Система уравнений

Библиотека дома Мраксов когда-то была сердцем поместья. Салазар Слизерин помнил её иной: высокие стеллажи красного дерева, уходящие под самый потолок, свитки в серебряных тубусах, карты звёздного неба на стенах, хрустальные сферы с заключёнными в них заклинаниями. Он сам проектировал эту комнату — за тысячу лет до того, как род Мраксов пришёл в упадок, до того, как его потомки растеряли всё, что он создал. Теперь здесь царило запустение. Книги, сваленные в кучи, покрытые пылью и паутиной. Окна, заколоченные досками ещё при деде Меропы. Камин, не разжигавшийся десятилетиями. Единственный портрет на стене — сам Салазар, вернее, то, как его помнили потомки, — мрачно взирал на разорение. Салазар закатал рукава мантии. В прямом смысле. — Scourgify, — произнёс он, взмахнув палочкой, и ближайшая стопка книг очистилась от пыли. — Wingardium Leviosa. — Книги поплыли по воздуху к стеллажам, расставляясь в алфавитном порядке. Он работал методично, с той же сосредоточенной тщательностью, с которой когда-то выводил василиска. Каждый том он осматривал, оценивал состояние, при необходимости подклеивал переплёт и отправлял на нужную полку. Гримуары по зельеварению — в левый шкаф. Труды по тёмным искусствам — в центральный. Родословные книги — в правый. Дневники Мраксов, которые он обнаружил в сундуке под лестницей, он пока отложил отдельно. Их следовало изучить внимательнее, чтобы понять, где именно его потомки свернули не туда. — Ты превратил мой дом в склеп, — пробормотал он, обращаясь не столько к Мраксам, сколько к самому себе. — В склеп, населённый призраками и запустением. Он не жаловался. Он констатировал факт. А факты, как известно, можно исправить. --- Наверху, в маленькой гостиной с единственным окном, выходящим на заросший сад, сидели двое. Меропа Мракс выглядела так же, как в день своей смерти: измождённая, бледная, с потухшими глазами и спутанными волосами. На ней было то самое платье — серое, поношенное, с прорехой на левом плече, которую она так и не зашила. Она сидела в кресле у окна, сжимая в руках пустую чашку из-под чая, и смотрела на своего сына так, словно всё ещё не верила, что он настоящий. Том Реддл стоял у противоположной стены, скрестив руки на груди. Его поза была закрытой, отстранённой — но что-то в нём изменилось. Что-то неуловимое. Меропа не могла этого знать, потому что никогда не видела сына взрослым, но любой из его соратников заметил бы разницу. В его глазах больше не было той ледяной, безжизненной пустоты, которая поселилась в них после создания крестражей. Теперь там было что-то иное: тревога, растерянность, раздражение — целая буря эмоций, которую он разучился контролировать. — Ты смотришь на меня, — произнёс он наконец, не выдержав её молчаливого взгляда. — Ты красивый, — сказала Меропа, и её голос дрогнул. — Такой красивый. Ты похож на него. На отца. Реддл вздрогнул. Это имя, это сравнение — всё, что он презирал, всё, от чего он бежал всю свою жизнь. — Я не похож на него, — отрезал он. — Похож, — она покачала головой. — Глаза. У тебя его глаза. И нос. И... — Я не желаю говорить о нём. Меропа замолчала. Её пальцы сильнее сжали чашку. Том отвернулся к окну, пытаясь подавить нарастающее раздражение. Обычно это было легко. Эмоции всегда подчинялись ему — он мог призвать их, когда нужно, и запереть, когда они мешали. Это было его преимущество, его оружие. Холодный разум, не замутнённый чувствами. Но сейчас — сейчас что-то сломалось. Ярость, которую он испытывал, была слишком яркой. Слишком настоящей. Она не желала убираться в дальний угол сознания. Она пульсировала, требовала выхода, заставляла сердце биться быстрее. И под яростью было что-то ещё. Что-то, чему он не знал названия. — Почему? — вдруг спросил он, и этот вопрос вырвался прежде, чем он успел его остановить. — Что — почему? — Меропа подняла на него растерянный взгляд. — Почему ты сделала это? — он повернулся к ней, и его глаза блеснули. — Почему ты дала ему амортенцию? Почему ты не боролась? Почему ты умерла и оставила