Ради этого стоило падать

Финалом их долгого, извилистого, полного препятствий, боли и сомнений пути стал не выпускной экзамен, хотя и он проходил как настоящий, безоговорочный триумф, достойный того, чтобы о нём слагали легенды в коридорах и аудиториях Стэнфордского медицинского колледжа. В выпускной комиссии, состоящей из признанных светил медицины, Дин и Кастиэль работали в паре, решение, против которого поначалу яростно, до хрипоты возражали некоторые консервативно настроенные преподаватели, но которое лично, своей властью поддержал профессор Шепорт, заявив: — Эти двое творят чудеса, когда работают вместе. А чудеса, господа, нам нужны как никогда. — Им достался сложнейший симуляционный кейс, реалистичный манекен, начинённый сложной электроникой, с проникающим ранением грудной клетки, пневмотораксом, массивным внутренним кровотечением и начинающейся тампонадой сердца. Симуляция была настолько правдоподобной, настолько жестокой в своей реалистичности, что некоторые студенты на предыдущих экзаменах падали в обморок, несмотря на годы изнурительной подготовки. Искусственная кровь хлестала, мониторы тревожно пищали, давление стремительно падало, всё было как в реальной, боевой операционной. Но не они. Не Дин и Кастиэль. Их движения были синхронны и безупречны, словно они были не двумя отдельными людьми, а единым, идеально слаженным организмом, двумя половинами одного сознания, настроенными на одну волну. Кас подавал нужный инструмент за долю секунды до того, как Дин успевал его попросить, словно читал его мысли, словно знал его потребности раньше, чем они оформлялись в слова. Дин заканчивал шов именно в тот момент, когда Кас ослаблял зажим. Их пальцы в латексных перчатках не сталкивались, их дыхание было ровным, их пульс, казалось, бился в унисон, спокойно, размеренно, уверенно. Не было больше ведущего и ведомого. Не было хирурга и ассистента. Были двое, ставшие чем-то неизмеримо большим. Чем-то, что случается раз в поколение, а то и реже. Когда они наложили последний зажим и время, отмеряемое экзаменационным таймером, остановилось с мелодичным сигналом, в аудитории повисла абсолютная, звенящая, оглушительная тишина. Слышно было только их дыхание, немного учащённое, но ровное. А затем экзаменационная комиссия, состоящая из профессора Шепорта, двух приглашённых экспертов с восточного побережья и самого декана факультета, поднялась со своих мест и зааплодировала. Стоя. *** Профессор Шепорт, хирург, который за свою долгую карьеру видел всё, от полевых госпиталей Вьетнама до новейших роботизированных операционных, снял очки и, не скрывая, протёр их платком. Бобби Сингер, сидевший в углу в качестве приглашённого эксперта с официальным правом совещательного голоса, незаметно, как ему казалось, смахнул скупую мужскую слезу и проворчал что-то неразборчивое про «сопливых идиотов, которые всё-таки смогли, хотя никто в них не верил». — Мистер Винчестер, мистер Новак, — произнёс профессор Шепорт, когда аплодисменты наконец стихли. Его голос, обычно сухой и строгий, звучал непривычно тепло. — За тридцать лет моей преподавательской деятельности я не видел ничего подобного. Ваша работа была безупречна. Безупречна во всех аспектах, от техники до командного взаимодействия. Я с гордостью ставлю вам обоим высший балл. И я с огромным, искренним нетерпением жду того дня, когда смогу назвать вас коллегами. Вы оба, именно те врачи, в чьи руки я без колебаний доверил бы свою жизнь! — Сэм, сидевший в первом ряду, он уже полностью отказался от ходунков и инвалидного кресла и передвигался лишь с лёгкой тростью, да и то больше для подстраховки, хлопал громче всех, не стесняясь слёз на глазах. Гавриил, сидевший рядом с ним в своём неизменном форменном пиджаке фельдшера и жующий очередную ириску, одобрительно, по-разбойничьи свистнул в два пальца, за что получил строгий взгляд от декана. Даже Кроули, который заглянул на экзамен под предлогом того, что «случайно проходил мимо», стоял в дверях аудитории, прислонившись к косяку, и медленно, с явным, нескрываемым одобрением кивал. На его губах играла всё та же циничная усмешка, но в глазах было что-то, очень похожее на гордость. Гордость за своих студентов. За тех, кого он когда-то взял под своё крыло, пусть и не самое белое и пушистое. Но настоящий финал, тот