Ворон, который нашёл стаю

      Харука не знала, сколько просидела в том подвале. Время потеряло всякое значение, превратившись в тягучую, бесконечную субстанцию, в которой тонули мысли и чувства. Сломанная рука ныла, желудок сводило от голода, а в голове было пусто и звонко, как в пересохшем колодце.       Она вышла наружу, когда совсем стемнело. Город встретил её тысячами огней и равнодушным гулом машин. Ноги сами понесли её в сторону реки. Там было тише, спокойнее. Вода всегда успокаивала Харуку. Наверное, потому что вода не пыталась её поймать, не кидала камнями и не задавала вопросов.       Она брела вдоль набережной, прижимая к себе больную руку, взлохмаченная, чумазая, в рваной одежде, и была так похожа на маленького затравленного зверька, что редкие прохожие обходили её стороной. Харука не замечала их. Она смотрела на воду, на отражение луны, разбитое на тысячу осколков рябью, и думала о том, как легко было бы сделать один шаг.       Всего один шаг.       Она остановилась у моста. Высокого, старого моста, с которого любили прыгать самоубийцы. Харука поднялась на него, перелезла через ограждение и замерла на узком карнизе, глядя вниз, на чёрную воду, мерцающую огнями города.       Ветер трепал её спутанные волосы, холодил щёки. Было страшно. Но страх смешивался с каким-то странным облегчением. Сейчас всё закончится. Боль, голод, одиночество, вечный бег от опеки, от людей, от самой себя. Она закроет глаза — и ничего не будет.              — Эй, мелкий!       Голос, разорвавший ночную тишину, был резким, чуть хрипловатым и до ужаса знакомым. Харука вздрогнула и чуть не сорвалась вниз, но в тот же миг чья-то рука железной хваткой вцепилась ей в шиворот и рванула назад, с такой силой отбрасывая от ограждения, что она кубарем покатилась по асфальту.       — Ты с ума сошёл?!       Харука, оглушённая падением, подняла голову и увидела над собой Чую Накахару. Маленький, разъярённый, в своей неизменной шляпе, которая чудом не слетела во время его броска, он стоял над ней, тяжело дыша, и сжимал кулаки так, что костяшки побелели.       — Ты… — начала Харука, но договорить не успела.       Чуя наклонился, схватил её за шкирку (именно за шкирку, как нашкодившего котёнка) и приподнял над землёй, чтобы заглянуть в лицо. Харука беспомощно болтала ногами в воздухе, чувствуя себя полной идиоткой.       — Отпустите! — пискнула она, дрыгаясь.       — Ага, сейчас! Чтобы ты опять полез? — рявкнул Чуя. — Я тебя отпущу, а ты снова сигать? Думаешь, мне заняться больше нечем, за малолетними самоубийцами по ночам гоняться?!       Харука замерла, глядя в его злые голубые глаза. Вблизи он казался ещё более… живым. Энергичным. Таким невероятно, оглушительно живым, что её собственная мёртвая усталость казалась рядом с ним чем-то неправильным.       — Я не… — начала она.       — Молчать! — перебил Чуя. Он поднёс её ближе к своему лицу, прищурился, разглядывая. — Слушай, а ты мне кое-кого напоминаешь. Такой же наглый взгляд.       У Харуки сердце ушло в пятки. Он узнал? Он понял, что она — тот самый ворон, который дразнил его в кабинете Мори? Сейчас он скажет, и тогда…       — Такой же… желающий умереть, — закончил Чуя, и его голос неожиданно потерял злость, став усталым и каким-то… понимающе-раздражённым? — Вылитый Дазай. Только мелкий и грязный.       Харука выдохнула. Не узнал. Просто сравнил с Дазаем. С этим сумасшедшим самоубийцей из детективного агентства. Странно, но от этого сравнения почему-то стало чуточку теплее.       — Я не наглая, — буркнула она, отворачиваясь.       — Ага, а я король Англии, — фыркнул Чуя, но хватку ослабил и опустил её на землю, хотя руку с плеча не убрал — на всякий случай. — Слушай сюда, мелочь. Жить захочешь — ещё надышишься. А смерть — она всегда успеет. Даже слишком быстро приходит, когда не ждёшь.       Он говорил это с такой горькой уверенностью, что Харука поняла: он знает, о чём говорит. Видел смерть. Много смертей. И своих, и чужих.       — Вам-то что за дело? — спросила она тихо, глядя в асфальт под ногами. — Я для вас никто. Просто какая-то грязная девчонка с моста.       Чуя открыл рот, чтобы ответить, но тут со стороны набережной донеслись крики и топот множества ног.       — Туда! Она там! Быстрее!       Харука обернулась и увидела их. Несколько человек в серых костюмах, с бейджиками на лацканах, бежали прямо к ним. Органы опеки. Нашли. Выследили.       — Чёрт! — выдохнула она и рванула в сторону, но Чуя всё ещё держал её за плечо.       — Стоять! — рявкнул он, но в его голосе уже не было приказа — скорее растерянность. — Это кто?       — Опека! Отпустите, они меня заберут! — Харука забилась в его руках, как птица в силках. — Пожалуйста! Только не в приют! Там хуже, чем на улице! Они меня запрут, будут колоть успокоительным, а я не могу, у меня способность, она вырвется и тогда все умрут, я не хочу, чтобы все умирали из-за меня, пожалуйста!       Она тараторила, захлёбываясь словами и слезами, которые вдруг потекли по грязным щекам, оставляя светлые дорожки. Страх затопил всё, выплеснулся наружу этим потоком бессвязного бормотания.       Чуя смотрел на неё и, кажется, впервые в жизни не знал, что делать. Эта мелкая, грязная, явно беспризорная девчонка вцепилась в его рукав мёртвой хваткой и смотрела на него огромными тёмно-серыми глазами, полными такого отчаяния, что у него защемило где-то под рёбрами.       — Способность? — переспросил он, но люди в серых костюмах были уже совсем близко.       — Стоять! Представители органов опеки! — заорал главный, запыхавшийся толстяк с красным лицом. — Гражданин, не мешайте задержанию несовершеннолетней, находящейся в розыске!       Харука вжала голову в плечи и, не думая, сделала единственное, что пришло в голову в этом аду. Она нырнула Чуе под плащ.       Да, именно так. Как маленький ребёнок, который прячется от страшной грозы под одеяло. Она вцепилась здоровой рукой в его рубашку, прижалась лбом к его груди и замерла, вся дрожа, надеясь, что её не увидят, не найдут, не заберут.       Чуя застыл статуей. Он чувствовал, как мелкая дрожит под его плащом, чувствовал её пальцы, вцепившиеся в ткань, чувствовал её страх, который передавался ему, как электрический ток. И от этого почему-то внутри закипала злость. Не на неё, а на этих типов в дешёвых костюмах, которые гоняются по ночам за детьми.       — Гражданин! — повторил толстяк, подбегая. — Вы мешаете исполнению...       — А ты кто такой, чтобы мне указывать? — Чуя приподнял шляпу, глядя на опекунов с высоты своего небольшого роста, но с таким превосходством, словно он был как минимум королём мира. — Я его старший брат. И никакая опека не заберёт моего брата без моего согласия.       Харука под плащом замерла. Старший брат? Он сошёл с ума?       — Вашего брата? — опешил толстяк. — Но по документам...       — Плевать я хотел на ваши документы! — отрезал Чуя. — Он сбежал из дома после ссоры, я искал его весь вечер. А теперь забираю домой. Вопросы?       Толстяк растерянно переглянулся со своими коллегами. Ситуация выходила из-под контроля. С одной стороны, перед ними явно беспризорница, с другой — этот мелкий, но крайне самоуверенный тип явно не собирался уступать.       — Мы должны проверить...       — Проверяйте, — Чуя пожал плечами, чувствуя, как мелкая под плащом вцепилась в него ещё сильнее. — Но сначала позвоните моему адвокату. Или можете прямо сейчас объяснить, почему вы преследуете несовершеннолетнего, которого законный опекун уже нашёл и готов забрать домой.       Харука слушала этот разговор, затаив дыхание. Чуя врал так уверенно, так нагло, что даже она почти поверила. А главное — его тон, его манера говорить, его аура силы заставляли опекунов сомневаться.       Толстяк колебался. Ещё минута — и они бы отступили, но тут один из его коллег, тощий тип с противным голосом, шагнул вперёд и попытался заглянуть Чуе под плащ.       — А ну покажите ребёнка! — потребовал он, хватая край плаща.       Чуя отреагировал мгновенно. Он перехватил руку тощего, выкрутил её так, что тот взвизгнул, и одновременно свободной рукой отвесил Харуке звонкий подзатыльник.       — А ты сиди смирно! — рявкнул он на неё для виду, хотя подзатыльник был чисто символическим — скорее для сохранения образа, чем для причинения боли.       Харука взвизгнула, но с места не сдвинулась. Более того — она ещё глубже зарылась под плащ, понимая, что Чуя сейчас — её единственная защита.       — Руки убрал! — прошипел Чуя тощему, отпуская его руку. — Ещё раз тронешь моего брата — пожалеешь. Ясно?       — Да кто ты такой? — взвизгнул тощий, потирая ушибленное запястье.       — Я? — Чуя усмехнулся, и в этой усмешке было столько угрозы, что даже Харука поёжилась. — Я тот, кто может стереть вас в порошок вместе с вашей конторой. И не спрашивайте как. Просто поверьте.       Толстяк, видимо, обладал инстинктом самосохранения. Он положил руку на плечо коллеги и потянул назад.       — Ладно, — сказал он примирительно. — Если это действительно ваш родственник, то мы... мы, наверное, ошиблись. Но документы! Нам нужны документы!       — Пришлёте запрос, — отрезал Чуя. — В управление. Я там на хорошем счету. А сейчас — проваливайте. Мне брата домой вести, кормить и спать укладывать.       Опекуны переглянулись, поняли, что сегодня они проиграли, и медленно, неохотно, пятясь и продолжая сверлить Чую взглядами, начали отходить. А потом и вовсе скрылись в темноте набережной.       Чуя постоял ещё минуту, глядя им вслед, потом выдохнул и резко отдёрнул полу плаща.       — Вылезай, — буркнул он. — Ушли.       Харука медленно, как улитка из раковины, высунула голову. Огляделась. Опекунов действительно не было. Только ночной ветер и вода внизу. Она подняла глаза на Чую и вдруг... улыбнулась.       Это была робкая, неуверенная, но самая настоящая улыбка. Первая за много лет.       — Спасибо, — прошептала она.       Чуя смотрел на неё и чувствовал себя странно. В этом грязном лице, в этих тёмно-серых глазах, в этой неожиданной улыбке было что-то... знакомое. Что-то, что не давало ему покоя. И только через несколько секунд до него дошло.       — Слушай, — медленно произнёс он, разглядывая её уже внимательнее. — Ты же... девчонка?       Харука моргнула.       — Я... ну да. А вы только что поняли?       Чуя дёрнулся, как от удара, и отступил на шаг, разглядывая её теперь совсем другими глазами. Короткие волосы, грязное лицо, мешковатая одежда, сломанная рука, прижатая к телу... Он действительно только сейчас осознал, что перед ним не просто беспризорник, а беспризорница. Девочка-подросток.       — Чёрт, — выдохнул он, запуская руку в волосы. — Я... ладно. Неважно.       Харука смотрела на его замешательство и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое и смешное. Этот грозный мафиози, который минуту назад разгонял опеку как мух, сейчас стоял перед ней растерянный и смущённый, потому что только что понял, что спасал девчонку, а не пацана.       — Спасибо, — повторила она, уже чуть увереннее. — Правда. Если бы не вы...       — Заткнись, — перебил Чуя, но без злости. — Идём.       — Куда? — насторожилась Харука.       — Ко мне, — буркнул Чуя, отворачиваясь и поправляя шляпу. — Переночуешь, поешь, руку твою дурацкую посмотрим. А завтра решим, что с тобой делать. И не вздумай спорить!       Харука открыла рот, чтобы возразить, но Чуя уже шёл вперёд, даже не оглядываясь, уверенный, что она последует за ним. И она последовала. Потому что ноги отказывались нести её куда-то ещё. Потому что впервые за долгое время ей предложили помощь просто так, не требуя ничего взамен.       Она шла за маленькой фигурой в шляпе, прижимая к себе больную руку, и думала о том, что этот странный вечер навсегда изменит что-то в её жизни. И о том, что, наверное, не зря она тогда, в образе ворона, дразнила этого человека. Что-то в нём было... настоящее.       — Догоняй, мелочь! — крикнул Чуя, не оборачиваясь. — Не тормози!       Харука ускорила шаг, а потом и вовсе побежала, догоняя своего неожиданного спасителя. И впервые за долгие годы ей не хотелось умирать прямо сейчас. Хотелось жить. Хотя бы для того, чтобы узнать, что будет завтра.