Чистый пруд, бездонный омут

Когда ты бессмертный заклинатель с золотым ядром, и вдобавок еще и глава одного из пиков первой в рейтинге школы заклинателей, ночь — это всего лишь темное время суток, во время которого твоя работа не заканчивается. Горы бумаг, запросов, сведений, писем и черновиков всегда заполняли его стол во время работы. Но ровный ход привычной ночной работы был нарушен. Кисть в его пальцах сжалась до хруста и разломилась пополам. Нижняя половина и мелкие щепки раскатились по бумаге, и ответ на запрос мастера с Линъю был безнадежно испорчен чернильными кляксами. Браслет на его руке потеплел и будто бы запульсировал, едва ощутимо сжимаясь и разжимаясь. Он поспешно задрал рукав, непристойно обнажая запястье, и напряженно, настороженно посмотрел на него. Сколько он себя помнил, браслет всегда был с ним, на нем. Не снимался, увеличивался по мере того, как рос сам Шэнь Цзю, и был невидим ни для кого, кроме него самого. Только учитель, когда Шэнь Цзю осмелился спросить, увидел, но не сам браслет, а ци-сигнатуру, и опознал как нечто защитное. Кто его надел и когда — всегда оставалось тайной, и всегда находились дела поважнее, чем поиск ответа на загадку, которая не кормила, не спасала от плети и не толкала его ближе к вершинам пика Цинцзин. Браслет был слишком богато украшен и слишком искусно сделан, чтобы его могли себе позволить бедняки, бросившие ребенка от невозможности прокормить, как поступили с Ци-гэ. Ци-гэ, в его мыслях давно мертвый и оплаканный, в своем неисправимом прекраснодушии когда-то лепетал о «настоящей семье», которая обязательно найдет Цзю по этому знаку. Шэнь Цзю еще в сопливом детстве выучил: если тебя не ищут в первый год, тебя не ищут никогда. Никто и никогда его не искал. Никто за ним не приходил. Ни родная семья, ни та, которую он выбрал сам. Стоимость браслета могла бы кормить десяток таких детей, как он и Ци-гэ, до самой их зрелости. Это не была случайность или крайняя нужда. Шэнь Цзю не потеряли, его оставили, тщательно упаковав в дорогое клеймо, которое теперь жгло кожу. Все эти годы браслет был лишь красивым ошейником, поводок от которого находился в руках мертвецов или лжецов. Если Ци-гэ заставил его ждать годы, то эта вещь заставила его ждать целую вечность. Разница была лишь в том, что одни бросили его, даже не узнав, а второй — зная о каждом его шраме. Браслет молчал, когда его били, и Ци-гэ молчал, когда обещал вернуться. И сейчас Шэнь Цзю не чувствовал надежды — только чужое присутствие, которое внезапно решило заявить права на собственность, когда та наконец-то выгрызла себе право на свободу. Браслет никогда ему мешал, легко сдвигался вдоль предплечья, всегда идеально его обхватывая. Принимал на себя удары тренировочного меча или клыков тварей на ночной охоте, но не снимался, что бы Цзю ни предпринимал в попытках достичь цели. Его свойства можно было бы изучить, не будь Шэнь Цзю занят усвоением всего того, что положено знать и уметь благородному молодому господину и старшему ученику пика ученых в максимально краткие сроки. А потом учитель вознесся, и времени и возможностей стало еще меньше. Но браслет никогда не давал о себе знать никакими способами. Он был не более чем частью его собственного тела — невидимой, бесполезной, но личной. О нем знали только Ци-гэ, если еще не позабыл за давностью лет, да учитель, которого давно не было в этом мире. Была ли это единственная нить, связывающая его с кем-то, кем он был до всего — до голодного детства беспризорника, до поместья Цю, до У Янцзы, до Цанцюна — Шэнь Цзю не думал. Старался об этом не думать. Примерно со времен Цю. Пустые мечты прекрасно сумел выбить кожаный кнут ублюдка, и Шэнь Цзю принял себя тем, кем он был: уличной крысой и будущим убийцей, скрывавшемся теперь под маской горного лорда первой по значимости школы в мире совершенствующихся. Он бы сорвал его сейчас, не знай, что попытки бесполезны. Ярость душила его до белых глаз. Собственная часть тела его предавала. Как постоянно предавало несовершенное тело с неправильными духовными венами и искореженным совершенствованием. Но с телом он уже знал что