На кончике пера

Туман стелился над мостовыми Оксфорда так низко, что фонари на Брод-стрит казались размытыми акварельными пятнами. Кейтлин Розвуд стояла у ворот колледжа Святой Хильды и смотрела на знакомый до последнего камня фасад, который вдруг показался ей чужим. Четвертый курс. Она повторила это про себя несколько раз, пока рука сама сжимала ремешок сумки с ноутбуком. Четвертый курс, а ощущение было такое, словно она ступила на порог этого места впервые и не знала, куда идти. Внутренний двор встретил ее влажным запахом подстриженного газона и каменной крошки, которая хрустела под подошвами кед. Окна библиотеки горели теплым светом, и за ними уже кто-то сидел, склонившись над книгами, хотя семестр еще официально не начался. Кейтлин задержала дыхание на секунду и сделала шаг вперед. — Простите! Голос раздался откуда-то сбоку. Кейтлин обернулась и увидела девушку с копной рыжих волос, которая пыталась одновременно удержать стопку книг и открыть тяжелую дубовую дверь корпуса. Книги покачнулись, и верхняя соскользнула вниз. Кейтлин успела подхватить ее раньше, чем та упала в лужу. — Спасибо, — выдохнула рыжая и улыбнулась широкой улыбкой, от которой на щеках проступили ямочки. — Я думала, что разнесу половину библиотеки по двору. — Не стоит, — Кейтлин вернула ей книгу и заметила на обложке знакомую фамилию: «Бахтин». — Ты на русскую литературу? — спросила она скорее из вежливости, чем из настоящего любопытства. — Ага, — рыжая перехватила стопку поудобнее. — Записалась на спецкурс. Говорят, новый профессор просто зверь. Я — Фрея. Фрея Холден. А ты? Кейтлин на мгновение замешкалась. Она не любила представляться и не любила объяснять, что она здесь делает, потому что любой разговор рано или поздно сворачивал на ее отца и его деньги, а это было последнее, о чем ей хотелось говорить в первое утро семестра. Но Фрея смотрела на нее без всякого скрытого интереса и просто ждала ответа. — Я перешла на четвертый курс, меня зовут Кейтлин Розвуд, — сказала она ровным голосом и приготовилась к тому, что последует дальше. — Розвуд? — Фрея нахмурилась и наморщила нос. — Как издательство «Розвуд Пресс»? — Да. — Ох. — Фрея помолчала секунду и вдруг рассмеялась. — Ну, тогда понятно, почему ты не выглядишь так, будто тебя сейчас стошнит от страха перед новым профессором. Ты, наверное, выросла среди всех этих книг. — Что-то вроде того, — Кейтлин позволила себе легкую улыбку и почувствовала, как напряжение в плечах немного отпускает. Фрея, кажется, не собиралась выпытывать подробности о семейном бизнесе и не смотрела на нее с той алчной завистью, к которой Кейтлин привыкла за три года. — Я выросла в Девоне, — сказала Фрея и толкнула дверь плечом. — У нас там книг было разве что в сельской библиотеке, и то половину съела сырость. Так что для меня каждый поход в Бодлиан — как в храм. Они вместе вошли в коридор, где пахло старым деревом и мелом. Стены были увешаны портретами бывших деканов, которые смотрели со стен с тем особенным выражением лица, какое бывает только у людей, которые умерли задолго до того, как ты родился, но все еще считают себя вправе тебя осуждать. — Ты тоже на спецкурс? — спросила Фрея, пока они поднимались по лестнице. — Да, — ответила Кейтлин. — Я выбрала его еще весной. Тогда еще не знала, кто будет вести. — А теперь знаешь? — Профессор Эшфорд, — произнесла она имя, которое за последние две недели слышала от старшекурсников с разными интонациями, но ни разу с равнодушной. Фрея присвистнула. — Мне говорили, что он гений, но с характером. Типа из тех, кто может разнести твое эссе в клочья и при этом так, что ты будешь ему благодарен. Кейтлин ничего не ответила. Она свернула в боковой коридор и остановилась у двери с табличкой «Аудитория 4С». Фрея заглянула внутрь и присвистнула еще раз. — Ничего себе. Тут как в театре. Аудитория действительно была необычной. Она располагалась в старой части колледжа и представляла собой амфитеатр с деревянными скамьями, которые поднимались