wicche.

В их первую встречу, у Уильяма отвратительно длинные одежды, и он вынужден приподнимать их подол, шагая мимо луж и грязи. За тем, как он собирает складки в ладонь, его и ловит Пьер. «Колдун», — фыркает он, окидывая его оценивающим взглядом. Уильям почти готов закатить свои отвратительно зеленые глаза. В последнее время он слышит это чаще и чаще. Вещи были бы куда проще, умей он колдовать. А пока людям — и не совсем людям — просто проще поверить, что английские корабли ходят под зачарованными ветрами, чем в успех крошечного островного королевства.  Что бы случилось с несчастными — несчастным, например. Тем, который стоит перед ним — если бы они узнали, что у Уильяма есть кошка с очень независимым характером?  «Какая ты, все таки, дрянь, Темзенд», — Пьер не прячет ядовитого смеха в ладони, раз за разом перечитывая условия очередного временного перемирия, — «У всех британцев нет чести, или это исключительно твоя особенность?». Уильям прячет огонек от свечи в перчатке, и комната становится темнее на ещё одну их ссору. Огонь должен пугать — он и пугает. Нагревающаяся ткань буквально кричит ему убрать руку, но Уильям пересиливает себя, просто из принципа. Пьер должен его пугать. Отвращать, по крайней мере. Предоставься ему шанс, и он удушит Уильяма у ближайшей стены, на которой висит портрет правящего монарха Англии.  Он считает Уильяма и его людей безбожниками и посыльными дьявола. Впрочем, «безбожник» — все еще лучшее, что Уильям слышал от Пьера в свой адрес. Темзенд повторяет это себе из раза в раз, а затем танцует с ним на балу. Видимо, тоже из чертового принципа. «Проклятие, Уильям. Ты проклятие», — Пьер смеётся, сидя на подоконнике версальских покоев, — «Какой из сестер-судеб ты так угодил? Чертовка.» Лампочки, шелка и кружева. Пузырики шампанского. Уильяму хочется подойти и сорвать очередную карнавальную маску с Пьера. — Мой единственный покровитель - море.  Темзенд ловит себя на том, что отвечает, даже если восклицание риторическое и произнесено Пьером. — И жадность, — де Сенье хохочет.  Французский рынок полнится английскими товарами по дешевке. Совсем как яд в кровеносной системе. Пузырики в шампанском.  «Сволочь», — шипит Пьер Уильяму на ухо перед Венским конгрессом.  «Ты начинаешь повторяться.» «Ты, впрочем, тоже не блещешь оригинальностью. Заплатить Алексу за то, чтобы он сделал твою грязную работу — жутко в твоем стиле, Уильям. О, может, это акт сочувствия? Москва пылала, Уильям, а я представлял тебя…» Темзенд не слушает. Он выскакивает из зала и скатывается по стене, совершенно не понимая, что его так удивило. Все это, — шелк, смех и поцелуи — было не больше, чем маской. Правда была вот тут — в этой горстке пепла, осыпавшейся м закуренной им трубки.  Уильям не думал о правде, когда Пьер отдал ему свой шарф. Даже странно, что Берлин повлиял на их сближение куда больше, чем кто-то из них двоих. Такими темпами, Уильям выделит место в своем расписании и для ревности.  — Надеюсь, вы не рассматриваете этот поступок, как достойный, — Уильям почти всегда говорит с Пьером на английском: в нем, в отличии от французского, нет деления на «ты» и «вы». Впрочем, из речей Уильяма и так ясно, уважает ли он собеседника. Он забирает у Пьера шарф и старается не дышать носом, чтобы не уловить запах его парфюма. — О, Боги. В законодательстве Империи что, есть пункт на счет слова «спасибо», колдун? Уильям вздрагивает и ведет плечами. Осень 1908-ого года выдалась холодной, пусть Темзенд уже давно не дрожит в порывах собственных ветров. Море, ветер — его стихи. Ведьмы и заклинатели… Колдун. Его давно так никто не зовет. Колдун, дрянь, и проклятие. Вещи, которыми Пьер звал его, снова и снова находя филигранный способ выразить неприязнь к Уильяму. Словно он тоже боялся, что если не будет достаточно часто напоминать себе о его природе, то забудется и позволит себе полюбить его… Все эти вещи, которые Пьер с некоторых слов произносит так ласково. Превращает в причины, по которым он любит его. У Уильяма краснеют щеки, когда Пьер с тихим смешком перелистывает газеты с новостями о переговорах между Британской и Российской империями: «Да, узнаю свою маленькую дрянь».  Колдун, Пьер лелеет слово, а затем стонет, когда Уильям делает импровизированный жгут на его руке. Рейн подле их скрученных фигурок бежит резким, резвым потоком, пока Темзенд держит Пьера в сознании после пулевого ранения. «Сам дьявол лепил эти пальцы, раз позволил им прикоснуться ко мне». Пьер лезет целоваться перед подписанием Версальского договора — впервые за невозможно долгий срок, и Уильям отталкивает его.  «О, какая же ты сволочь, Уильям. Могу поклясться, что ты не оставил меня истекать кровью только за тем, чтобы я подстрелил тебе зайца.» «Я не оставил тебя истекать кровью, потому что ты мой союзник», — Уильям бормочет и удивляется, слыша в собственном голове обиду. Не подумайте, но Уильям не каждый день вытаскивает кого-то с того света. И это все, что он получает как благодарность?  Благодарность за что? — веселится его внутренний голос, — За то, что вытащил своего собственного солдата? Спас свою инвестицию?  «Дрянь», — шепчет Пьер по телефону, — «Я знал, знал, что у тебя нет понятия чести, Уильям. Но я думал, что у тебя есть хотя бы кусочек…» Немецкие войска будут в столице через несколько дней. Уильям знает это так же хорошо, как и следующее, проглоченное Пьером слово. Сердца. Хотя бы кусочек сердца. Он закусывает щеку до крови, и повторяет слова Пьера про себя снова и снова, и почти хочет позвонить и потребовать сказать их вслух, снова. Надо было позволить ему умереть там, возле Рейна. Схорониться на родных землях, лишить его мучений и последующих недель, когда Пьер поверил в то, что Уильям может быть чем-то большим, чем список вещей, которые он презирал в нем. Разве не этого он добивался? Вся Европа знала Пьера, как славного актера, но Уильям делал вещи, куда хуже. Его интуиция и умение врать — ну разве не это обвело Пьера вокруг его пальца, сделало ещё одной стрелой в его колчане? В следующую из встречу, Уильям почти готов к драке. Глаза Пьера — два мертвых озера, и Уильям не может отделаться от заевшей шарманки мыслей: «это все ты. Ты сделал с ним это». Его предательство и страх. Уильям почти готов к тому, что Пьер сомкнет руки на его шее. Ему кажется, что он даже сопротивляться не станет. Если кто-то и заслуживал покончить с этим — то только Пьер.  Вместо этого, Сенье шепчет «сволочь» тоном, полным разочарования; задыхающимся, словно в его груди прокручивают лезвие ножа, а затем уходит, оставляя за собой шлейф духов. Колдун, дрянь и проклятие. Сволочь и яд. Уильям.