Восемь шагов

Не страшно, скорее тревожно, неохота что-либо делать, вставать с кровати, звонить, читать учебник, вообще ничего, нет, Феликс не лентяй, он может решить пачку примеров, дело в том, что ему это незачем, он знает, что из деревни нет выхода. Брат пытается несколько раз, вот, кашляет в соседней комнате, к ночи, правда, затихает, Феликс надеется, что просто ложится спать, а не растворяется в воздухе. Нет, не страшно, просто неуютно: холодно, сыро, ещё что-то ухает за окном, нет, не филин, будто человек, шумит пустыми бутылками на связке за спиной. Голос из прошлого, наверное, так тут бывает, редко, но метко: стеклотару перестают собирать лет тридцать назад, а до повсеместной переработки пластика ещё никто не додумывается, да и уже, кажется, не додумается. Здесь не время, а колесо, и кто-то нажимает на тормоз, хороший тормоз с очень качественными тормозными шлангами, от которых оно сразу же перестаёт вращаться. Нет, не страшно, просто неприятно, что какая-то створка скрепит, словно сгибается и разгибается престарый человек, такой, который проживает не один век, а где-то два с половиной, и знает всё, и под этим знанием не может разогнуться. Проблема в том, что никто из жителей деревни не оставит окно или дверь открытыми на ночь, ведь это опасно, а Феликсу всё-таки не страшно слышать этот скрип и грохот, нет, совершенно не страшно. Он ведь не имеет права бояться в своей деревне. Он тут рождается, между прочим, или просыпается от амнезии, от криосна, уже и не знает, что выбрать, куда деть воспоминание об исчезнувшей матери — проглотить или разрезать, как картинку на пазлы, и затем собирать заново. Решает, что сейчас его волнует не мать и даже не брат, который не может не волновать, и не эти звуки за окном — это так, мелочи, всё идёт своим чередом, такое было и будет всегда, пока деревня не сгорит, да и после, наверное, тоже, вряд ли таким способом из неё можно выбраться. Феликса пугает коробка, которая стоит перед ним, ему нужно кое-куда отнести этот ящик, и, строго говоря, он уже должен сделать это, у него есть ещё часа три, пока не сойдёт темнота, не больше. Феликсу хочется вставить пальцы в рот и сблевать, настолько ему мерзко от факта этой коробки, от факта, что он такой же, как и остальные в деревне, с такими же скелетами в шкафу. Феликс больше не чистый мальчик, ребёнок, конечно, он соглашается на коробку не без причин: он должен доделать то, что начинает другой, давно, прошлой весной, впрочем, тот эпизод не так важен, Феликс обещает себе не вспоминать его, незачем. А вот мысли о новом рюкзаке, одежде и возможности уехать поощрительны, если Феликсу всё-таки заплатят, он уедет, хотя уже слабо верит в то, что сможет уехать. Нет, что осмелится выехать отсюда, осмелится наконец-то выйти из деревни, ему кажется, что или весь остальной мир окажется выдумкой, или он окажется чьей-то фантазией, книжным героем, персонажем комиксов, и рассыплется на песчинки, пытаясь пересечь страницу, границу сюжетных рамок. Но Феликс реален, и коробка реальная, обычная, чуть шире обувной, она похожа на подарочную, даже, кажется, с каким-то узором на желтоватом фоне, но вся обмотана целлофаном, пищевой плёнкой, и ещё каким-то скотчем. Может быть, эта адская намотка — своеобразная пломба, и в этом хаосе есть порядок: знающий человек определит, вскрывает ли Феликс коробку или нет. Может быть, что и нет, впрочем, хватит на неё смотреть, надо отнести, всё равно, что на коробке, что внутри неё, Феликс уже получает задаток, значит, возможно, получит и остальную сумму. Сможет и купить рюкзак, и договориться с водителями, и уехать, убежать, и спросить опытного доктора, что это — мираж, длинною во всю жизнь, или просто странное место, — и получить работу, есть вкусную выпечку, иметь друзей... Феликс надевает свитер и плотные ботинки, вспоминает женщину, торгующую сумками: продавщица несколько лет подряд разгадывает и никак не может до конца разгадать одну и ту же книгу с кроссвордами, слова никак не складываются в её лабиринты клеток. Вспоминает учителя географии, у него он берёт карту области в прошлом году, нет, не крадёт, просто берёт — учитель часто пропадает из школы днём, потом появляется через три-четыре дня и как ни в чём не бывало начинает вести урок. Также часто по школе ползёт слух, что географик вешается, Феликс так и не понимает, кто, как и когда это придумывает, но учитель всегда, абсолютно