Двое против всех.

Купол держал их ровно шесть часов. Снаружи суетились операторы, кто-то уже вызвал спасателей, кто-то снимал на телефон, но Варвара не видела их. Она сидела в углу, прижавшись спиной к стене, сжимая в руках бант. Она положила бубен на колени и смотрела на прозрачную стену, которая мерцала тусклым светом. Снаружи было шумно, но сюда звуки не проникали — только глухие вибрации, будто кто-то бил в огромный барабан. Семён расхаживал по кругу, как волк в клетке. Он не мог сидеть на месте. Всё, что он мог делать — это ходить. Волосы у него намокли от пота, на лбу выступили вены, он сжимал и разжимал кулаки. Клинок остался снаружи, и это лишало его привычной защиты. Он то и дело касался пустого пояса, будто проверял, не вернулось ли оружие. — Хватит ходить, — сказала она тихо. — Я не могу сидеть. — Можешь. Просто попробуй. Он остановился, посмотрел на неё, но сел. Напротив неё. Скрестил руки на груди. Ноги вытянул — небрежно, но Варвара заметила, как напряжены его пальцы. — Ты всегда такая спокойная? — спросил он. — Нет. Я тоже боюсь. Но не показываю. — Почему? — Потому что кто-то же должен быть сильным. Если все покажут страх — ничего не решится. А паника — это как огонь. Он сжигает всё, даже то, что можно было спасти. Он усмехнулся — криво, нервно. Потёр лицо ладонями. — Тебе двадцать лет. А ты рассуждаешь как старуха. Ты вообще когда-нибудь была ребёнком? — Была. Но в моей семье детей не баловали. В пять лет я уже знала, как отличить злого духа от доброго. В восемь — как заговаривать раны. А в двенадцать я похоронила свою бабку и осталась одна. С тех пор я не ребёнок. Он поднял голову и посмотрел на неё. В его глазах промелькнуло что-то похожее на уважение. — А моя мать умерла, когда мне было десять, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Отец сдал меня учителю, потому что не знал, что делать с сыном, который видит мёртвых. Учитель был ведьмаком. Он взял меня в тайгу, учил выживать. Говорил, что магия — это не дар, а проклятие. И если ты не научишься контролировать её — она сожрёт тебя изнутри. — И ты научился? — Я научился убивать, — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Духов, зверей, людей. Учитель говорил: «Если ты не убьёшь первым — убьют тебя». Я жил по этому правилу тринадцать лет. А потом он умер. И я понял, что не знаю, как жить по-другому. Варвара молчала. Она слушала. Не перебивала, не успокаивала. Просто сидела и позволяла ему говорить. Иногда молчание — это лучший ответ. Она знала это с детства. Он замолчал. Смотрел в стену, сжимал руки. И вдруг спросил — тихо, неуверенно, будто сам не хотел знать ответа: — А ты не боишься смерти? Она подняла глаза. — Смерти не боятся только дураки. Я не дура. Я просто умею с ней разговаривать. Шаманы — они не победители. Они провожатые. Мы переводим души через реку. Мы не держим их, не забираем. Просто показываем путь. Это сложно. Но это — моя работа. — И ты не устала? — Устала, — она улыбнулась, и в улыбке была грусть. — Но я не могу уйти от этого. Это — часть меня. Как клинок — часть тебя. Он не ответил. Они сидели напротив друг друга, разделённые полуметром пространства, и молчали. Купол вокруг них медленно пульсировал, будто живое сердце. Потом он спросил: — Если бы ты могла что-то изменить в своей жизни — что бы ты изменила? Она долго думала. Потом сказала: — Я бы вернула свою дочь. — У тебя есть дочь? — Была. Я родила её в восемнадцать. Отдала в приют на третьи сутки. Денег не было. Мужчины — не было. Я не могла её кормить. Я отдала её в белые руки, как мне тогда казалось. И потеряла навсегда. Я искала её двадцать лет. Но не нашла. Она произнесла это спокойно, будто рассказывала чужую историю. Но он видел, как дрожат её пальцы, сжимающие бант. — Ты не знаешь, где она? — Нет. Но я чувствую — она жива. И она злится на меня. — Злится? — Было бы странно, если бы она меня любила. Я бросила её. И заслужила ненависть. Он молчал. Потом подвинулся ближе и положил ладонь на её руку. — Ты не виновата, — сказал он. — Я виновата, — ответила она. — Но я живу с этим. И надеюсь, что когда-нибудь она меня простит. Или хотя бы позволит мне попросить прощения. Он не убрал руку. — Если она не простит, — сказал он, — я буду на твоей стороне. Ты не одна. Она подняла на него глаза. — Зачем ты это говоришь? — Я не знаю, — он честно пожал плечами. — Просто чувствую. Что я должен быть рядом. Купол вокруг них замерцал мягче — почти прозрачным стал. Свет стал тёплым, золотистым. И в этом свете они сидели, касаясь друг друга, и больше не боялись. Через час купол исчез. Просто растаял, как туман. Снаружи ворвались люди, ассистенты, кто-то кричал, звонил в скорую. Но Варвара не обращала на них внимания. Она смотрела на Семёна, он смотрел на неё. — Мы вышли, — сказал он. — Да. Мы вышли. — Что теперь? — Теперь мы вместе, — ответила она.