пальцы. Свои, грубые, натруженные, с вечно сбитыми костяшками, с мозолями от бесконечных часов в автомастерской, и его, длинные, изящные, тонкие, созданные словно для благословений, для молитв, для игры на арфе. А затем он притянул Кастиэля к себе и поцеловал. Их первый поцелуй вышел неловким, неуверенным поначалу, как исследование новой, незнакомой, неизведанной территории, как пробный, осторожный шаг по тонкому весеннему льду, который в любой момент мог треснуть, разломиться и унести в ледяную, чёрную воду. Дин действовал осторожно, почти робко. Он, Дин Винчестер, который никогда, ни с кем не был робким в подобных вещах. Но сейчас всё было иначе, совершенно иначе. Сейчас имело значение каждое, даже самое крошечное движение, каждое прикосновение, каждый выдох, каждый удар сердца. Он чувствовал, как Кастиэль замер на одно бесконечное, растянувшееся мгновение, словно не веря в реальность происходящего, словно боясь, что это сон, мираж, иллюзия, и сейчас он проснётся в своей холодной, одинокой постели. А затем, словно невидимую плотину прорвало, и он ответил. Ответил с такой силой, с такой отчаянной, всепоглощающей, сметающей всё на своём пути страстью, что у Дина перехватило дыхание, а перед глазами поплыли разноцветные круги. *** Руки Кастиэля, только что с нежностью державшие его лицо, переместились на плечи, сжали их крепко, сильно, почти до боли. До той сладкой, желанной боли, которая говорила: «Ты здесь, ты настоящий, ты не сон». Словно он боялся, что Дин исчезнет, растворится в воздухе, окажется плодом его воображения. Его губы, сначала неловкие, неуверенные, неопытные, теперь двигались с какой-то нечеловеческой, выверенной, интуитивной точностью, находя самые чувствительные, самые отзывчивые точки, заставляя Дина тихо, сдавленно, сквозь зубы стонать. Это был поцелуй, в который Кастиэль вложил всё; все тысячелетия одиночества, всю горечь изгнания, всю боль падения, всю надежду на искупление, всю свою тоску по дому, которого у него больше не было. И Дин чувствовал это. Чувствовал каждой клеточкой своего тела, каждым нервом, каждым атомом. — Ты, однако умеешь целоваться, — выдохнул он, когда они наконец оторвались друг от друга на миллиметр, чтобы перевести дыхание. Его голос был хриплым, срывающимся, неузнаваемым, полным удивления, восторга и какого-то почти благоговейного трепета. — Откуда, Кас? Ты же... ты же говорил, что никогда... — Я это подсмотрел у разносчика пиццы , — просто ответил Кастиэль, и в его синих глазах, потемневших от расширенных зрачков, плясали и искрились отблески того самого внутреннего, нездешнего света. Его дыхание было таким же сбивчивым и неровным, как у Дина. — Тысячи лет. Тысячи и тысячи лет. Я наблюдал за вами, людьми, за каждым вашим движением. За тем, как вы целуетесь на прощание на вокзалах. Отчаянно, словно в последний раз. Как целуетесь, встречаясь после долгой, мучительной разлуки, и делаете это так жадно, словно не в силах насытиться. Как крадёте украденные, запретные поцелуи в тёмных, сырых переулках, при этом торопливо, оглядываясь по сторонам. Я не понимал смысла этого странного ритуала. Не понимал, зачем вы прижимаетесь губами друг к другу. Это казалось мне... негигиеничным. Бессмысленным. А теперь... теперь просто просмотра того фильма, я всё понял. — И что же ты понял? — прошептал Дин, касаясь своим горячим, вспотевшим лбом лба Кастиэля и глядя в его глаза с расстояния в несколько миллиметров. — Что это как молитва, — ответил Кастиэль, и его дыхание, тёплое, чуть неровное, пахнущее чем-то сладким, касалось губ Дина. — Только лучше. Гораздо лучше. Потому что молитва - это слова, обращённые к небу, в пустоту. А поцелуй - это разговор двоих. Разговор без посредников. Без переводчиков. Без лжи. Я ждал этого тысячи лет, Дин. Ждал, сам того не зная. Ждал только тебя одного. — Они переместились в спальню, но не так, как это обычно бывает у нормальных людей. Не в спешке, не в лихорадочной жажде поскорее добраться до финала, не в стремлении сорвать друг с друга одежду. Они двигались медленно, словно в трансе, словно в замедленной съёмке, не разрывая прикосновений, не отпуская друг друга ни на секунду, ни на миллиметр. Дин