всегда «воскресает», в этот слух уже никто не верит, но сплетня почему-то не исчезает. Феликса никто не замечает, что он заходит в кабинет географии, когда учитель «в отлучке», сам географик также не обращает внимание на пропажу карты. В деревне есть водители, Феликс здоровается с каждым из них, каждый может его довезти до соседней деревни, а оттуда, судя по карте, ходит автобус в центр, карта старая, так что Феликс готов к тому, что автобус с десяток лет ржавеет где-то на обочине, он не против пройти этот путь пешком, главное, чтобы не по лесу, для этого и покупает удобные крепкие ботинки. Которые сейчас звонко хрустят ветками. Тут главное — действовать быстро, просто идти, не оборачиваясь, не думая, лучше думать о чем-то постороннем, вообще отвлечённом, Феликс старается вспомнить, читает он что-нибудь от Жюля Верна или нет, и есть ли у него эти книги, и о чём они. Моря и океаны омывают светлый затылок, но так, едва-едва, кружится голова, очень кружится голова, но надо идти, идти и не думать о том, что внутри коробки. Феликс перебирает все оттенки фиолетового в голове — от галактического, тёмного, до практически белого, очень светлого лавандового, чтобы описать своё отношение к содержимому коробки. Только кажется, что в лесу нет дорог, на самом деле здесь давно исхожены все тропы, хоть Феликс ужасно не любит это место, он тоже бывает здесь не раз, когда необходимо, когда надо, когда сюда идут все, когда чувствует, что ему необходимо здесь быть. Потом, конечно, никто об этом не говорит, здесь просто не принято об этом говорить. Принято пить. Воду, простую воду, только она немножко странная и в озере, и в маленькой, и в большой реке, деревню окружает вода, Феликс замечает это как-то случайно, когда летом читает что-то очень долго, не выходит наружу и впервые готовит суп себе и брату на бутилированной воде. Деревня тогда кажется будто смытой, какой-то разбитой и совершенно чужой, хотя Феликс всегда ощущает, что он «не свой», но после того случая — особенно сильно. А главное, тот суп так не нравится брату, что тот даже перестаёт кашлять на пару дней, не отвечает на вопросы Феликса, видимо, обижается. Феликс аккуратно ставит коробку на пень, здесь никогда нет опят, только зелень поганок — любой белый в деревне превращается в зелёный, не гниёт, а мимикрирует. Феликс набирает в ладони воду из родника и жадно пьёт, может быть, так будет лучше, так лес не тронет его, или тронет, но чем-то другим, не ужасной бледной картинкой. Феликс вытирает лицо, между деревьями крадётся туман, а сквозь него видно заброшенное здание — изнутри кажется, что это столовая, очень большие помещения, в стенах — окна для выдачи. Но Феликс предполагает, что это тюрьма, что-то исправительно-коллективное, когда камера на несколько десятков человек, и надзиратели, наверное, ждут, пока эти десятки одновременно исправятся, будут желать друг другу доброго утра и сладких снов. Ну, или перережут друг друга, что тоже вариант, может быть, Феликс и ошибается, но он не может объяснить, почему двери этого здания настолько толстые, наверное, как три Феликса в толщину. Он берёт коробку, отходит от родника, тут всего-то четыре шага — через корягу, по протоптанной дорожке, лучше не думать, кто идёт здесь до Феликса и возвращается ли этот человек в деревню, и человек ли он. Затем по холму и аккуратно перелезть через порог, посмотреть на несгораемую и пуленепробиваемую дверь, вдохнуть и шагнуть в темноту. Феликсу кажется, что он несёт чьё-то сердце, будто в нём бьётся пара сердец, своё и коробочное, он словно дракон, у них, вроде, должно быть несколько сердец. Феликс хочет взлететь, вот только коробка тяжелит, жаль, что Феликс не умеет дышать огнём, её не испепелить. В деревне всё держится на ветру, на слуху, на честном слове, сомнительно, правда, что на честном, Феликс чувствует, что его обманывают, что в этой коробке не то, что кто-либо хочет нести, что необходимо нести ему. Если там наркотики, то бог с ними — почти в прямом смысле, Феликс помнит, как сосед в трипе делится с ним похождениями по раю и аду, хотя, впрочем, утверждать, что он в трипе однозначно нельзя. В коробке вполне может быть что-то живое. Или совсем недавно убитое. В комнате столовой-тюрьмы окно для выдачи немножко разбито, так, что может пролезть человек, ну или ребёнок, может быть, поэтому именно Феликс с коробкой, хотя пролезать ему никуда не