делать. С браслетом — понятия не имел. Камень в центре светился мягким голубоватым светом, слабо, почти незаметно для взгляда обычного человека пульсируя. Почему сейчас? Именно сейчас, когда его положение хоть немного устоялось? Когда очевидные враги повержены, он навел на пике настоящий, идеальный порядок и взял первых учеников? Браслет годами прикидывался мертвым. Он был частью его тела — такой же привычной и бесполезной, как шрамы на спине. Единственная нить, ведущая в никуда. И то, что она натянулась именно сейчас, когда Шэнь Цзю окончательно замуровал уличную крысу под маской горного лорда, казалось злой шуткой. Камень пульсировал, а браслет продолжал сжиматься и разжиматься, мелко вибрируя, и это дрожью отдавалось в его изломанных и неидеально сросшихся костях. В любой момент ожидая атаки, он послал в него осторожную волну ци. В ночной тишине бамбуковой хижины все так же не было ни звука, кроме его дыхания. С улицы доносился шелест ветра и перестук бамбукового леса. Но прямо в его голове, в его разуме — в месте, единственном бывшем всегда только его — раздался чужой голос. Смутно знакомый, но бесконечно чужой. «Где ты, Цзю? Куда и в когда тебя занесло? Как тебя искать? И жив ли ты вообще?..» От захлестнувшей волны ярости в горле встала кровь. Ци вздыбилась, изгибая меридианы и причиняя нестерпимую, но знакомую и привычную боль. Она и привела его в чувство. Несколько глубоких вдохов, пока он сражался с пошедшей вразнос ци, замедляя и успокаивая ее бег. Сосредоточиться. Подумать. Хотя при одной мысли о сказанном все предпринятые усилия по успокоению шли прахом. Цзю?! Жив ли ты вообще? — Жив ли я? — прошелестел он, сглатывая кровь, и в этом шепоте, нарушившим тишину бамбуковой хижины, было больше яда, чем в зубах оборотня-гадюки. — Какая досадная оплошность с моей стороны. Стоило сдохнуть пораньше, чтобы не слышать этого панибратства. И лживого сожаления. Его не искали десятилетиями, и теперь какой-то наглец — не демон, не призрак, а некто неизвестный, но точно долго не проживущий, смеет использовать это имя. Имя свое он помнил, об этом ему сказал Юэ Ци. Не знал только, каким иероглифом пишется, а работорговцы заржали и записали «девяткой». Он знал, что не «девятка», но принял и это, как принимал все в своей жизни, выжидая удобного момента, чтобы ударить в ответ. Успокоившись достаточно, он выпрямился. Взял со стола веер и раскрыл с сухим, как удар кнута, щелчком. Если этот ищет Цзю, он его не найдет. Нет никакого Цзю. Есть только лорд пика Цинцзин, Шэнь Цинцю — человек, который научился убивать прежде, чем нормально читать. — Кто бы ты ни был, — произнес он, обращаясь к пульсирующему камню, — если ты рассчитываешь найти того слабого ребенка, которого оставили гнить в грязи, ты опоздал. — Он добавил в голос ци. — Я не «Цзю». Я тот, кто найдет тебя и перережет горло, если ты посмеешь коснуться моих мыслей еще раз. Камень бликанул в свете ночных жемчужин и погас. Вместо него загорелись другие, окружавшие его ровным кругом, состоявшим из восьми камней поменьше и тонкой нити совсем мелких между ними. Горели не все, только два из четырех и линия между ними. Шэнь Цинцю повел рукой из стороны в сторону, и в разных положениях загорались разные камни. Проведя несколько экспериментов с положением тела и руки в пространстве, он убедился, что браслет стал чем-то вроде ложки-сынани* и, предположительно, указывал в сторону этой неизвестной твари. Что ж, он воспримет это как приглашение. Шэнь Цзю собирался выйти на охоту. Если эта проклятая вещь, годами притворявшаяся мертвой, внезапно обрела голос, значит, враг наконец-то обнаружил себя. Взрослый обеспокоенный голос тон в голове — «Где ты, Цзю?» — хлестнул по лицу сильнее, чем когда-то кнут Цю Цзяньло по спине. Эта деланная забота в мире Шэнь Цзю такое называлась ловушкой на идиота. Он двигался по бамбуковой хижине с ледяной, выверенной точностью. Письмо Юэ Цинъюаню было коротким, сухим и полным того язвительного официоза, который глава ордена ненавидел больше всего. Для Мин Фаня, единственного пока что личного ученика, на столе в приемной остались указания, больше