пятился, увлекая Кастиэля за собой, пока не упёрся коленями в край старой, скрипучей, продавленной кровати. Спальня была маленькой, скромной, даже тесной, с низким, слегка нависающим потолком и единственным, выходящим на ржавую пожарную лестницу окном. Дождь за окном снова усилился, забарабанил по стеклу с удвоенной силой, и его монотонная, успокаивающая, гипнотическая песня наполняла комнату, создавая ощущение полной, абсолютной, герметичной изоляции от всего остального мира. *** Здесь было темно. Только старый, дребезжащий уличный фонарь за окном бросал на голые стены бледные, размытые, дрожащие полосы желтоватого света, которые переливались и искажались от бегущих по стеклу потоков воды. Кровать, застеленная простым, без изысков, серым постельным бельём, чуть поскрипывала и постанывала при каждом, даже самом осторожном движении. На прикроватной тумбочке, заваленной всякой мелочёвкой, сиротливо стояла кружка с давно остывшим, нетронутым кофе и лежал старый, потрёпанный, зачитанный до дыр томик «Властелина колец», который Сэм безуспешно, с упорством маньяка пытался заставить Дина прочитать. Рядом с книгой стояла та самая фотография Мэри Винчестер. Дин переставил её сюда из гостиной, сам не зная зачем. Это была самая интимная из всех битв, которые вёл когда-либо Дин Винчестер. Исследование тел, превратившееся в бережное, трепетное, почти благоговейное картографирование душ, медленное, вдумчивое, как работа реставратора над древней, бесценной иконой. Дин, движимый тем самым тактильным голодом, который он так долго, так безуспешно, так отчаянно пытался утолить случайными, ничего не значащими, обезличенными связями, теперь изучал каждый дюйм, каждый изгиб, каждую линию, каждую впадинку и выпуклость с дотошностью хирурга, с терпением учёного и со страстью исследователя, открывающего новый, неизведанный континент. Его пальцы, грубые, натруженные, с вечными мозолями от гаечных ключей, скользили по телу Кастиэля с неожиданной, почти пугающей для него самого нежностью, с той бережностью, на которую он и не подозревал себя способным. И его поражало удивительное, необъяснимое, почти неестественное отсутствие шрамов. Ни единого. Ни царапины, ни следа от пореза, ни старой отметины, ни боевого ранения. Только гладкая, идеальная, горячая, словно разогретая изнутри каким-то скрытым, тайным пламенем кожа. Ничего, что говорило бы о пережитой боли, о ранениях, о борьбе, о столкновениях с врагами. Словно это тело никогда не знало страданий, или словно оно обладало удивительной, чудесной способностью забывать их мгновенно, не оставляя следов, как вода не оставляет следов на песке после отлива. — У тебя совсем нет шрамов, — прошептал Дин, ведя кончиками дрожащих пальцев по его выступающим, острым ключицам, по нежной, уязвимой впадине у основания шеи, где под тонкой кожей бешено, в унисон с его собственным, бился пульс. Его пальцы, привыкшие к грубой работе, скользили по этой идеальной, шёлковой коже с почти религиозным трепетом, и контраст между ними был почти ошеломляющим, почти невозможным. — Как такое возможно, Кас? У всех есть шрамы. У каждого живого человека. У каждого, кто хоть что-то пережил. — Это тело... оно другое, — тихо, почти шёпотом ответил Кастиэль, и в его голосе прозвучала глубокая, застарелая, неизбывная грусть. Его глаза были полузакрыты, длинные, тёмные ресницы подрагивали от каждого прикосновения, от каждого движения пальцев Дина. — Я уже говорил тебе. Оно не совсем человеческое. Оно не помнит ран так, как помнят ваши смертные тела. Оно восстанавливается иначе, быстрее, чище. Но это не значит, что их не было, Дин. Просто они глубже. Там, где ты не можешь их увидеть глазами. Там, где они никогда не заживают до конца. — Где? — шёпотом спросил Дин, и его рука замерла на полпути, остановилась. — Здесь, — Кастиэль взял его ладонь в свою и медленно, бережно прижал к своей груди, прямо к тому месту, где у людей находится сердце, где бился его собственный, ускоренный пульс. — Здесь десятки, сотни шрамов. Каждое предательство. Каждый потерянный брат. Каждый приказ, который я не хотел исполнять, но исполнял. И здесь, — он поднёс ту же ладонь к своему виску, прижал к