Двое против всех.

Шёл мелкий дождь, когда они вышли из автобуса. Пахло мокрой травой и сырым бетоном. Заброшенный роддом стоял на отшибе, за тремя рядами колючей проволоки — местные власти так и не решили, сносить его или оставить. Оставили. И теперь он стоял, облезлый и немой, с выбитыми окнами, похожий на огромный череп. Варвара вышла первой. Она не надела капюшон — дождь был мелким и казался ей чистым. Она подошла к стене, положила ладонь на мокрую штукатурку и закрыла глаза. Стена была холодной, шершавой, но она чувствовала сквозь неё — тепло. Живое тепло. Значит, там есть кто-то. Семён вышел следом, накинув капюшон, с клинком на поясе. Он не смотрел на неё — осматривал здание, оценивал, вычислял. Профессиональная привычка: любой вход — потенциальная ловушка. — Ты чувствуешь? — спросила она тихо, не открывая глаз. — Чувствую. Ребёнок. — Девочка. Ей лет шесть. Она заблудилась в подвале и не вышла. Это было в 1989 году. Семён подошёл ближе, и она почувствовала его взгляд. — Ты читала вводную? — Нет. Я слышу её. Она смеётся. Детским смехом. Только печальным. Она хочет, чтобы мы её нашли. — Ты уверена? — Шаманы не ошибаются в мёртвых. Мы с ними говорим. Она открыла глаза и посмотрела на него. Он стоял в двух шагах, ссутулившись, и впервые за всё время на его лице не было ни насмешки, ни высокомерия. Только настороженность. — Ты можешь войти с ней в контакт? — спросил он. — Могу. Но она боится железа. Твой клинок — он как сигнал опасности для неё. Убери его. — Я всегда его ношу. — Тогда она не выйдет. Ребёнок не придёт к тому, кто пахнет смертью. Семён помолчал, потом медленно снял клинок с пояса и отдал ассистенту. — Он далеко, — сказал он. — Давай. Они зашли в здание. Внутри пахло сыростью, гнилым деревом и чем-то сладковатым — то ли старыми лекарствами, то ли разложившимися цветами. Варвара сразу почувствовала это — не запах, а ощущение. Будто её окутывало невидимой паутиной. Девочка была близко. Она достала бубен, ударила один раз. Звук разошёлся по коридору, влажный и низкий, и на мгновение ей показалось, что стены чуть отступили. Семён стоял сзади, дышал ровно, не мешал. Они спустились в подвал по лестнице, где каждая ступенька скрипела так, будто её пытали. Дверь в подвал была железной, ржавой, но не заперта. Варвара приложила к ней ладони и закрыла глаза. — Она там. Она плачет. — Она боится нас? — Нет. Она боится, что мы её не выведем. Она ждала 30 лет. — И как ты её выведешь? Варвара повернула голову. — Я поговорю с ней. По-человечески. Она начала бить в бубен — медленно, ритмично. Не песня, не заклинание, не обряд. Просто звук. Тот, который слышали её предки. Тот, который пробуждает духов. Девочка внутри двери зашевелилась — Варвара почувствовала это кончиками пальцев, как едва заметную дрожь. Дверь начала открываться сама. Медленно, со скрипом, будто кто-то тянул её изнутри. На пороге стояла девочка. Прозрачная, бледная, в рваном платье с бантом на волосах. Она смотрела на Варвару большими глазами, и в них не было страха — только печаль. А потом перевела взгляд на Семёна. — Ты привела его, — сказала она ветром. — Зачем? Он злой. — Он не злой, — Варвара протянула руку, но не касалась. — Он просто устал. — Он пахнет кровью. Много крови. Семён стоял неподвижно, но Варвара чувствовала, как он напрягся. Он был готов уйти, сорваться, защищаться — привычка, вбитая годами. Она положила ладонь на его плечо. — Не двигайся, — тихо сказала она ему. — Доверься мне. Он не убрал её руку. Девочка медленно приблизилась к Варваре, коснулась её пальцев. Холод пробил всё тело, но Варвара не отдёрнула. — Я тебя не заберу, — сказала она, глядя в глаза девочки. — Ты сама решишь. Хочешь уйти — уйдёшь. Хочешь остаться — останешься. Но я просто скажу тебе, что там, за дверью, есть свет. И там тепло. И мама тебя ждёт. — Мама? — прошептала девочка. Голос её дрогнул. — Да. Она уже пришла. Ждёт тебя. Девочка заплакала — тихо, по-детски, беззвучно. Её тело начало тускнеть, растворяться в воздухе, как дым. И в последний момент она улыбнулась — светло и ясно. На полу остался старый выцветший бант. Варвара подняла его, выдохнула и села на пол. Ноги не держали. — Всё, — сказала она. — Она ушла. Семён стоял над ней. Смотрел — странно, как-то по-новому. — Как ты это делаешь? — спросил он тихо. — Я просто не боюсь смерти. Она — часть жизни. — Для меня смерть — работа. — Вот поэтому ты и мучаешься, — сказала она и улыбнулась, но устало. — Иди сюда, сядь. На пол. Он помедлил, но сел. Рядом. Впервые за всё время — не напротив, не на расстоянии. Просто рядом. — Ты думаешь, она правда встретила маму? — спросил он. — Я в это верю. Если я не буду верить — зачем мне моя сила? Он не ответил. Просто сидел и смотрел на бант в её руках. И тут случилось. Когда он протянул руку, чтобы взять бант, их пальцы встретились. На секунду — не больше. Но этой секунды хватило. Пол под ними взорвался светом — белым и чёрным одновременно. Стены задрожали, и они оба отскочили друг от друга, но было поздно. Свет образовал купол — прозрачный, пульсирующий, твёрдый, как стекло. Они были внутри. Только вдвоём. Снаружи закричали операторы, кто-то бросился к ним, но купол отбросил всех, кто приближался. Марат Башаров стоял, открыв рот, и что-то кричал в рацию. Но внутри было тихо, как в вакууме. Только два их дыхания. — Что за херня? — выдохнул Семён, вскакивая. Варвара осталась сидеть на полу. Она сжимала в руках бант и смотрела на купол, который мерцал вокруг них — то ли живой, то ли механический. — Это мы, — сказала она тихо. — Мы это сделали. — Как? — Не знаю. Но теперь мы не выйдем отсюда, пока не поговорим. Семён замер. Посмотрел на неё, на свои руки, на купол. И вдруг сел на пол — напротив неё. — Говори, — сказал он. — Я слушаю.