Тень золота в её глазах

План Азулона был лишён всякой поэзии. Старый Лорд Огня, иссушённый властью и временем, смотрел на карту мира не как на живое полотно, а как на шахматную доску, где каждая фигура имела цену. Клан, что управлял последней мирной территорией, Бьякко, воздерживаясь от участия в войне, как те назойливые и гордые воины Киоши, которых даже нельзя отнести к какому-либо элементу, — эти отшельники, запершиеся в своих неприступных крепостях на окраинах государства, постоянно “случайно” пропуская вражеские армии и как на зло игнорируя все письма и приказы самого Хозяина Драконьего трона, — раздражал его своей надменной нейтральностью. Они не воевали, не торговали, не склоняли головы. А самым обидным была невозможность их уничтожения. Их сила была тихой и опасной: они владели древним искусством огненной иллюзии, способным искажать реальность, исцелять или убивать исподтишка. Такой ресурс не мог оставаться бесконтрольным или утерянным, истребленным, подобно воздушным кочевникам. Но штурмовать их стены было бы затратно даже для империи. Гораздо проще было поглотить их, используя их любимый тепличный цветочек, единственную и столь наивную наследницу, Урсу. И Азулон, не колеблясь, пожертвовал своим младшим сыном ради полного контроля над всей нацией, потому что у идеального абсолютного монарха не могло быть неверных подданных, способных поднять восстание. А именно к идеалу старик и тянулся. Озай получил приказ, как солдат получает выстрел в спину. Он не питал иллюзий относительно отцовской «любви»; он был всего лишь инструментом, заточенным для одной цели. Ухаживания, которые он начал, были выверены до мелочей: редкие письма, холодные, но с оттенком вынужденной нежности; подарки — не пышные, но символичные, словно он изучал её вкусы. Он приходил к воротам её клана под дождём, мокрый и серьёзный, и говорил о мире, о будущем, в котором их союз сможет остановить бесконечную войну. Урса, выросшая в тишине библиотек и медитативных залов, не знала настоящего притворства. Она приняла его молчаливую настойчивость за глубину чувств, его сдержанность — за благородство. Она видела в нём сломленного наследника, который ищет опору, и позволила себе поверить, что сможет стать его тихой гаванью. Такая наивная и никогда не слышавшая о дворцовых интригах, Урса быстро пала жертвой актерского мастерства младшего принца Огня, не заметив холода и отрешенности в его глазах. Свадьба была шедевром чужой воли. Дворец утопал в багровых шёлках, воздух дрожал от тысяч светлячков в хрустальных сферах — огненная магия, превращённая в декорацию. Урса шла по ковру из алых лепестков, чувствуя на себе впивающийся взгляд Азулона — не добрый, не злой, а сканирующий, оценивающий, как приговор, и совсем не обращая внимания на шипы венка, которые изредка впивались в голову, а после падая, утопая в длинных шелковых волнах свадебных одежд. Озай стоял у алтаря с идеально прямой спиной, и в его золотых глазах не было ни радости, ни даже торжества. Были лишь терпение и мрачное ожидание. Когда он взял её руку, его пальцы оказались ледяными, несмотря на окружающий жар. Она улыбнулась гостям, но внутри уже понимала: это не брак, это контракт, скреплённый ритуалом. И в ту же ночь, когда он вошёл в её покои с деловитой холодностью, беря ее жестче, чем последнюю портовую шлюху, к которой приходят, потому что за гроши она согласится на что угодно, хоть принимать десятерых разом, она осознала, что для него она — всего лишь сосуд. Сосуд для наследника. Ведь ее страдания были ему совершенно не интересны. А когда она пыталась вырваться из его стальной хватки, он продолжал эти издевательства, терпеть которые теперь стало ее обязанностью, супружеским долгом, утопая в личном удовольствии и набирая еще более бесчеловечный темп, будто хотел закончить с ней поскорее, хотя изливаясь вновь и вновь внутрь ее и так раздолбленного с первого раза чрева, он продолжал ее личную пытку. Пытку, что в глазах остальных выглядела совершенно нормально и принималась ими как должное, называемое любовью. Первая беременность была встречена с ликованием, но ликование это адресовалось не ей. Её тело перестало принадлежать ей с той минуты, как Азулон собственноручно возложил на её живот ритуальный камень, благословляя «будущего Лорда». Урса молилась о мальчике, не потому что хотела сына, а потому что желала о прекращении своих страданий, будто с его рождением супруг больше не прикоснется к ней, инстинктивно зная: девочку здесь убьют или превратят в пешку для нового союза. Когда она родила, и акушерка прошептала: «Девочка», — мир вокруг рассыпался на серые осколки. Но где-то в глубине крови её клана проснулась древняя, почти запретная техника. Она не думала, не решала — она просто выдохнула иллюзию, и воздух вокруг новорождённой замерцал, перекраивая форму, стирая гендерные признаки, сжигая ту самую акушерку, сообщившую нерадостную весть. В следующую секунду няньки уже держали «мальчика» с криком иссиня-чёрных волос. Озай вошёл, бросил короткий взгляд, кивнул и вышел. Азулон прислал поздравление на свитке, где упоминалось «продолжение рода». Урса смотрела на своё дитя, в котором текла её обманутая кровь, и чувствовала только пустоту и подсознательную необоснованную ненависть и страх, ведь в ней течет кровь этих тиранов. Но она научит Зуко поддерживать эту ложь, потому что правда погубит всех. Но каждое прикосновение к дочери, которую она обязана называть сыном, будет отдавать холодом предательства, несмотря на жар вулкана, нна котором стояла золотая клетка ее дворца.