самый, что запомнился на всю оставшуюся жизнь и стал точкой отсчёта для всего, что случилось потом, наступил позже, вечером того же дня. Солнце, клонившееся к закату над Тихим океаном, заливало всё вокруг мягким, золотистым, медовым светом, который бывает только в Калифорнии и только в начале лета. Светом, который обещает долгую, тёплую ночь и новые, светлые начинания. Дин и Кастиэль стояли, облокотившись на ржавые, но надёжные перила той самой пожарной лестницы, где когда-то, в холодный октябрьский вечер, целую вечность назад, Кастиэль спасал котят, а Дин курил, пытаясь заглушить свою боль, свой страх, своё бесконечное одиночество. Внизу, в саду Бобби, утопающем в зелени, цветах и закатном свете, кипела жизнь, та самая, простая, повседневная, непритязательная жизнь, которая, если присмотреться, и составляет настоящее счастье. Сэм, уже почти полностью оправившийся после аварии и даже начавший бегать по утрам, гонялся за Гавриилом по изумрудной лужайке, размахивая садовым шлангом, из которого била тугая, сверкающая в солнечных лучах струя воды. Гавриил с громким, заразительным хохотом уворачивался, делая вид, что проигрывает, и кричал на весь сад: — Пощади, лось! Я сдаюсь! Я официально капитулирую! Я слишком красив и слишком сладок, чтобы промокнуть до нитки! Подумай о моём гардеробе! — Вода сверкала в косых лучах закатного солнца, разлетаясь тысячами крошечных, переливающихся всеми цветами спектра радуг, и их смех эхом разносился по окрестностям. Вокруг их ног, задрав пушистые, трубой, хвосты и возмущённо мяукая, носились три наглых, откормленных, лоснящихся кота. Рыжий, с тёмными полосками на спинке, которого Кастиэль, немного подумав, назвал Ариэлем, в честь одного из своих бывших подчинённых. Чёрный, как смоль, с янтарными глазами, которого Дин, недолго думая, окрестил Металликой. И серый, с белыми носочками на передних лапках, которого Сэм, со всей своей любовью к фэнтези, нарёк Гэндальфом, за мудрый, чуть отстранённый взгляд. Они выросли из тех слепых, дрожащих, жалобно пищащих комочков, что когда-то нашли приют в старой картонной коробке, и теперь были полноправными, наглыми хозяевами дома Бобби, с чем старый хирург давно и ворчливо смирился. Их мать, та самая серая кошка с рваным ухом и следами давних драк на морде, навсегда упокоилась под старым, раскидистым дубом на краю сада, став незримым, но вечным символом начала их общей истории. Бобби стоял на крыльце с запотевшей бутылкой пива в одной руке и пакетом кошачьего корма в другой и кричал, стараясь перекрыть шум воды и смех: — Эй, вы, двое! Если вы сейчас же не прекратите топтать мои многострадальные петунии, я вам устрою такую весёлую жизнь, что мало не покажется! Я вас научу уважать чужой труд! — Но его голос был скорее притворно-сердитым, чем по-настоящему злым, а в уголках глаз пряталась улыбка. *** — Ты больше не боишься? — спросил Кастиэль, касаясь плечом плеча Дина. Это движение было простым, привычным, почти обыденным, но оно всё ещё отзывалось в груди Дина тёплой волной. В руках Кастиэль держал старую, выцветшую и изрядно потрёпанную по краям фотографию Мэри Винчестер, ту самую, что Дин всегда, сколько себя помнил, носил в потёртом кожаном бумажнике, а сегодня, в день выпуска, достал и поставил на каминную полку, чтобы мама «тоже могла видеть». Кастиэль взял фотографию с собой на балкон, зная, что Дину это важно. Зная, что в такой день ему нужно, чтобы мама была рядом, хотя бы так, хотя бы на фотографии. — Одиночества? — Дин усмехнулся, не горько, как раньше, когда он прятал за усмешкой целый океан боли, а тепло, открыто, светло. Он переплёл свои пальцы с пальцами Кастиэля, чувствуя исходящее от них ровное, успокаивающее, такое родное тепло, к которому он так привык за эти долгие, наполненные событиями месяцы. — С тобой? С этим неугомонным лосем Сэмми, который наконец-то научился ходить без костылей и теперь пытается утопить своего парня в саду? С этим балаганным цирком у дяди Бобби, где каждый вечер происходит что-то новое? С этими тремя наглыми, прожорливыми котами, которые сожрали все мои запасы сосисок и теперь требуют добавки? И с Кроули, который в любую минуту может вылезти из-за угла с очередным ехидным комментарием и предложением заключить сделку? — Он повернулся и посмотрел в глаза Кастиэля, те самые