полукругом к высоким стрельчатым окнам. Свет падал сквозь витражи и окрашивал пол в синие и золотые квадраты, а кафедра стояла так низко, что студенты на верхних рядах смотрели на лектора сверху вниз, что создавало странную иллюзию: будто не профессор читает лекцию, а студенты судят его с высоты своих скамей. Кейтлин выбрала место в третьем ряду и села. Она положила перед собой ноутбук и открыла его, чтобы записать дату, но пальцы замерли над клавиатурой. В аудитории было уже человек пятнадцать. Кто-то перешептывался, кто-то листал конспекты, а кто-то просто смотрел в окно, за которым туман начал редеть и открывал вид на шпиль часовни, острый и черный на фоне серого неба. Фрея села рядом и достала блокнот. — Ты уже читала что-нибудь по курсу? — спросила она, не поднимая головы. — Только программу, — ответила Кейтлин. — Достоевский, Толстой, Тургенев. И в параллель — Диккенс, Элиот, Харди. Сравнительный анализ. — Звучит так, будто нас ждет веселье, — хмыкнула Фрея и постучала ручкой по зубам. Дверь в аудиторию открылась, и в проеме показалась фигура. Кейтлин подняла голову и увидела мужчину, который не был похож ни на одного из преподавателей, которых она знала. Ему было, наверное, чуть за сорок, но двигался он с той сдержанной экономностью жестов, которая свойственна людям, привыкшим к долгому одиночеству. Темные волосы чуть тронуты сединой на висках. Пальто он снял еще в коридоре и теперь остался в темном свитере с высоким горлом, который делал его похожим на священника или на писателя, который только что вышел из кабинета после бессонной ночи. Профессор Эшфорд прошел к кафедре и положил на нее тонкую папку. Он не смотрел на студентов и не спешил начинать. Вместо этого он подошел к окну и на несколько секунд замер, глядя на шпиль часовни, который теперь уже четко вырисовывался в разрывах тумана. В аудитории воцарилась тишина, и в этой тишине Кейтлин услышала, как где-то сзади нервно кашлянул студент. Эшфорд повернулся. Лицо у него было узкое и резкое, как если бы его черты вырезали из дерева, а потом отшлифовали, но оставили намеренную шероховатость. Глаза светлые и холодные, но не отталкивающие, а скорее усталые. — Доброе утро, — сказал он голосом, который не пытался быть ни громким, ни властным. — Меня зовут Джулиан Эшфорд. В этом семестре я буду вести у вас курс по сравнительному анализу русской и английской прозы девятнадцатого века. Он сделал паузу и обвел аудиторию взглядом. Кейтлин показалось, что его глаза задержались на ней на долю секунды дольше, чем на остальных, но она отогнала эту мысль как глупую. — Я не буду читать вам лекции в привычном смысле этого слова, — продолжил Эшфорд и отошел от окна. — Я не собираюсь пересказывать вам сюжеты романов, которые вы должны были прочитать до того, как переступили порог этой аудитории. Я также не собираюсь тратить время на биографические справки. Если вам интересно, сколько раз Достоевский проигрывал в рулетку, вы можете узнать это из Википедии. Фрея тихо хмыкнула и записала в блокноте: «Про рулетку — сарказм? Уточнить». — Мы будем говорить о том, о чем говорить трудно, — сказал Эшфорд и оперся рукой о кафедру. — О стыде. О вине. О желании, которое разрушает человека изнутри. О молчании, которое говорит больше, чем слова. Русская литература девятнадцатого века — это, по сути, одна долгая исповедь, которую никто не хотел слушать. Английская литература того же периода — это попытка сохранить лицо, когда внутри все горит. И мы попробуем понять, что происходит, когда эти две традиции встречаются. Он снова сделал паузу, и Кейтлин поймала себя на том, что сидит, не шевелясь, и даже забыла про ноутбук. — Я требую от вас только одного, — сказал Эшфорд и взял из папки лист бумаги. — Честности. Если вы будете писать то, что, как вам кажется, я хочу прочитать, я это увижу сразу, и тогда нам с вами будет скучно вдвоем. А скука в литературе — это преступление, которое не искупается ничем. Он положил лист на край кафедры. — Здесь список текстов, которые мы будем разбирать в течение семестра. Ознакомьтесь. На следующей неделе я жду от вас первое эссе. Тема: «Молчание как форма речи у Достоевского и Элиота». Объем — не меньше трех тысяч слов. Аргументы должны опираться на текст, и ни на что, кроме текста. Если вы принесете мне пересказ чужих мыслей, я верну его вам без комментариев. По аудитории прошел легкий шум. Кто-то зашелестел страницами, кто-то тихо выругался, а Фрея записала в блокнот: «ТРИ ТЫСЯЧИ. Достоевский+Элиот. Молчание. Плакать потом буду». Кейтлин смотрела на Эшфорда и пыталась понять, что именно в нем вызывало у нее странное чувство, похожее на тревогу, смешанную с любопытством. Он не был красив в том смысле, в каком красив актер или модель. Но было в нем что-то такое, что заставляло Кейтлин иначе держать спину и дышать глубже. — А теперь, — сказал Эшфорд и отошел от кафедры, — давайте начнем с самого сложного. С вопроса, на который я сам не знаю ответа. Почему князь Мышкин, которого Достоевский задумал как «положительно прекрасного человека», в итоге разрушает все, к чему прикасается? И почему Доротея Брук из «Миддлмарча» делает то же самое, хотя искренне верит в добро? Он посмотрел на студентов, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на вызов. — Кто хочет начать? Аудитория молчала. Фрея опустила голову и сделала вид, что записывает что-то очень важное. Парень во втором ряду нервно крутил ручку и смотрел в окно. Кейтлин почувствовала, как сердце забилось быстрее, но не от страха, а от того странного азарта, который охватывал ее всегда, когда она оказывалась перед задачей, которую не могла решить с ходу. Она подняла руку. Эшфорд повернулся к ней, и на его лице не отразилось ни удивления, ни поощрения. Только спокойное внимание. — Мисс... — Розвуд, — сказала Кейтлин и опустила руку. — Кейтлин Розвуд. — Слушаю вас, мисс Розвуд. Кейтлин набрала воздух и заговорила медленно, взвешивая каждое слово. — Мышкин разрушает, потому что его доброта пассивна. Он не действует, он только реагирует. И его реакции всегда запаздывают. Он как зеркало, которое отражает чужую боль, но не может ее изменить. А Доротея… Доротея, мне кажется, разрушает именно потому, что пытается действовать. Она навязывает миру свое представление о добре и не видит, что мир устроен иначе. И в обоих случаях результат один. Она замолчала. Фрея смотрела на нее с открытым ртом. Эшфорд не отвечал несколько секунд. Потом он кивнул. — Вы сказали, что Мышкин — зеркало. Это интересно. Но зеркало, мисс Розвуд, не просто отражает. Оно еще и искажает. Запомните это. Он отвернулся и обратился ко всей аудитории. — Кто-нибудь хочет возразить мисс Розвуд? Лекция продолжалась еще час, но Кейтлин уже не слышала половины слов. Она сидела и смотрела на Эшфорда, который ходил между рядами и говорил о Настасье Филипповне и Розамонде Винси с такой интонацией, будто они были не вымышленными персонажами, а женщинами, которых он знал лично. И, может быть, любил. Когда лекция закончилась, Фрея схватила Кейтлин за рукав. — Ты с ума сошла? — зашептала она. — Первая лекция, а ты уже полезла отвечать. И что за ответ! Я вообще ничего не поняла из того, что ты сказала, но это звучало так, будто ты защищаешь диссертацию. — Я просто сказала, что думала, — ответила Кейтлин и сложила ноутбук. — Вот именно, — Фрея покачала головой. — Никто на первом занятии не говорит, что думает. Все говорят то, что безопасно. Кейтлин хотела ответить, но в этот момент к ней подошел Эшфорд. Он стоял так близко, что она почувствовала запах: сандал и что-то еще, похожее на запах старых книг и табака, хотя табаком от него не пахло вовсе. — Мисс Розвуд, — сказал он и посмотрел на нее тем же спокойным и цепким взглядом. — Ваш ответ был небезупречен, но в нем была дельная мысль. Это редкость на первом занятии. Надеюсь, вы не растеряете эту способность к концу семестра. — Я постараюсь, — ответила Кейтлин и почувствовала, как щеки предательски теплеют. Эшфорд кивнул и, не улыбнувшись, вышел из аудитории. Его шаги стихли в коридоре, и Кейтлин выдохнула, сама не заметив, что задержала дыхание. Фрея лишь удивленно вскинула брови. — Ну и ну. Ты ему понравилась. — Не говори глупостей, — Кейтлин закинула сумку на плечо. — Он просто отметил мой ответ. — Ага, — Фрея хитро прищурилась. — А я просто отметила, что он больше не сделал ни одного замечания никому в аудитории. Кейтлин ничего не ответила, и они вышли в коридор, где уже толпились студенты других курсов. В воздухе висел гул голосов и смех, но Кейтлин слышала только одно: стук собственного сердца, которое почему-то никак не хотело успокаиваться. *** Вторая лекция у Эшфорда состоялась в четверг, и аудитория 4С на этот раз была заполнена почти полностью. Слухи о новом профессоре разлетелись по колледжу быстро, и теперь на скамьях сидели не только те, кто записался на спецкурс, но и несколько вольнослушателей, которые пришли поглазеть на человека, способного разнести эссе без единого грубого слова. Кейтлин заняла то же место в третьем ряду. Фрея села слева и тут же принялась раскладывать перед собой цветные ручки, маркеры и блокнот, который она за прошлую лекцию исписала почти до середины. Справа от Кейтлин устроился парень, которого она раньше не видела. У него были темные кудрявые волосы, собранные в небрежный пучок, и очки в толстой оправе, которые он постоянно поправлял на переносице. Он не доставал ноутбук и не раскладывал ручки, а просто сидел и смотрел перед собой с выражением человека, который уже прочитал все, что нужно, и теперь ждет, когда мир предложит ему что-то новое. Эшфорд вошел без опозданий. На этот раз на нем был темно-серый пиджак, который сидел на плечах так, будто его сшили специально для него, но он об этом не догадывался. Он положил папку на кафедру и поднял голову. — Сегодня мы будем говорить об «Анне Карениной» и «Миддлмарче», — начал он без предисловий. — Точнее, о том, что общего между женщиной, которая бросилась под поезд, и женщиной, которая вышла замуж за человека на тридцать лет старше себя. И нет, ответ не в том, что обе сделали неудачный выбор. Он прошелся перед кафедрой, заложив руки за спину. — Анна Каренина и Доротея Брук. Обе пытаются вырваться за пределы отведенной им роли. Обе сталкиваются с обществом, которое не прощает им попытки быть больше, чем функция. И обе терпят крах. Но вопрос, который меня интересует, звучит так: кто из них свободнее? Он остановился и посмотрел на аудиторию. — Анна, которая выбирает страсть и платит за это жизнью? Или Доротея, которая выбирает долг и платит за это собой? Тишина. Фрея записала в блокноте: «Свобода vs долг. Кто платит больше?» и дважды подчеркнула. Парень справа поднял руку. Эшфорд кивнул ему. — Джулиан Нортон, — представился тот и поправил очки. — Я считаю, что Анна свободнее, потому что она хотя бы попыталась. Доротея даже не пробовала. Она сдалась до того, как начала бой. — Сдалась? — Эшфорд приподнял бровь. — Или сделала осознанный выбор? — Осознанный выбор в пользу несчастья — это не свобода, — ответил Нортон. — Это трусость. — А вы, мисс Розвуд? — Эшфорд повернулся к Кейтлин, и она снова почувствовала на себе его взгляд. — Что вы думаете о трусости Доротеи Брук? Кейтлин на мгновение замерла. Она знала ответ, который от нее ждали, и знала, что он будет неправильным, но что-то в интонации Эшфорда заставило ее сказать то, что она думала на самом деле. — Я не считаю, что Доротея выбрала трусость. Она... — Кейтлин запнулась и продолжила медленнее: — Она как человек, который стоит на краю крыши и не прыгает не потому, что боится высоты, а потому что понимает: прыжок убьет не только его. Эшфорд молчал. Потом он отошел от кафедры и сделал шаг к третьему ряду. — Продолжайте, — сказал он тихо. — Доротея связана обязательствами, — Кейтлин чувствовала, как слова складываются в предложения будто сами собой. — У нее есть сестра, есть люди, которые от нее зависят. Она не может позволить себе разрушить все ради себя. И это не совсем трусость. Это скорее... ответственность. — Ответственность, — повторил Эшфорд. — А вы не допускаете, мисс Розвуд, что ответственность — это просто красивое название для страха? Что Доротея прячется за долгом, потому что боится признать: она хочет того же, чего хотела Анна, но у нее не хватает смелости? — А вы не допускаете, — вдруг раздался голос слева, и Кейтлин с удивлением поняла, что это говорит Фрея, которая до этого момента не произнесла ни слова на лекциях, — что смелость бывает разная? Что иногда остаться труднее, чем уйти? Эшфорд повернулся к ней, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. — Мисс Холден, верно? — Да, — Фрея сглотнула, но не отвела взгляда. — Вы правы. Остаться иногда труднее. Но мы говорим не о трудности. Мы говорим о свободе. А свобода и трудность — не одно и то же. Он вернулся к кафедре и оперся на нее обеими руками. — Давайте посмотрим на это иначе. Анна Каренина совершает отважный поступок. Она переступает черту, зная, что назад дороги нет. Доротея Брук черту не переступает и остается в мире, который ее душит. Вопрос не в том, кто из них прав, а в том, кто из них спит по ночам. И вот тут начинается самое интересное. Он взял мел и написал на доске два слова: «Стыд» и «Вина». — Анна испытывает стыд. Это внешнее чувство. Она стыдится перед обществом, перед мужем, перед сыном. Ее стыд съедает ее изнутри, но он не имеет отношения к ней самой. Это реакция на чужой взгляд. А Доротея испытывает вину. Это внутреннее чувство. Она винит себя за то, что не смогла полюбить мужа, за то, что хотела большего, за то, что живет не так, как мечтала. Чье чувство тяжелее? — Вина, — тихо сказал Нортон. — Почему? — Потому что стыд можно пережить. От него можно спрятаться или уехать. А от вины не спрячешься. Она всегда с тобой. Эшфорд кивнул и снова посмотрел на Кейтлин. — А вы что скажете? Кейтлин молчала несколько секунд. Она думала о матери, которая ушла из семьи, когда Кейтлин было двенадцать, и которую она с тех пор видела дважды. О матери, которая говорила, что задыхается в браке с ее отцом. О матери, которая выбрала свободу и теперь жила где-то в Барселоне с художником вдвое моложе нее. Кейтлин думала о том, что ее мать никогда не выглядела счастливой. Она выглядела свободной, но не счастливой. Или, может быть, она просто не знала, как выглядит счастье. — Я думаю, — медленно произнесла Кейтлин, — что Анна и Доротея обе несвободны, потому что свобода — это не выбор между страстью и долгом. Свобода — это когда ты можешь выбрать третье. То, чего никто не ждет. Эшфорд замер. Его рука с мелом остановилась в воздухе. На мгновение он стал похож на человека, который услышал что-то, чего не ожидал услышать в этой аудитории. — Третье, — повторил он. — И что же это за третье, мисс Розвуд? — Я пока не знаю, — честно ответила Кейтлин. — Но, наверное, поэтому мы и читаем эти книги. Чтобы найти это. По аудитории прошел тихий шум. Кто-то зашептался, кто-то засмеялся, а Нортон посмотрел на Кейтлин с выражением, в котором читалось то ли уважение, то ли недоумение. Эшфорд не смеялся. Он смотрел на Кейтлин и молчал так долго, что она начала жалеть о своих словах. А потом он сказал: — Запомните эту мысль, мисс Розвуд. Возможно, к концу семестра вы найдете ответ. Он отвернулся к доске и продолжил лекцию, но что-то в атмосфере аудитории изменилось. Фрея толкнула Кейтлин локтем и прошептала: — Ты вообще кто? Ты что, правда так думаешь или просто придумываешь на ходу? — Не знаю, — ответила Кейтлин и поняла, что это правда. После лекции она задержалась, чтобы записать в ноутбук несколько заметок. Фрея убежала в библиотеку за книгами для эссе, а Нортон задержался у двери. — Розвуд, — позвал он. — Ты на все лекции так отвечаешь или только на те, где можно произвести впечатление? Кейтлин подняла голову. — Это не было попыткой произвести впечатление. — Значит, ты просто такая, — он усмехнулся, но без злобы. — Ладно. Буду знать, с кем конкурировать за оценки. Он вышел, а Кейтлин осталась в пустой аудитории одна. Она смотрела на доску, где еще остались написанные мелом слова «Стыд» и «Вина», и думала о том, что Эшфорд не спросил ее о матери Анны Карениной, хотя мог бы. Он спросил о том, о чем спрашивают не студентку, а человека, который знает, что такое вина. Она захлопнула ноутбук и вышла в коридор. У двери стоял Эшфорд и разговаривал с деканом — высоким седым мужчиной, который держался с той особой начальственной осанкой, какая бывает у людей, которые давно не читали книг, но управляют теми, кто их читает. Декан говорил что-то про бюджет кафедры, а Эшфорд слушал, скрестив руки на груди и глядя куда-то поверх его плеча. Когда Кейтлин проходила мимо, Эшфорд повернул голову и посмотрел на нее. — Мисс Розвуд, — сказал он, перебив декана на полуслове. — Я хотел спросить. Декан замолчал и посмотрел на Кейтлин с плохо скрытым раздражением. — Да, профессор? — Ваше эссе. Я жду его к понедельнику. — Я уже начала, — ответила Кейтлин. — Тема сложная. — Темы не бывают сложными, — сказал Эшфорд. — Сложными бывают только ответы. Он повернулся к декану и продолжил разговор, а Кейтлин пошла дальше по коридору, чувствуя, как в груди разливается странное тепло, похожее на предвкушение. Она не знала, что именно ее ждет впереди, но была уверена в одном: этот семестр не будет похож ни на один из предыдущих. *** Прошла неделя. Оксфорд в середине октября был именно таким, каким его описывают в романах, которые никто не читает по своей воле: золотые листья на мокром асфальте, серое небо, которое висит так низко, что, кажется, до него можно дотянуться рукой, и ветер, который забирается под пальто и напоминает о том, что зима будет долгой. Кейтлин сидела в библиотеке Бодлиан и смотрела на раскрытый том «Миддлмарча», но не видела ни строчки. Перед ней лежал ноутбук с открытым документом, в котором было написано всего три предложения, и те она собиралась удалить. Эссе не шло. Она перечитала нужные главы трижды и сделала выписки, но мысль, которую она высказала на лекции, теперь казалась ей наивной и плоской. «Третье», которое она искала, ускользало от нее, как ускользает слово, которое вертится на языке, но никак не хочет становиться звуком. Фрея сидела напротив и яростно строчила в блокноте. Ее рыжие волосы были собраны в небрежный пучок, из которого во все стороны торчали шпильки, и она то и дело дула на челку, которая падала ей на глаза. Рядом с ней лежала стопка книг, и Кейтлин заметила, что среди них не только Достоевский и Элиот, но и пара критических статей на русском языке. — Ты читаешь по-русски? — спросила Кейтлин, радуясь поводу отвлечься. — Нет, — Фрея подняла голову. — Поэтому и мучаюсь. Пытаюсь понять, что там понаписали про «Идиота», но Google Translate переводит так, будто это не критика, а инструкция к микроволновке. — Дай сюда, — Кейтлин протянула руку. Фрея удивленно приподняла бровь, но статью передала. Кейтлин пробежала глазами по тексту и почувствовала, как знакомые буквы складываются в слова, а слова — в смыслы, которые она впитывала с детства. Русский был языком ее матери, и хотя Кейтлин не говорила на нем уже несколько лет, читала она все еще довольно неплохо. — Здесь пишут, что Мышкин — это не человек, а функция, — перевела она. — Что Достоевский создал его как тест для окружающих. Каждый, кто с ним сталкивается, проявляет свою истинную сущность. И все проваливают этот тест. Фрея присвистнула. — Вот черт. Это же гениально. Можно я это украду для эссе? — Это не кража, а заимствование, — Кейтлин усмехнулась. — Но Эшфорд сказал, что хочет наших мыслей, а не чужих. — Эшфорд хочет, чтобы мы страдали, — вздохнула Фрея и откинулась на спинку стула. — Я серьезно. Он получает удовольствие от наших мучений. Ты видела, как он улыбался, когда Нортон не смог ответить про Левина? — Он не улыбался. — Уголком рта. Этого достаточно. В библиотеку вошел Джулиан Нортон собственной персоной. Он огляделся, заметил их столик и направился прямо к ним, неся под мышкой толстый том, который выглядел так, будто его последний раз открывали в викторианскую эпоху. — Привет, — сказал он и сел рядом с Фреей, даже не спросив разрешения. — Вы тоже страдаете над эссе? — Мы не страдаем, — ответила Кейтлин. — Мы работаем. — Это одно и то же, — он положил книгу на стол, и Кейтлин прочитала название: «Русская идея» Бердяева. — Я тут подумал о том, что ты сказала на лекции. Про третье. И решил покопаться в русской философии. Знаешь, что я нашел? — Что? — Что третий путь — это иллюзия, — Нортон снял очки и принялся их протирать. — Бердяев пишет, что русская культура всегда металась между двумя крайностями и никогда не находила середины. И что это не слабость, а особенность. Может, твое «третье» просто не существует? — Может, и не существует, — согласилась Кейтлин. — Но это не значит, что его не нужно искать. Нортон посмотрел на нее долгим взглядом и снова надел очки. — Ты странная, Розвуд. — Спасибо. — Это не комплимент. — Я знаю. Фрея переводила взгляд с одного на другую, и в ее глазах плясали бесенята. — Вы двое могли бы завести философский клуб. Или дуэль. Я бы заплатила, чтобы на это посмотреть. Нортон фыркнул, но ничего не ответил. Он открыл свой том и углубился в чтение, а Кейтлин вернулась к эссе, но теперь слова пошли легче, будто короткий разговор сдвинул что-то с места. Она писала о том, что Анна Каренина и Доротея Брук — это две стороны одной медали, и медаль эта называется «несвобода». Она писала о том, что общество дает женщине только два варианта, и оба они ведут к гибели: либо ты выбираешь страсть и становишься изгоем, либо ты выбираешь долг и становишься функцией. И нигде нет третьего выхода, потому что третий выход — это выход за пределы системы, а система не прощает тех, кто пытается ее обойти. Она остановилась и перечитала написанное. Чего-то не хватало. Она чувствовала это, но не могла сформулировать. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от отца: «Позвони, когда сможешь. Нужно обсудить рождественский прием». Кейтлин поморщилась и убрала телефон обратно. Рождественский прием в особняке Розвудов был ежегодной пыткой, на которую съезжались все, кто имел отношение к издательскому бизнесу, литературным премиям и большим деньгам. Отец требовал ее присутствия, потому что «семья должна быть вместе», но на самом деле потому, что незамужняя дочь на таких приемах — это повод для разговоров, а разговоры — это связи, а связи — это бизнес. Кейтлин знала эту формулу наизусть и ненавидела ее. — Все в порядке? — спросила Фрея, заметив ее выражение лица. — Да. Отец. — Понятно, — Фрея не стала расспрашивать дальше, и Кейтлин была ей за это благодарна. Она вернулась к эссе и дописала еще два абзаца, а потом захлопнула ноутбук и сказала, что ей нужно пройтись. Снаружи ветер усилился. Кейтлин шла по Брод-стрит, засунув руки в карманы пальто и опустив голову, чтобы защитить лицо от колючих порывов. Она прошла мимо книжного магазина Блэквелл, мимо Шелдонского театра, мимо колледжа Тринити, и ноги сами принесли ее к воротам колледжа Святой Хильды, хотя она не планировала туда идти. Во дворе было пусто. Только в окне аудитории 4С горел свет, что было странно для вечера пятницы. Кейтлин подошла ближе. В аудитории кто-то был, и она увидела силуэт, который двигался вдоль доски. Эшфорд. Он стоял у окна и что-то писал мелом, но она не могла разобрать что именно. Она хотела уйти, но он повернулся и увидел ее. — Мисс Розвуд, — его голос прозвучал приглушенно через стекло, но она его услышала. Кейтлин помедлила секунду и вошла в здание. В аудитории было холоднее, чем днем, и пахло мелом и старым деревом. Эшфорд стоял у доски, на которой было написано всего одно предложение: «Ничто не истинно, кроме того, что ты чувствуешь». — Это цитата? — спросила Кейтлин, закрывая за собой дверь. — Нет, — ответил он. — Это гипотеза. Я пытаюсь понять, можно ли свести всю литературу девятнадцатого века к этой фразе, и пока у меня не получается. — Может быть, потому что это неправда? Он повернулся к ней и посмотрел с любопытством. — Почему вы так думаете? — Потому что чувства врут, — сказала Кейтлин. — Анна Каренина чувствовала, что Вронский — ее спасение, и это ее убило. Доротея чувствовала, что Кейсобон — ее призвание, и это ее почти уничтожило. Если бы все было истинно только потому, что ты это чувствуешь, обе были бы счастливы. Эшфорд отложил мел и вытер руки платком. — А что, по-вашему, не врет? — Текст, — ответила Кейтлин, сама не зная почему. — То, что написано. Оно не меняется. Его можно перечитывать и находить новые смыслы, но само оно остается тем же. — Интересно, — Эшфорд прислонился к краю кафедры и скрестил руки на груди. — Вы хотите сказать, что доверяете словам больше, чем чувствам? — Я хочу сказать, что слова — это единственное, что у нас есть. Чувства проходят. А слова остаются. Он долго молчал, и Кейтлин уже начала жалеть, что зашла. Но потом он сказал: — Вы пишете эссе? — Да. — И как? — Пока плохо. — Плохо — это хорошо, — он чуть заметно усмехнулся. — Если бы у вас получалось легко, это значило бы, что вы не думаете. Вы же думаете, мисс Розвуд? — Слишком много, — ответила она. — Слишком много не бывает, — он отошел от кафедры и подошел ближе. — Но есть вопрос, который я хотел вам задать с первой лекции. Я ждал подходящего момента, и, кажется, он настал. Кейтлин напряглась. — Какой вопрос? Эшфорд остановился в двух шагах от нее и посмотрел ей прямо в глаза. — Вот вы говорили о третьем пути. О том, что свобода — это выбор за пределами бинарного. Но я хочу спросить вас о другом. Если бы вы могли выбрать только одно — быть Анной или быть Доротеей, — кого бы вы выбрали? И пожалуйста, без философских обходов. Просто ответьте. Анна или Доротея? Повисла тишина. Ветер за окном стих, и в этой тишине Кейтлин слышала только свое дыхание и далекий бой часов. — Я бы хотела выбрать свою жизнь и себя, как это сделала Анна, но множество жизненных обстоятельств заставляют раз за разом быть Доротеей, наступая на горло собственным желаниям и уступая место тому что «должно». Это ужасно, и хоть сама в душе я с этим не согласна, но поступать приходится так, как поступила Доротея, и лишь молча завидовать эгоизму Анны. Эшфорд выслушал ее и не отвел взгляда. Он стоял, прислонившись к кафедре, и в полумраке аудитории его лицо казалось вырезанным из старого дерева — резким и неподвижным. Где-то за окном снова завыл ветер, но здесь, внутри, было тихо, и тишина эта была плотной, как вода. — Вы сейчас описали жизнь большинства женщин, о которых мы читаем, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глуше, чем обычно. — И, если уж на то пошло, жизнь большинства людей. Мы все хотим быть Анной, пока не наступает момент, когда цена становится слишком высокой. И тогда мы надеваем костюм Доротеи и делаем вид, что так и было задумано. Он отошел от кафедры и подошел к окну. За стеклом темнело, и огни фонарей отражались в лужах на мостовой. — Вы сказали «завидовать эгоизму Анны». Это важное слово — эгоизм. Анну часто осуждают именно за это. За то, что она посмела поставить себя выше долга и выше других. Но давайте посмотрим правде в глаза: без этого эгоизма не было бы ни одного великого поступка и ни одной великой книги. Вопрос только в том, что мы делаем с этим эгоизмом и куда он нас приводит. Он повернулся к ней, и свет от настольной лампы упал на его лицо так, что стали видны морщины в уголках глаз. — Вы пишете эссе про молчание как форму речи, — сказал он. — То, что вы сейчас сказали, и есть этот текст. Анна молчит о своем страхе, пока не становится поздно. Доротея молчит о своих желаниях, пока они не превращаются в сожаления. И вы молчите — или почти молчите — о том, что на самом деле думаете. Но сейчас вы заговорили. И я хочу, чтобы вы запомнили это ощущение. Он сделал паузу и чуть наклонил голову. — Я не буду говорить вам, что вы должны быть Анной. И не буду говорить, что вы должны быть Доротеей. Потому что вы уже сами знаете ответ: никто не должен быть ни той ни другой. