Система уравнений

Особняк Долоховых умирал медленно. Антонин понимал это с холодной, отстранённой ясностью — той самой, с которой когда-то пересчитывал трещины на потолке в Нурменгарде. Дом, купленный ещё его отцом, кряхтел и оседал, словно дряхлый старик, которому не нашлось места в новом мире. Слуги давно разбежались. Эльф-домовик — единственный, кто остался — умер два года назад, и теперь только паутина царствовала в углах. Он методично расчищал пространство. Взмах палочки — и застарелая пыль с каминной полки исчезала. Ещё один — и чехлы с кресел сползали, открывая добротную, хоть и выцветшую обивку. Это был не порыв сентиментальности. Это было восстановление контроля. Он слишком долго отсутствовал. Слишком долго бегал от прошлого. Теперь каждая комната, каждая вещь должны были снова узнать руку хозяина. Дверной колокольчик звякнул — старый, зачарованный на мелодию Чайковского, он всё ещё работал, несмотря на годы запустения. Долохов выпрямился, и палочка скользнула в ладонь. Привычка, въевшаяся в кровь. — Антонин, убери палочку, — раздался из прихожей знакомый голос. — Если бы я хотел тебя убить, я бы сделал это, когда ты ушёл. В гостиную вошёл Сигнус Блэк — троюродный брат Ориона, чуть менее надменный, чем кузен, но ровно настолько же пронизанный фамильным блэковским высокомерием. Он был в дорожном плаще и держал в руках бутылку эльфийского вина, явно взятую из собственных погребов. За ним шагнул Корвус Лестрейндж — невысокий, жилистый, с цепким взглядом и вечной полуулыбкой, за которой угадывалось что-то холодное и опасное. В руках у него был небольшой свёрток. — Добро пожаловать, — сухо произнёс Антонин. — Не ждал. — Именно поэтому мы пришли, — Сигнус уже осматривался, и на его лице читалась смесь брезгливости и сочувствия. — Орион сказал, ты жив. Я не поверил. Решил приехать и убедиться лично. — Убедился? — Убедился, — кивнул Сигнус, протягивая ему бутылку. — Выглядишь, как покойник, которого плохо похоронили. Но пьёшь, надеюсь, как живой. Долохов принял бутылку и едва заметно усмехнулся. — Это можно проверить. Спустя полчаса они сидели у камина. Огонь разгорелся как следует, вино было разлито по трём бокалам из драконьего стекла — Долохов откопал их в буфете, и после очищающего заклинания они засияли хрустальным блеском. Корвус развернул свёрток — внутри оказался добрый кусок выдержанного сыра и хлеб из пекарни на Косой аллее. — Домовика у тебя нет, — констатировал Лестрейндж. — Готовить ты, подозреваю, разучился. Так что ешь. Антонин не спорил. Какое-то время они сидели молча, слушая треск поленьев. Это было странно, почти неправильно — быть здесь, с ними, спустя четырнадцать лет. Но удивительным образом эти двое не спрашивали о том, о чём спрашивали другие. Не лезли в душу. Просто сидели рядом, как сидели когда-то в гостиной Рейвенкло, когда Антонин готовился к экзаменам, а Сигнус и Корвус заходили к нему, спасаясь от факультетских распрей. — У нас новости, — нарушил молчание Сигнус. — Хорошие. Ну, по крайней мере, для нас. — Слушаю. — Беллатриса, — произнёс он, и его лицо смягчилось. — Моя дочь. Родилась три года назад, пока ты... отсутствовал. Крепкая, горластая, с глазами, как у всех Блэков, — тёмные, будто ночь. Друэлла говорит, характером в меня. Я думаю, это она сейчас так говорит, чтобы сделать мне приятно. Посмотрим лет через десять. Долохов на мгновение замер. — Беллатриса, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Воинственное имя. Я думал, у Блэков принято называть детей в честь звёзд. Сигнус чуть поморщился — явно не в первый раз слышал этот вопрос. — Принято. Но Друэлла настояла. Сказала, что хочет для дочери имя, которое будет что-то значить. Не просто звезда на небе, а... — он сделал неопределённый жест, — звезда, которая ведёт в бой. Ей нравится созвучие с Беллоной — богиней войны. — Римская мифология, — кивнул