похожие на завещание. Шэнь Цзю не питал иллюзий: если за этим браслетом стоит некто, способный дотянуться до его разума, он может не вернуться. И это пугало его меньше, чем перспектива остаться в неведении. И пусть завещать титул и пик Мин Фаню, принятому в ученики меньше года назад, было дичайшей глупостью, его статус личного ученика дозволял многое. А мастера пика помогут. Он надеялся, что помогут. Остались ведь только те, кто… Он оборвал мысль, недодумав. Мысли о возможных предателях и шпионах могли завести не туда и довести до искажения. Одно он уже сегодня чуть не заработал. Из потайных сундуков, оставшихся от учителя, он вытащил несколько боевых костюмов и применил технику «свитка памяти», чтобы точнее вспомнить свойства каждого. «Иней на черных водах» скорее не подходил для этой вылазки. Даже если придется сражаться, его свойства предназначены для тяжелых, сложных и затяжных сражений. Третий глава пика Цинцзин почти восемь сотен лет назад получил его в дар от ледяных демонов Северной Пустыни, от новоиспеченного главы клана Мобэй. В те далекие времена главная ветвь клана погрязла в борьбе за трон настолько, что их противостояние прокатилось по всем демоническим землям и вылилось в мир людей. Тогдашний Император тоже был занят борьбой с другими Небесными Демонами и вмешиваться не спешил. Ситуация становилась все хуже, даже Цанцюн оказался втянут, и тогда глава Цинцзин, Лэн Чэнбин, пойдя наперекор главе Цанцюна, вмешался лично и перебил тех братьев Мобэй, что гарантированно его не устраивали на этом посту. Позже говорили, что помимо платья, чья ткань была вымочена в крови убитых им демонов, новый Мобэй-цзюнь предлагал ему брак, восхитившись его безжалостностью и беспощадностью, но Шэнь Цзю в это не верил. Ни один здравомыслящий человек не опустится до связи с демоном, а демон не свяжет себя с человеком. С сожалением Шэнь Цзю убрал «Иней на черных водах» в предназначенный ему сундук. Ни в какой крови ледяных демонов ткань, конечно, не вымачивали. Это была эссенция северных льдов, частично она поглощала удар, частично обращалась ледяной коркой и высвобождала волну холода, способную оглушить или отбросить противника. Нижние слои, угольно-черные, были спрядены из шерсти Лунных бабочек-шерстокрылок, слепых обитателей подземных ледяных гротов, только в полнолуние покидавших свои убежища. При контакте с человеческим потом ткань из такой шерсти выделяла вещество, придающее человеку сил и бодрости, и стимулятор действовал, пока человек ее не снимал. На демонов эта штука действовала как афродизиак, поэтому была для них совершенно бесполезна. Верхнее платье, темно-бирюзовое, казалось совершенно ровным, лишенным всякой вышивки, но в свете ночной жемчужины, пока Шэнь Цзю аккуратно его сворачивал, бликовало узорами инея на застывшей глади пруда. Поверх Цзю уложил широкий пояс и наручи из пластин морозного обсидиана и закрыл крышку. Выбрать между двумя оставшимися платьями было сложно. Туманно-серое одеяние «Тени бамбука в полнолуние» было бы идеальным вариантом для маскировки или слежки, но Шэнь Цзю здраво подозревал, что у «хозяина» имеется артефакт для отслеживания браслета. А потому свойство вышивки подстраиваться под фон и менять цвет, а самого заклинателя превращать в абсолютно незапоминающуюся деталь обстановки, здесь было бесполезно. «Разрыв облачного полотна», впрочем тоже плохо подходил. Облачение было насквозь боевое: утяжеление рукавов металлическими лазурными лезвиями, способными поражать противника и возвращаться обратно на свое место, утяжеление подола колокольчиками похищенного разума, артефактами, чей звон дезориентировал всех, кроме носителя, яркие и резкие «языки» бирюзовой вышивки, поглощающие чужую ци. Это белоснежное, как облака в яркий полдень, платье было предназначено для боя один на один, без какой-либо команды поддержки или, тем более, присутствия бездуховных на расстоянии в пару ли. Иначе колокольчики похищенного разума взорвут им цицяо с первого же звука, и пострадает репутация как Шэнь Цинцю, так и Цанцюна в целом… Если кто-то выживет, конечно. Болтливые дети с хорошими духовными