Тень золота в её глазах

Лу Тен появился в её жизни позже, когда ей было шесть. Он был высоким для своих двенадцати лет, с тёмными волосами, которые вечно падали на глаза, несмотря на строгий пучок с эмблемой правящего рода, и с улыбкой, которая делала его лицо почти по-детски глупым, несмотря на серьёзность, которую он пытался напускать. Он был наследником Айро, будущим генералом, будущим наследным принцем, и его дни были расписаны посекундно: уроки фехтования, под негодование учителя покорения, что, как в прочем и большинство, считал, что опускаться до стали, владея таким пламенным талантом, недостойная и непозволительная низость для представителя Драконьего трона; история войн, стратегия, этикет, дворцовый и военный. Но он ненавидел эти занятия с той же страстью, с какой Зуко ненавидела пустоту своей комнаты и отсутствие собственного пламени, вся нарожность которого уходила на теперь самостоятельное поддержание материнской иллюзии. Он приехал вместе с отцом в свой первый визит. Айро представил их, и Лу Тен посмотрел на Зуко так, будто видел в ней не просто «дочь своего дяди», а что-то хрупкое и важное, отчаянно нуждающееся в защите. Он не сказал ни слова. Он просто сел на пол рядом с ней, как делал его отец, и протянул ей кусок сушёного имбиря, который привёз с южных островов. — Это вкусно, — сказал он. — Я сам собирал. Зуко взяла имбирь, но не съела. Она смотрела на него, пытаясь понять, не шутит ли он и не пытается ли подсунуть ей отраву, прикрываясь заботой, как однажды попыталась ее кормилица, когда случайно увидела женственные отголоски во внешности Зуко, за что была незамедлительно сожжена Урсой. Но его глаза были серьёзными и переполненными волнением, смешанным с нежностью и заботой, почти взрослыми, как у настоящих матерей или отцов, и в них не было насмешки. — Спасибо, — сказала она наконец. — Не за что, — ответил он. — Я слышал, ты любишь сад. Пойдём, покажу тебе, где растут лучшие жасмины. Я знаю дорогу, которую слуги не видят. Зуко никогда раньше не убегала из дворца. Но в тот день она последовала за ним, как слепая за поводырём, и они прошли через кухню, через чёрный ход, через заросший угол сада, который она никогда не замечала. Лу Тен знал каждый камень, каждую трещину в стене и узвилины в каждом кирпичике ранее казавшейся столь безопасной и идеальной кладки. Он показал ей тайную калитку, которая вела на улицу, к рынку, к людям. — Это наш секрет, — сказал он, когда они стояли за калиткой, и ветер приносил запах жареного теста и цветов. — Если когда-нибудь захочешь уйти, я проведу тебя. Он так и сделал. Через неделю он вернулся один, без Айро. Он постучал в её окно ночью, когда все спали и лишь редкие слуги заканчивали свою работу, оставляя ночным стражам своих господ, и прошептал: — В городе фестиваль. Огненные шары, танцоры, музыка, конфеты из дымящейся карамели. Хочешь увидеть? Зуко не раздумывала. Она выбралась через окно, и они побежали по тёмным коридорам, по саду, через ту же калитку, и оказались в центре столицы, где всё горело огнями. Там было шумно, пёстро, пахло хмелем и жареным мясом. Люди смеялись, дети бегали с бумажными фонариками и засахаренными ягодами на шпажках, акробаты жонглировали огнём. Зуко стояла, раскрыв рот, и не могла поверить, что такой мир существует за стенами её тюрьмы. Лу Тен взял её за руку и повёл сквозь толпу. Он купил ей сладкую вату, которая таяла на языке, и показал, как пускать бумажные кораблики по каналу с горящими свечами внутри. Он даже украл для неё цветок с чужого прилавка — красный, как кровь и огонь у подножья дедова трона, и вставил ей за ухо. — Ты красивая, когда улыбаешься, — сказал он, и в его голосе не было лести, только простая правда. Зуко улыбнулась. Она не знала, что умеет улыбаться. Она думала, что это умение потеряно навсегда. Она даже не обратила внимания, что он разгадал ее тайну. Они вернулись под утро, когда небо начало сереть. Она забралась обратно в окно, дрожа от холода и возбуждения. Лу Тен стоял внизу, в саду, и смотрел на неё снизу вверх. — Я буду приходить, когда смогу, — сказал он. — Не грусти, моя маленькая принцесса. Он