Долохов. — Интересный выбор для чистокровной волшебницы из рода Блэк. — Друэлла всегда была особенной, — произнёс Сигнус с той интонацией, в которой слышалось одновременно восхищение и лёгкая обречённость. — Она вообще многое делает по-своему. Я не спорю. Когда она спорит, проще сразу согласиться. — Он сделал глоток вина. — Да и, честно говоря, я сам полюбил это имя. Оно подходит. Ты бы её видел, Антонин. Ей три года, а она уже смотрит так, будто решает, достоин ли ты с ней говорить. — Истинная Блэк, — хмыкнул Корвус. — Истинная, — подтвердил Сигнус, и в его голосе прозвучала неподдельная отцовская гордость. Лестрейндж откинулся в кресле, закинул ногу на ногу. — Ну, раз уж мы хвастаемся наследниками... Рудольфус на месяц старше Беллатрисы. Три года — а уже бегает по первому этажу так, что эльфы сбиваются с ног. Я поставил охранные чары на лестницу, потому что этот мелкий демонёнок умудрился забраться на четвёртую ступеньку и оттуда спланировать вниз головой. Мой отец говорит, я был таким же. — Утешительная мысль, — заметил Долохов. — Более чем, — Корвус усмехнулся. — Кстати, мы с Сигнусом уже всё решили. Когда дети подрастут — поженим. Союз Лестрейнджей и Блэков. Достойная пара. Долохов приподнял бровь. — Вы сговорили трёхлетних детей? — А что такого? — Сигнус пожал плечами. — Это обычная практика. Наши отцы сговорили нас, когда нам было по пять. Мы не жаловались. Беллатриса и Рудольфус вырастут, зная, что предназначены друг другу. Так проще. — Проще, — эхом повторил Антонин. Он смотрел в огонь, и в его глазах плясали отблески пламени. — И что, если они не согласятся? — Согласятся, — спокойно произнёс Стефан. — Мы воспитаем их правильно. Блэковская кровь и лестрейнджевская воля — из этого получится нечто особенное. К тому же, — он бросил быстрый взгляд на Сигнуса, — они уже знакомы. Рудольфус в прошлый визит подарил Беллатрисе дохлую мышь. Она была в восторге. — Начинающий романтик, — сухо прокомментировал Долохов. — Что ж, поздравляю. Вы, кажется, устроили будущее ещё до того, как ваши дети научились говорить полными предложениями. Впечатляющая предусмотрительность. Сигнус рассмеялся. Корвус улыбнулся своей холодной, понимающей улыбкой. — Ты осуждаешь? — спросил Лестрейндж. — Нет, — Антонин покачал головой. — Я просто думаю о том, сколько всего может случиться за двадцать лет. И сколько всего может пойти не так. — Именно поэтому мы и строим планы, — Сигнус подался вперёд, и его лицо стало серьёзным. — Пятнадцать лет назад никто из нас не думал, что Грин-де-Вальд падёт, а ты исчезнешь с радаров на чёртову дюжину зим. Никто не думал, что Реддл станет тем, кем становится сейчас. Мир меняется, Антонин. И мы должны меняться вместе с ним. Браки, наследники, союзы — это не просто традиции. Это — будущее. Наше будущее. — Кровь не должна прерываться, — добавил Стефан, и в его голосе прозвучала сталь. — Ты сам это знаешь. Ты вернулся — и это хорошо. Но что будет после тебя? Кто унаследует фамилию Долоховых, если ты снова исчезнешь? Антонин долго молчал. Огонь потрескивал. Вино в бокале почти закончилось. — Я думал об этом, — сказал он наконец. — Но я не тот человек, который должен воспитывать детей. Не сейчас. Может быть, никогда. — Никогда — это долго, — негромко произнёс Сигнус. — А ты всё-таки жив, Антонин. Это уже больше, чем мы думали. Долохов поднял кубок, глядя на свет сквозь тёмное стекло. — За живых, — произнёс он. — За будущее, — добавил Сигнус, и в его голосе прозвучала та же мрачная, решительная интонация, что была у него в школьные годы, перед дуэлью. — За наших детей, — закончил Стефан, — которые никогда не узнают того, что узнали мы. Они выпили. Снаружи сгущались сумерки. А в старом особняке Долоховых, впервые за много лет, горел не только камин, но и что-то ещё — слабое, почти забытое, но всё ещё живое. Ощущение, что он не один.