нужно, просто оставить здесь, по центру, очень мило, что не надо пачкать одежду разбитым цементом, камнем и прочим мусором, валяющимся на полу. Феликс ещё предпочитает не пачкать одежду в крови, но с каждой секундой теряет надежду на выход из помещения, слишком оно большое, слишком оно далеко и слишком мало людей пойдут искать Феликса, возможно, только брат. И то вряд ли, что брат... сможет идти, да Феликс, убеждай себя, что он болен, не признавай того, что он мёртв и ты воображаешь себе этот кашель. Феликс замечает крестик, начерченный мелом на полу, тоже милая подсказка, только если это не мишень для какого-нибудь снайпера сверху, и цель — не коробка, а затылок Феликса. Феликс садится на расстоянии вытянутой руки, сам не зная зачем — лучше пуля в затылок, чем мучиться от затёкшего кровью лица и какой-нибудь осколочной раны на грязном полу. Два или три, может быть, даже четыре дня, Феликс не знает, как быстро умирают от ранения по касательной, он кладёт коробку ровно ка крест, ждёт тридцать секунд, минуту, ничего. Или он неправильно считает, или снайпер забывает, за что ему платят деньги, или снайпера нет, но Феликс в это не верит. Он встаёт и видит блеск в разбитой стене здания. Красный, это не ткань и ни надпись, ни предмет, это что-то живое, цельное, да, точно, это человек, и в тумане блестит... красная голова. Странно, но Феликс уверен, что это волосы, не кровь и не окровавленная повязка, а именно волосы, как крашенные, но почему красный, точнее, откуда красный. Феликс весит где-то восемь шагов — примерно столько от него до той тени в углу, кажется, Феликс всё бы отдал, чтобы это было животное, пусть оно сожрёт его, глупого, зачем-то пошедшего в лес ночью, пусть заразит бешенством, но нет, это человек. Человек хуже зверя, потому что здесь от него можно ожидать что угодно, и это что-то обычно страшнее инфекции. Феликс думает сто мыслей сразу: когда его убьют и как, спереди или сзади, или всё-таки сверху, кто этот человек с красной макушкой, где он достает такую краску и где красится, у какой соседки, у какой бабки, здесь же только ржавые ножницы и такие же ножи, причём садовые, как, откуда, почему. Этот человек должен забрать коробку и убить Феликса, или что-то одно, но красноволосый вообще не двигается, будто уже убит, а что, если это приманка, такая блесна, а Феликс — крупная рыба, которая должна заглотить её. Феликс не может назвать себя ни крупной, ни хищной рыбой, только мальком, который и меньше блесны, и боится любого движения воды, что уж говорить об огромном куске резины. Но Феликс сам не понимает, что его белёсая макушка также блестит в тумане, даже, пожалуй, сильнее, чем красные волосы, они немного сливаются со стеной, а белый лучше виден в темноте, вот он-то блестит, как блесна, только почему-то его никто не заглатывает, хотя, наверное, должен заглотить. Феликс делает три длинных шага назад, не поворачивая головы, хочет улыбнуться, но напряжённое лицо не двигается, да и вряд ли в темноте кто-то заметит его улыбку. Проходит ещё секунд сорок, Феликс понимает, что ещё жив, выдыхает, вдыхает, и так быстро бежит из заброшенного здания, как не бегает никогда в жизни. Он даже не подозревает, что способен так бежать, что лес позволяет такое быстрое движение внутри себя, из-за тумана, похожего на пену для бритья или зубную пасту кажется, что чересчур быстрый бег тут невозможен, но нет. Феликс добегает до холма, с которого начинается деревня, раза в два быстрее, чем идёт до столовой-тюрьмы, когда относит коробку. Он садится у обочины, смотрит на вечно туманный лес — это какой-то слишком большой секрет, не столько его секрет, сколько всех вокруг, и учителей, и врачей, и водителей, почему-то все говорят, что в лес опасно ходить, но никогда не объясняют, почему. Почему у найденных трупов в лесу нет пальцев, глаз, каких-нибудь внутренних органов, причём они не откусаны, не выгрызены, а чётко отрезаны, вырезаны. Феликс отлично помнит, как начинается эта заварушка с коробкой — тот красивый мальчик из класса постарше, у которого срезают пальцы с ног, словно грибы, а потом шёпот: «приходи, приходи, приходи; ты, ты, ты!» Феликс моргает, трясет головой, всё, отбой, эта эпопея заканчивается, он может жить дальше, наверное, если деревня позволит, он может жить дальше. Лес будто усмехается, но Феликсу всё равно на его усмешки — он хочет выпить воды, умыть лицо и завалиться читать.