корнями, например. Решение взять оба и переодеться, было, конечно, рабочим. Он бы даже, возможно, сумел сделать это в бою, скинуть одно, накинуть другое — четыре-пять ударов сердца. Но он понятия не имел, кем был его противник. Скроет ли «Тень бамбука в полнолуние» ци браслета так же, как скрывает ци, биение сердца и дыхание заклинателя? Помогут ли его задержать Сорванные листья, летящие цветы? Не сможет ли неведомый противник блокировать его связь с Сюя через браслет? Ответов у Шэнь Цзю не было. Но с «Тенью бамбука», если что, можно было попытаться сбежать. Так что «Тень бамбука» отправилась в рукав, а он сам облачился в «Разрыв облачного полотна». И удивительно легко удалось сконцентрироваться и направить постоянный поток ци в колокольчики на подоле, чтобы не издавали ни звука — навредить ученикам и мастерам пика он не хотел. Также в рукав отправились походная и боевая аптечки, отравленные боевые иглы, несколько кинжалов, пара боевых вееров, несколько внушительных стопок боевых талисманов, запрятанных в каждом рукаве всех его комплектов одежд. Боевые артефакты он тоже внимательно осмотрел. Волосы подбирать не стал — напитанные ци, в ближнем бою они были не серьезным оружием, но помехой противнику. Гуань главы пика в виде меча обострял восприятие и ускорял разум, а вот оставленный наставником «Лепесток магнолии» мог создать купольный щит, если подать в него ци. Буквально на удар сердца, но в смертельном бою и это было преимуществом. Выбрать между ними двумя было сложно. К счастью, он вовремя вспомнил о наручах из облачения «Инея». Морозный обсидиан поглощал удары, наполненные ци, а чтобы разбить его физически, придется постараться и несколько часов наносить удары в одну конкретную точку, иначе весь урон равномерно распределялся по поверхности камня. Наручи сильно выбивались из цветовой гаммы «Разрыва облачного полотна», но какая ему в конце концов разница, как он выглядит в бою? В бою ты или выжил, или нет. Эту истину он давно уже устал доказывать всем боевым братьям и сестрам. С наручами «Инея» выбор гуаня пал на рукоять меча, в остальных заколках он отдал предпочтение защитным свойствам. От дополнительного пояса, держа в уме необходимость срочно переодеться, он отказался, а вот подвеску на пояс «Разрыва» выбрал с сюрпризом. Редкий подарок от Сюй-шимэй, сделанный еще до того, как сплетни разрушили их хрупкую дружбу, одноразовый, но красивый кремово-белый нефрит с «сюрпризом» — если его разбить, плотную дымовую завесу на несколько чи не развеять ни одним заклинанием — только ждать, пока туман ослабнет, а это будут драгоценнейшие половина фэня. И переодеться хватит, и сбежать. Он уже шел к боковой двери бамбуковой хижины, когда в главную толкнулась ци. Шэнь Цзю опознал мастера Су. Гуй побери. Что-то срочное. Иначе ждали бы до утра. Когда дверь открыл Шэнь Цинцю лично, Су Сяньи мгновение выглядел растерянным, даже испуганным. — У меня тоже срочное. Реши сам или привлеки мастера Хуана, — сказал он. — Не лучше ли… — мастер Су выразительно оглядел его боевое облачение, мгновенно просчитав и одеяния, и артефакты. — Нет, — ледяным тоном отрезал Шэнь Цинцю. — И главе ордена сообщат последним. — Тогда может ли этот недостойный… — Этот может поддержать личного ученика в отсутствие главы пика, более ничего, — отрезал Шэнь Цинцю. Промедление и попытки навязаться злили, но вместе с тем где-то внутри шевельнулось что-то теплое. Принял, хоть бы и только он один, но принял. Су Сяньи мгновение выглядел так, будто сейчас упадет на колени, обхватит его за ноги и завопит на весь пик, что глава собрался самоубиться, но Шэнь Цинцю снова его перебил. Чтобы успокоить. Унять и дать себе время. Хоть и выгадает пару палочек, не больше. — Это перестраховка. Все не так, как выглядит. — И понял, что просчитался — слишком сильно его выбило из равновесия сегодняшнее — потому что Су Сяньи побледнел и невольно шагнул к нему ближе. Веер будто сам прыгнул к нему из рукава, и прикрыть загоревшееся от злости лицо удалось почти сразу. Нет, ему определенно нужно взять себя в руки. Взять и держать, пока все это не закончится. Пока не умрет либо хозяин