коротко стриженным волосам. — Шрамы на душе. Шрамы в памяти. Они невидимы для глаз, но они есть, Дин. И они болят. Болят сильнее, чем любые, самые страшные раны на плоти. — Дин склонился и прижался губами к тому месту, где только что лежала его ладонь. К груди Кастиэля, к тому месту, где под рёбрами и мышцами билось его сердце. Он чувствовал этот ритм. Частый, неровный, взволнованный. Он присоединился к нему своими губами, почувствовав, как сердце Кастиэля отзывается на каждое его прикосновение, и это было самое интимное, самое откровенное, самое обнажённое, что он когда-либо испытывал. Запах кожи Кастиэля - вот что поражало его больше всего, вот что сводило с ума. Никакого одеколона, никакого мыла, никакого искусственного аромата. Только чистый, природный, ни с чем не сравнимый, первозданный аромат, который Дин, со своим скудным поэтическим словарём, мог описать лишь как «запах грозы»; озона, влажного ветра, электричества, того самого, что наполняет воздух за секунду до того, как небеса разверзаются и проливают на иссохшую землю потоки живительной воды. Запах невероятной, немыслимой силы, заключённой в хрупкую, смертную человеческую оболочку. — Ты пахнешь грозой, — пробормотал он, не узнавая собственного голоса — низкого, севшего, охрипшего от переполнявших его, душивших его эмоций, от благоговения, от страха, от любви. — Как небо перед бурей. Как озон после удара молнии. Как электричество. Как чудо, Кас. Ты пахнешь чудом. — А ты, — отозвался Кастиэль, и в его низком, вибрирующем голосе явственно, несомненно слышалась улыбка, та самая редкая, драгоценная улыбка, которую Дин видел всего несколько раз за всё время их знакомства, — пахнешь бензином, виски, осенними листьями и старыми, пыльными книгами. Пахнешь домом, Дин. Тем самым домом, который я искал всю свою бесконечную, бессмысленную жизнь. Ты - мой дом. Ты понимаешь это? Не квартира, не город, не Небеса. Ты это то место, куда я хочу возвращаться. Всегда. *** Каждое движение, каждое прикосновение, каждый выдох, каждый стон были вопросом и ответом одновременно, молчаливым, глубинным диалогом на языке, который старше любых человеческих слов, старше самого человечества, старше времени. Дину нужно было убедиться до конца, до самой последней клеточки, что Кас настоящий, что он здесь, что он не мираж, не сон, не очередная галлюцинация, рождённая усталостью, стрессом и выпитым накануне виски. Он изучал его с дотошностью, граничащей с одержимостью, с маниакальной тщательностью, словно хотел запомнить навсегда, выжечь в памяти, словно боялся, что утром всё исчезнет, растворится, окажется игрой воображения. Острые скулы, на которые падал бледный, дрожащий свет фонаря. Изгиб длинной, беззащитной шеи, так доверчиво открытой. Линию позвоночника, проступающую под кожей, выступающие, словно обрубки крыльев, лопатки - места, где когда-то, в другой, небесной жизни, в другом, бессмертном теле крепились исполинские, ослепительные, многоочитые крылья. Каждое его касание было признанием, которого он не мог высказать словами, не потому что не хотел, а потому что слова были слишком мелки, слишком ничтожны, слишком ограниченны для того, что он чувствовал. Каждый поцелуй, каждый шёпот был обещанием, которое он не решался дать вслух, но которое горело в каждой клеточке его существа. Кастиэль же отвечал с нечеловеческой, всеобъемлющей, безграничной нежностью, которая могла прийти только из опыта тысячелетий наблюдений за человечеством. Его прикосновения были медленными, продуманными, почти медитативными, словно он совершал священнодействие, древний, забытый ритуал. Кончиками своих длинных, изящных, тонких пальцев он очерчивал скулы Дина и его плечи. Широкие, мускулистые, созданные для того, чтобы нести на себе груз ответственности и чужой боли, его рёбра, линию челюсти, уголки глаз, где уже начинали появляться первые, едва заметные морщинки. Словно запоминал навечно архитектуру его тела. Словно хотел выгравировать её в своей памяти настолько глубоко, чтобы даже в аду, даже в полной темноте, даже после конца всего сущего, не забыть, как выглядит его собственное, личное, выстраданное, дарованное свыше чудо. — Я