меня в магловском приюте, где меня ненавидели, где я был никем, где... Он осёкся. Голос сорвался. Он не хотел, чтобы это прозвучало так. Как жалоба. Как крик обиженного ребёнка. Меропа опустила голову. Её плечи задрожали. — Я не знала, — прошептала она. — Я думала... я думала, что он полюбит меня. Что если он пробудет со мной достаточно долго, амортенция станет не нужна. Что он останется. Ради меня. Ради тебя. Но когда я перестала давать ему зелье — когда я решила, что больше не хочу его обманывать, — он просто ушёл. Ушёл, даже не оглянувшись. И я осталась одна. С тобой. Без денег, без магии, без надежды. — У тебя была магия, — резко сказал Том. — Ты была волшебницей. Ты могла... — Я не могла. — Она подняла на него глаза, полные слёз. — Когда он ушёл, я сломалась. Моя магия ослабла. Я пыталась — пробовала заклинания, зелья, всё, чему меня учили, — но ничего не работало. Как будто я сама отключила её. Как будто я наказала себя за то, что сделала. — Ты и наказала, — холодно произнёс он. — И заодно наказала меня. Меропа всхлипнула. Чашка выскользнула из её пальцев и покатилась по полу, но никто не обратил на это внимания. — Я знаю, — выдохнула она. — Я знаю, Том. Я виновата перед тобой. Я не должна была умирать. Я не должна была оставлять тебя. Но я была слабой. Всегда была слабой. Это моё проклятие — быть слабой. Мой отец говорил это, мой брат говорил это, и они были правы. Я слабая. Я всегда была слабой. — Перестань. Слово прозвучало резко, как пощёчина. Меропа подняла на него заплаканные глаза. Том стоял, сжимая кулаки, и на его лице отражалась борьба. Ярость боролась с чем-то, что он не мог опознать. — Перестань, — повторил он. — Ты умерла, рожая меня. Ты дала мне жизнь. Ты не была слабой — ты была сломленной. Это разные вещи. — Ты... ты правда так думаешь? — Я не знаю, что я думаю. — Он провёл ладонью по лицу. — Я вообще перестал понимать, что я чувствую. Раньше всё было проще. Был гнев. Была жажда власти. Была цель. А теперь... теперь я смотрю на тебя и чувствую... — он запнулся. — Злость. Но не только. Что-то ещё. — Может быть, это любовь? — тихо спросила Меропа, и в её голосе прозвучала такая робкая надежда, что у Тома что-то сжалось внутри. — Я не умею любить. — Его голос прозвучал глухо. — Я не был зачат в любви. Амортенция не создаёт любви. Она создаёт одержимость. Ты дала ему амортенцию — и вот результат. — Он указал на себя. — Человек, который не способен чувствовать. Который никогда не чувствовал. До недавнего времени. — Но сейчас... — она подалась вперёд, — сейчас ты что-то чувствуешь? Том долго молчал. За окном ветер раскачивал голые ветви деревьев. Где-то внизу мерно постукивала палочка Салазара Слизерина, расставлявшего книги. — Сейчас, — произнёс он наконец, — я чувствую всё. Одновременно. Это... невыносимо. Я ненавижу это. — Это называется быть человеком, — мягко сказала Меропа. — Я не хочу быть человеком. Люди слабы. Люди умирают. Я хотел быть больше, чем человек. — Но ты человек, Том. Ты всегда был человеком. — Она встала с кресла, сделала неуверенный шаг к нему. — Ты мой сын. Ты родился живым и здоровым. Ты вырос — посмотри на себя. Ты стал сильным магом, о котором говорят даже те, кто никогда тебя не видел. Ты добился всего, чего хотел. Ты — не ошибка. Ты — чудо. Она протянула руку и робко коснулась его плеча. Том вздрогнул. Её пальцы были тёплыми. От них пахло чаем и старой одеждой. И что-то в этом простом прикосновении — первое прикосновение матери за всю его жизнь, не считая того момента в родильной палате, который он не помнил, — пробило ту стену, которую он возводил десятилетиями. Он не отстранился. Он стоял неподвижно, глядя на эту хрупкую женщину с потухшими глазами, которая когда-то погубила себя и едва не погубила его, но которая всё равно была частью него. Его кровь. Его наследие. Его мать. — У меня была бы другая жизнь, — произнёс он тихо. — Если бы ты осталась жива. — Я знаю. — Она опустила голову. — Я думала об этом каждую минуту. Там, в темноте. — И сейчас? Что ты будешь делать