синие, бесконечно глубокие глаза, которые когда-то, при первой встрече в анатомическом театре, пугали его до дрожи, а теперь стали единственным местом во всей Вселенной, где он чувствовал себя по-настоящему, абсолютно, до конца дома. — Боюсь, у одиночества просто нет ни единого, даже призрачного шанса, — закончил он, и его голос был твёрдым и спокойным. — Мы его вытравили. Выжгли калёным железом. Разорвали в клочья и скормили Металлике. Оно даже не пискнуло. — Кастиэль улыбнулся. Редкая, драгоценная улыбка, озаряющая его строгое, аскетичное лицо изнутри, словно мягкий, тёплый свет тысячи свечей, зажжённых в тёмном храме. Улыбка, которая когда-то была величайшей редкостью, почти чудом, а теперь появлялась всё чаще, каждый день, каждый час, каждую минуту, проведённую рядом с Дином. Ради этой улыбки Дин Винчестер, бывший охотник за спасением душ, будущий хирург, был готов пройти все круги ада и вернуться обратно. Собственно, он уже прошёл их. Все до единого. Он прошёл их в детстве, держа на руках младшего брата перед горящим домом и слушая крики матери, которые до сих пор иногда снились ему в кошмарах. Он прошёл их в подростковом возрасте, когда отец уходил в запои, а он оставался один на один с ответственностью, которую не мог нести, но нёс, потому что больше было некому. Он прошёл их в операционной, спасая Сэма от, казалось бы, неминуемой смерти, когда его собственные руки дрожали, а сознание застилала пелена ужаса. И он прошёл их в своей собственной душе, тёмной, полной предрассудков, вбитых отцом, полной страха, выученного с молоком матери, полной ненависти к себе, которая копилась годами. Он прошёл их все и вышел с другой стороны. Но не один. — Я думаю, — вдруг сказал Кастиэль, и его голос был тихим, задумчивым, почти мечтательным, словно он размышлял вслух о чём-то очень важном. По сути так и було. — Я думаю, что твоя мама гордилась бы тобой. И твоим выбором. И тем, кем ты стал. И тем, кто сейчас рядом с тобой. — Дин сглотнул тяжёлый, горячий комок в горле. Он посмотрел на фотографию в руках Кастиэля, на улыбающееся лицо Мэри, застывшее в вечности, на её светлые, пшеничные волосы, на её мягкие, добрые глаза, такие похожие на глаза Сэма. Он помнил её, смутно, урывками, как помнят сон, приснившийся в раннем детстве. Запах яблочного пирога по воскресеньям. Тёплые, мягкие руки. Колыбельную, которую она пела перед сном. «Hey, Jude», которую она ставила на старом проигрывателе. *** Затем он перевёл взгляд вниз, в сад, где Сэм наконец-то настиг Гавриила и теперь они оба, мокрые до нитки и счастливые до невозможности, лежали на мягкой, зелёной траве, хохоча как сумасшедшие, глядя в светлеющее небо. Коты с любопытством обнюхивали их мокрые лица и возмущённо фыркали, когда на них попадали капли воды. Бобби на крыльце махнул рукой и ушёл в дом, должно быть, за очередной бутылкой пива. — Знаешь, Кас, — сказал он наконец, и его голос был хриплым, но удивительно спокойным, умиротворённым. — Я думаю, ты прав. Ты абсолютно, на сто процентов прав. — Их взгляды встретились. В синих, бесконечно глубоких глазах Кастиэля больше не было ни отголосков пройденных дорог, ни теней проигранных битв, ни боли тысячелетних потерь. Там, наконец, воцарился покой, тот самый, который он искал веками и не мог найти ни на Небесах, ни на Земле. Там отражался дом. И этим домом были зелёные глаза напротив, цвета молодой летней листвы и старого, выдержанного виски, с лучиками смешливых морщинок в уголках от постоянных прищуров на солнце. Тёплые, рассыпанные по носу и щекам веснушки, которые Кастиэль мог пересчитывать бесконечно, каждую ночь, лёжа без сна. Чуть хрипловатый, низкий голос, который молча, без единого слова, без громких клятв и обещаний, говорил то, что не могли обещать даже Небеса. То, что было сильнее любой магии, любого чуда, любого божественного вмешательства. То, что было единственным настоящим чудом во всей холодной, равнодушной Вселенной. — Я тебя не отпущу, — прошептал Дин и Кастиэль знал: это правда. Это была самая истинная, самая неопровержимая правда из всех, что он когда-либо слышал за свои бесчисленные тысячелетия. Это обещание, которое будет всегда стоять в приоритете. Потому что это не просто обещание - клятва, которая никогда не будет нарушена.

Отныне. И навсегда.

Что бы ни случилось.