не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась, — прошептал Дин, уткнувшись лицом в тёплый, пахнущий грозой изгиб его шеи и чувствуя, как Кастиэль запускает пальцы в его короткие, влажные от пота волосы и начинает медленно, успокаивающе, ритмично поглаживать затылок. — Я боюсь, что утром всё изменится. Что это окажется сном. Что ты исчезнешь, растворишься, как туман. Что я проснусь один. — Я не исчезну, — твёрдо, с неожиданной, непоколебимой уверенностью сказал Кастиэль, и в его голосе прозвучала такая сила, такая мощь, что Дин поверил сразу, безоговорочно. — Я не могу исчезнуть, Дин. Я привязан к тебе. Привязан сильнее, чем когда-либо был привязан к Небесам, к Отцу, к своим братьям. Ты - мой якорь. Ты - моя благодать. Пока ты дышишь, пока бьётся твоё упрямое, храброе сердце, я буду здесь. Всегда. Это не угроза. Это обещание. — То, что произошло между ними в ту ночь, было не просто физическим актом, не просто соитием двух тел. Это была капитуляция одиночества. Полная, безоговорочная, окончательная, подписанная кровью капитуляция перед лицом того, что было больше их обоих, вместе взятых. Момент, когда две израненные, истерзанные, искалеченные души - одна человеческая, слишком человеческая, другая божественная, но одинаково одинокие в своей бесконечности, наконец нашли друг друга и слились воедино. Момент, когда в темноте маленькой, тесной спальни, под шум дождя и далёкие, глухие, утробные раскаты грома, родилось то, что Дин позже, намного позже, с неловкой, смущённой, почти застенчивой улыбкой назовёт «Мы». То, что было больше, чем любовь. Больше, чем страсть. Больше, чем просто отношения. То, что было началом и концом одновременно. Альфой и Омегой их общей истории. То, ради чего действительно стоило жить и человеку, и ангелу. *** Позже, когда время окончательно потеряло всякий смысл, когда стрелки часов на прикроватной тумбочке замерли или, может быть, просто перестали иметь значение, когда дождь за окном начал наконец стихать, превращаясь из яростного ливня в мелкую, едва слышную, убаюкивающую морось, они лежали, переплетясь руками и ногами, под одним тонким, сбившимся одеялом. Голова Кастиэля покоилась на плече Дина, и его дыхание: ровное, спокойное, и глубокое, согревало его кожу. Дин смотрел в тёмный, неровный потолок и чувствовал, как внутри него что-то фундаментально сдвинулось, перестроилось, встало на свои законные места. Как будто сложный, запутанный пазл, который он безуспешно, с отчаянием пытался собрать всю свою сознательную жизнь, наконец-то сложился в единую, ясную картину. Не хватало только одной, самой важной детали, которая удачно нашлась. — Я боюсь, — прошептал Винчестер в темноту, в тишину, нарушаемую только стуком капель. Его голос был тихим, почти детским в своей обезоруживающей, беззащитной уязвимости. Он ни за что на свете, ни под какими пытками не признался бы в этом никому другому. Но это был Кас. Ему можно было. Ему можно было всё. — Чего ты боишься? — спросил Кастиэль, не открывая глаз. Его пальцы продолжали лениво, успокаивающе поглаживать плечо Дина, вырисовывая на коже невидимые узоры. — Что я всё испорчу, — голос Дина дрогнул, сорвался. — Что ты проснёшься однажды утром и поймёшь, что я недостаточно хорош для тебя. Что я сломаюсь, как мой отец. Что однажды ты посмотришь на меня и увидишь не того, кого стоит любить, а просто жалкого, сломанного механика, который даже не смог нормально выучиться, который орёт на всех, кто пытается подойти слишком близко, который топит свои проблемы в виски, который... — Дин, — Кастиэль резко приподнялся на локте и заглянул ему прямо в глаза. Его взгляд был серьёзным, строгим, почти суровым. Свет уличного фонаря падал на его лицо, делая его ещё более бледным, чем обычно, ещё более нездешним, ещё более прекрасным в своей неестественности. — Посмотри на меня. Посмотри мне прямо в глаза. — Дин послушно, как загипнотизированный, поднял взгляд. В полутьме комнаты глаза Кастиэля казались почти чёрными, бездонными, как два омута, но в самой их глубине, на самом дне, всё ещё горел, пульсировал, не желал угасать тот самый внутренний, негасимый свет - последний, умирающий отблеск благодати, которая не могла угаснуть