сейчас? — Я не знаю. — Она убрала руку и обхватила себя за плечи. — Я не знаю, зачем я вернулась. Я не знаю, что мне делать с этой второй жизнью. Но я знаю одно: я хочу быть рядом с тобой, Том. Если ты позволишь. Он посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. — Я не умею быть сыном, — сказал он наконец. — Я никогда этому не учился. — А я не умею быть матерью, — ответила она. — Может быть... мы научимся вместе? В коридоре послышались шаги. Дверь отворилась, и на пороге появился Салазар Слизерин. Его мантия была покрыта пылью, в волосах запуталась паутина, но лицо выражало глубокое удовлетворение. — Библиотека приведена в порядок, — объявил он. — Я обнаружил тридцать семь гримуаров, два из которых считались утерянными ещё при моей жизни, и один дневник Морфина Мракса. Судя по содержанию, ваш дядя был ещё более неприятным человеком, чем я предполагал. Затем он перевёл взгляд с Меропы на Тома, оценил расстояние между ними, выражение их лиц — и едва заметно кивнул. — Вижу, вы разговариваете, — произнёс он. — Это хорошо. Разговор — это начало. Я оставлю вас. — Нет, — вдруг сказал Том. — Останьтесь. Салазар приподнял бровь. — Вы — основатель моего рода, — продолжил Том. — Вы понимаете магию лучше, чем кто-либо. Я хочу, чтобы вы объяснили мне, что именно произошло со мной. Почему мои эмоции вернулись. Почему я больше не могу их контролировать. Салазар прошёл в комнату и опустился в свободное кресло. — Амортенция, — произнёс он, — оставляет след в душе ребёнка, зачатого под её воздействием. Это известно давно, хотя и не афишируется. Подавление эмоций. Холодность. Неспособность к привязанности. Всё это — последствия приворотного зелья, а не твоей природы, Том. — Я знаю, — сухо сказал Реддл. — Я читал об этом. — Тогда ты должен знать и другое. — Салазар подался вперёд. — Когда Уравнение вернуло твою душу в целостность, оно не просто склеило разбитые фрагменты. Оно очистило её. След амортенции, который ты носил с рождения, был своего рода шрамом на душе. Не физическим — магическим. И когда душа пересобралась... шрам исчез. — Значит, я теперь... — Ты теперь способен чувствовать. Как любой другой человек. — Салазар чуть усмехнулся. — Поздравляю. Ты стал нормальным. Должно быть, для тебя это ужасно. Том издал звук, отдалённо напоминающий смех. — Вы даже не представляете насколько. Меропа переводила взгляд с одного на другого. В её глазах всё ещё стояли слёзы, но теперь в них теплилась робкая надежда. — Значит, ты... ты можешь научиться? — спросила она. — Чувствовать? Любить? — Я не знаю. — Том потёр переносицу. — Я провёл тридцать лет без этого. Я не знаю, как обращаться с тем, что чувствую сейчас. Это похоже на... как если бы человек, всю жизнь проживший в темноте, вдруг вышел на солнечный свет. Всё слишком ярко. Всё причиняет боль. — Это пройдёт, — спокойно сказал Салазар. — Или не пройдёт, но ты привыкнешь. Ты всегда умел приспосабливаться, Том. Это твой величайший талант. — Раньше я приспосабливал мир под себя, — мрачно заметил Реддл. — Теперь, похоже, придётся приспосабливаться самому. — Это и называется личностным ростом, — Салазар поднялся с кресла. — А теперь — я возвращаюсь в библиотеку. Там ещё два шкафа не разобраны. Меропа, когда закончите, спускайтесь. Я нашёл вашу старую книгу рецептов. Хочу спросить про один состав. Меропа кивнула, и Салазар вышел, оставив их вдвоём. Тишина, повисшая в комнате, была уже не такой тяжёлой, как прежде. Что-то изменилось. Что-то сдвинулось. — Ты останешься здесь? — спросила Меропа. — На некоторое время, — ответил Том. — Мне нужно... понять, что я теперь такое. И Салазар — единственный, кто может мне в этом помочь. — Тогда я тоже останусь. — Она слабо улыбнулась. — Если ты не против. Он посмотрел на неё — на свою мать, которую никогда не знал, которая вернулась с того света и теперь сидела перед ним, хрупкая и испуганная, — и вдруг осознал, что больше не испытывает к ней ненависти. Только странную, горькую печаль. — Я не против, — сказал он. — Оставайся. И это было началом.