сдержал слово. Он появлялся раз в две недели, иногда чаще. Он сбегал с уроков стратегии, притворялся больным, чтобы не идти на тренировки. Он знал, что его отец узнает и будет разочарован, но он не мог оставить Зуко одну. Он водил её на рынок, показывал ей город и прививал любовь к народу, учил её играть в кости и есть уличную еду, которая была в сто раз вкуснее дворцовой. Он рассказывал ей о своих мечтах — стать адмиралом, увидеть край света, найти место, где нет войны. И она слушала, и каждый раз, когда он уходил, в ней оставалась искра, которая не давала погаснуть окончательно. Айро тоже не сдавался. Он знал, что его редкие визиты не могут заполнить пустоту, но он пытался. Он присылал письма, длинные, с аккуратным почерком, в которых описывал свои приключения. Он присылал карты, на которых отмечал места, где хотел бы побывать с ней. Он даже однажды прислал ей маленькую чайную церемонию в миниатюре — набор крошечных чашек и заварник, чтобы она могла пить чай «как взрослая», и приложил инструкцию, как заваривать правильно, чтобы избавиться от обжигающей горечи и послевкусия сожалений о собственной бездарности и никчемности. Когда он приезжал, он проводил с ней целые дни. Они сидели на балконе, и он учил её дыхательным техникам, которые помогали скрывать эмоции — технике, которую он сам освоил на войне, когда нужно было не показывать страх. — Сделай вдох, — говорил он. — Задержи. Представь, что твоё сердце — это пламя. Не гаси его, но сделай его маленьким, почти невидимым. Так никто не узнает, что ты чувствуешь. Это твоя броня, Зуко. Она училась. Она становилась всё лучше в этом, но иногда, когда он был рядом, она позволяла себе забыть о броне. Она позволяла себе плакать, когда он рассказывал о том, как потерял свою жену — мать Лу Тена. Она позволяла себе злиться, когда он говорил о жестокости своего брата Озая. Она позволяла себе быть ребёнком. — Ты не должна быть одна, — сказал он однажды, когда солнце садилось и небо горело багрянцем. — Я знаю, что ты чувствуешь. Я тоже был таким. Моя мать умерла, когда я был маленьким, и я думал, что меня никто не любит. Но потом я нашёл свою семью. Не по крови, по духу. Ты найдёшь свою. — Я уже нашла, — тихо ответила она, и он сжал её плечо с такой нежностью, что она чуть не заплакала снова. В тот же вечер Лу Тен снова пробрался к ней. Он принёс с собой старый фонарь, который светил зелёным, и сказал: — Идём. Я покажу тебе место, где слышно звёзды. Они побежали через сад, через калитку, через пустынные ночные улицы к холму, который возвышался над городом. Там, на вершине, Лу Тен расстелил плащ, и они легли на траву, глядя на бесконечное небо. Он учил её находить созвездия — Дракона, Феникса, Льва. Он говорил, что каждая звезда — это душа, которая ушла, но продолжает светить. — Когда я умру, — сказал он, — я стану звездой. И буду смотреть на тебя каждый вечер. Зуко не ответила. Она просто сжала его руку и почувствовала, что этот момент — единственное, что стоит запомнить. Она не знала тогда, что он умрёт через три года. Что его тело принесут в белом саване, и она будет стоять у его погребального костра, сжимая в одной руке тот самый поющий камень, который он подарил ей в первый день, другой прижимая к себе маленькую, еще не понимающую общего горя Азулу. Она не знала, что его обещание стать звездой станет её единственным утешением в ночи, когда она будет смотреть в небо и шептать его имя. Но пока он был жив, пока его смех раздавался в коридорах её памяти, пока Айро присылал письма и приезжал, когда мог, — она чувствовала, что ещё не потеряна. Что у неё есть кто-то, ради кого стоит просыпаться по утрам. И когда она возвращалась в свою холодную комнату, когда Урса проходила мимо с каменным лицом, когда отец даже не поднимал глаз, — она закрывала дверь, доставала поющий камень и проводила пальцем по его гладкой поверхности. Внутри рождался звук, похожий на ветер, и она закрывала глаза и представляла, что Лу Тен рядом, что Айро сидит на полу и рассказывает о драконах, что она не одна. Она верила в это так долго, как могла. И это было единственное, что спасало её от падения.