поводка, либо сам Шэнь Цзю. — Ничья помощь не требуется. Указания на столе. Срочное, что бы то ни было, решите сами. Дверь за его спиной захлопнулась волной ци. Су Сяньи ничего не сказал, потому что лист с ближайшего бамбука лег ему поперек рта. Сюя скользнул под ноги, повинуясь тени мысли, и унес его в небо прямиком с площадки перед домом. Шэнь Цинцю никогда так не делал, даже раненый или уставший, всегда добирался до одной из специальных площадок и шел пешком, соблюдая приличия даже наедине с собой. Он несся на максимальной скорости около палочки времени, чтобы исчезнуть из поля зрения даже самых зорких дозорных Цанцюна, и только потом сверился с «компасом» и скорректировал курс. Для этого пришлось ослабить шнуровку и сдвинуть наруч, чтобы задрать рукав. Нетерпение и злость гнали его прочь, к цели, меридианы ныли, но на этот случай у него были средства. Он понятия не имел, сколько времени придется потратить на дорогу, и прекрасно понимал, что уставшим не выдержит бой, но стимуляторы ему в этом помогут. Спать он все равно не сможет. Медитация для восстановления сил может в любую секунду обернуться искажением ци из-за его нестабильных эмоций. У Шэнь Цзю просто не было другого выбора. Как и всегда в его жизни. Солнце едва показалось из-за горизонта, слепя глаза, когда, в очередной раз сверившись с браслетом, Шэнь Цзю понял, что сияющие направлением камни сузили радиус, горел только один крупный и пара в нитях с каждой стороны от него. И уже через полшичэня Шэнь Цзю настолько захлестнуло злостью и яростью, что Сюя без его приказа снизился до самой земли и исчез. Он узнал эти земли, узнал город, миражом мерцавший на горизонте. Город, который он покинул много лет назад и надеялся никогда, никогда не возвращаться и не вспоминать. Улицы, снившиеся ему в кошмарах. Сгоревшее поместье, одной мыслью вызывающее искажение ци. Цзяньюй, чтоб ему провалиться в Бесконечную Бездну. Что же… Он взял себя в руки. Там, где все началось, должно и закончиться. Снова поднявшись на меч и полетев уже немного медленнее, он вытащил из рукава одну из стимулирующих пилюль. Очередное искажение подобралось слишком близко, меридианы перенапряжены, ци нестабильна. Му Цинфан устроил бы истерику, но его здесь не было. Поэтому пилюля отправилась под язык, а Шэнь Цзю, решив свериться с компасом, в удивлении вскинул брови — светящиеся камни сместились, уводя его западнее. Интересно. Северный тракт, вдоль которого он летел последние полшичэня, сменился густым смешанным лесом, город на горизонте приближался, потом остался справа. Впереди показалась лента реки и небольшой городок, связанный широким южным трактом с Цзяньюем, и рисовые поля вдоль дороги. Компас теперь показывал левее. С высоты меча он увидел огромную заводь, но никакого человеческого присутствия, ни лодок, ни мостков, хотя место было удобное — вода казалась прозрачнее, течение — медленнее. Пролетая над заводью, он снова сверился с компасом, и не зря, тот снова изменил направление, на северо-запад, прямо над заводью, и куда-то в лес. Очень скоро лес пересек еще один тракт, ведущий в Цзяньюй, западный. Теперь компас показывал ровно обратное направление. Полетав немного туда-сюда над трактом, чтобы проверить компас, он спустился на пустующую пока что дорогу. В этом месте она немного расширялась, как для караванной стоянки. Но что-то в этом было подозрительное. Широкая поляна заросла высокой травой, а кое-где совершенно неудобным колючим кустарником. Шэнь Цинцю не стал заходить за границу хорошо протоптанной дороги и задумался. Какой в стоянке был смысл? Зачем здесь неиспользуемая стоянка для тракта? Слишком молодая поросль, слабые деревца вокруг. Да и зачем стоянка так близко к городу? Меньше шичэня пешком до города, смысл останавливаться? Да и компас… он снова сдвинул болтающийся наруч и с неудовольствием уставился на единственный горящий камень, указывавший прямиком ему за спину. За его спиной была та самая молодая поросль и начинался лес. Ему казалось, будто какая-то невидимая леска впилась в плоть на его руке и тянула в этот лес, напоминая поводок. Шэнь Цзю решительно перетянул наруч, возвращая его в положение, удобное для боя. Сюя был готов и парил рядом. Импульс ци в гуань для обострения восприятия. Распустить ци нитями вокруг и прощупать простра… На его глазах иллюзия молодой поросли и леса развеялась, открыв изрядно заросшую, но по ширине подходящую для пары телег дорогу в десяток чжанов, упиравшуюся в ворота заброшенного поместья. То, что оно заброшено, и заброшено давно, было понятно сразу. Причем заброшено явно не по воле хозяев. Ворота были проломлены, одна створка перекосилась, чудом удерживаясь на одной петле. Вывеска с названием была разрублена надвое и валялась на пороге. Каменные ступени частично раскрошились от времени, поросли мхом и травой. Возле самих ворот остатки клумбы. Виднелся через проем внутренний двор со следами разрушительных боев и пожаров, которые не смогли смыть ни дожди, ни время. Приготовив боевые талисманы и сложив пальцы в печать для управления Сюя, Шэнь Цзю медленно пошел вперед. Восприятие ци рассказало часть истории — хороший фэншуй, но следы демонических техник, не развеявшиеся до сих пор. Немного энергии обиды, довольно много следов насильственной смерти — в бою? в страданиях? Кто знает. Одна-единственная сигнатура ци живого человека где-то в глубине поместья. То, что он принял за некогда клумбу, а теперь небольшую кочку у ворот, оказалось небольшим холмиком листьев, земли, трав и мха, из которого торчали края реберных костей. Нити ци уверили, что это человеческие кости, тело кого-то, погибшего прямо на пороге. Разбитую вывеску затянуло тем же мхом и землей, но одного порыва ци хватило, чтобы счистить все наносное. Некогда она была покрыта серебром или белым золотом, но время стерло почти все драгоценное. Шэнь Цзю сглотнул, прочитав название. Хуаньшэньгэ, Павильон изменчивых вод. Шэнь как в его фамилии. Фамилии, которую ему дал Ци-гэ, взяв с многократно повторявшихся узоров его браслета. Строить предположения было дико. Но гнев и ярость сменились на что-то другое. Что-то неясное, чего он никогда раньше не испытывал. И он никогда раньше не слышал о Хуаньшэньгэ, кем или чем бы они ни были. В огромном внешнем дворе было множество разрушений от некогда состоявшегося здесь боя. И множество костей, около четырех десятков человек, примерно столько же демонических скелетов. Все давно затянуло травой и мхом, но нити ци проникали и неглубоко в землю, помогая определить сокрытое временем. Заклинательские и демонические мечи, доспехи, украшения, давно разряженные артефакты, остатки защитной вышивки, пережившей ткань, которую когда-то украшали. Все занесло землей, заросло травой, покрылось мхом, прошлогодними листьями и хвоей. Сейчас заброшенный двор выглядел просто заброшенным двором некогда богатого поместья. Шэнь Цинцю мог представить себе этот некогда прекрасный внешний двор с прудом с карпами, каменной горой с журчащей безмятежной водой, беседкой под лазурной крышей, цветущими персиковыми деревьями и клумбами с яркими цветами. На миг, на краткий миг ему показалось, что он слышит звон колокольчика и чей-то детский смех… Но мгновение прошло, и остались только разруха и запустение, прах прошлого и неслышный шепот смерти. По наитию он свернул к двум столбам, оставшимся от беседки, прошел мимо разбитой каменной горы и пустил нити ци в поисках металла. Волна ци смела мох и землю с остатков ступеней, обнажая металлический колокольчик. Нить ци подхватила его и перенесла прямо в руку Шэнь Цзю. Резьба была искусной, очень похожей на ту, что украшала его браслет. Среди переплетения подводных ветвей угадывались играющие карпы, и карпом же был язычок. Звон колокольчика, раздавшийся в мертвой тишине летнего утра, показался ужасно громким. И ужасно знакомым. Шэнь Цзю сжал колокольчик в кулаке, заставив его замолчать. В наступившей тишине отчетливый шорох неуверенных шагов заставил его выбросить все странные мысли и чувства из головы и из сердца и приготовиться к бою. Что бы ни случилось в этом месте, история подождет. _ *сынань - прообраз современного компаса, изобретенный в древнем китае. выглядел как ложка из магнетита на бронзовой пластине, и всегда указывал на юг.