до конца, пока её носитель был способен любить. — Я видел, как рождаются и умирают галактики, — тихо, но весомо, с расстановкой произнёс Кастиэль, и каждое его слово падало, как тяжёлый камень в стоячую воду, разбегаясь кругами смысла. — Я видел, как целые цивилизации восстают из пепла и снова обращаются в прах. Я видел, как брат поднимает руку на брата. Я смотрел в лицо моего Отца. Я заглядывал в бездну Ада. И из всего, что я видел за свои бесчисленные, бесконечные, измеряемые эпохами тысячелетия, — он сделал паузу, и его голос дрогнул от переполнявшей его эмоции, — ты, Дин Винчестер, являешься самым прекрасным, самым смелым, самым верным, самым достойным любви существом, которое когда-либо было создано. Во всей Вселенной. Во всех мирах. Во всех реальностях. Ты - венец творения. Ты не можешь всё испортить. Ты не можешь быть недостаточно хорош. Ты уже всё. Ты - всё, что у меня есть. Ты - всё, что мне когда-либо будет нужно. — Дин молчал, потрясённый, не в силах вымолвить ни слова, ни звука. Комок в горле был таким большим, таким твёрдым, что он едва мог дышать, едва мог сглатывать. Он смотрел в эти невозможные, запредельно синие глаза и чувствовал, как что-то глубоко внутри него, что было сломано, разбито, расколото много лет назад, в ту самую ночь пожара, в ту страшную ночь, когда он потерял мать, а за ней, по сути, и отца, теперь окончательно, бесповоротно, навсегда заживает. Срастается. Перестаёт кровоточить. Перестаёт болеть. Становится целым. Не идеальным, потому что идеальным он никогда не был и не будет, но зато целым. — Я люблю тебя, — сказал он наконец. Просто. Без пафоса. Без страха. Без мучительной оглядки на то, что его могут услышать и осудить. Потому что это была самая простая и самая истинная, самая фундаментальная вещь, которую он когда-либо произносил. Правда в последней инстанции. Факт, который не требовал доказательств. — Я люблю тебя, Кас. И мне абсолютно плевать, человек ты или ангел, или демон, или кто-то ещё. Мне плевать, что ты говоришь загадками и носишь дурацкий твидовый пиджак. Мне плевать, что мой отец никогда этого не примет. Мне плевать на всё. Я люблю тебя, и это всё, что имеет значение. Всё, что когда-либо имело значение. — Кастиэль ничего не ответил. По крайней мере, не словами. Он просто улыбнулся. Той самой редкой, драгоценной, бесценной улыбкой, которая озаряла его строгое, аскетичное, словно высеченное из мрамора лицо изнутри, словно тёплый, живой свет тысячи свечей, зажжённых в тёмном, пустом храме. Улыбкой, которая делала его почти красивым в своей неземной, нечеловеческой манере. Но не физической, преходящей красотой, а красотой вечной души, наконец выглянувшей наружу. Он склонился и прижался губами ко лбу Дина. Жест вышел нежным, почти благоговейным, задержавшись в этом прикосновении на несколько долгих, наполненных смыслом секунд. А затем остался так, закрыв глаза, вдыхая его запах, слушая его спокойное, ровное дыхание, чувствуя, как его сердце бьётся. Ровно, сильно, уверенно. Спокойно. Так они и уснули. Переплетённые, неразрывные, единые. Два совершенно разных существа, нашедшие друг друга через тысячелетия, через пространство и время, через кровь, боль, отчаяние и надежду. Человек, который всю жизнь думал, что недостоин любви, и ангел, который думал, что не способен на неё. Оба ошибались. Фатально, глупо, счастливо ошибались. Это была борьба за отношения, начавшаяся задолго до того, как они обменялись первым, неловким поцелуем. Борьба, в которой не было победителей и проигравших, потому что они оба победили. Они победили собственные страхи. Собственные предрассудки, вбитые с детства. Собственное прошлое, которое тянуло их вниз, как камень на шее утопленника. Они победили саму смерть, которая пыталась встать между ними там, в операционной. И теперь, в этой маленькой, скромной спальне над старой автомастерской, под шум затихающего, успокаивающегося дождя, они оба знали: что бы ни случилось дальше, какие бы испытания ни подбросила им судьба, они справятся. Вместе. Потому что теперь они были не просто Дин и Кастиэль. Они были «мы». И это «мы» было сильнее, чем что-либо во всей огромной, холодной, равнодушной Вселенной.