***

Феликс не то что не любит школу, он просто не понимает, для чего она, кому она нужна, если выехать отсюда практически невозможно, а въехать... В теории, здесь есть приезжие, но они либо слишком чужие, что не выходят из леса, либо точно не занимаются учёбой или работой, потому что в деревне невозможно заниматься ни тем, ни другим, это понимают все, и учителя, и дети, но почему-то каждый учебный день ломают трагедию. Феликс — послушный мальчик, конечно, после произошедшего в прошлом году (пухлые щеки и добрые глаза, стрекоза, севшая на тёмные волосы, и эта чёртова столовая-тюрьма, и самая тёмная, самая тихая ночь в жизни) он становится не таким покладистым, но, впрочем, вполне сносным для учителей. Учителя только совсем несносные — химию ведёт высокая, статная блондинка с грецким орехом на шее, а внутри скорлупки не орех, а паук, таких скорлупок у неё множество, это для исполнения желаний. После каждого желания химичка оставляет откуп на перекрёстке, и этого откупа лучше не видеть. Преподаватель музыки поёт реке, говорят, что у него когда-то давно утонула жена, а потом тонет и он сам, правда, иногда отчего-то его синеватая лысина и томный голос могут звучать в коридорах школы, до первого возгласа «он же вроде умер». Феликс любит преподавательницу литературы — она разрешает ему брать любые книги и у неё, и из школьной библиотеки, ещё у нее есть журналы, много журналов, правда, все пятнадцатилетней давности, но Феликсу всё равно, главное — рассматривать другую жизнь, жизнь не в деревне. Эта учительница хорошая, всего лишь кормит хищных птиц мышами, которым сама отрезает головы, но это лучше, чем откупы химички, намного лучше. Иногда Феликс видит в учительнице литературы мать, не его реальную мать, а мать-мечту: коричневые тона, свитера, толстые очки и нестареющее лицо, шпильки в волосах, «сейчас, Феликс, сейчас, подожди секундочку, я допишу кое-что в документ». Какая-то из одноклассниц похожа на сестру, которой у Феликса никогда не было — тоже блондинистая, тоже в книгах, но как-то Феликс замечает у неё чересчур красный рот, чересчур громкий писк из её сумки, конечно, мыши бегают везде, в том числе, под полом школы, но могут ли они пищать так громко... У этой девочки есть свои секреты, как и у Феликса, и он не слишком хочет делить эти тайны поровну. Феликс встаёт с другими учениками, каждую неделю им читают правила поведения в отдалённых районах, советы для безопасной жизни в их регионе, будто бы это уменьшит несчастные случаи, Феликс думает, что этот текст лишь увеличивает количество трагедий. Он стоит по левое плечо от белобрысой девочки с красным ртом, а рядом с Феликсом неожиданно вырисовывается какой-то парень, странно, его никогда не пускают вглубь колонны, он же неразговорчивый. Точнее, после прошлогоднего инцидента обещает себе ни с кем ни сближаться, ни интересоваться другими людьми. Феликс поворачивает голову налево и понимает, что должен нарушить эту клятву. Красные волосы, прямой нос, высокий рост и такой бонус в глазах, что порежет стекло, как алмаз, лучше алмаза. — Ну привет, белобрысый, — и этот странный парень улыбается.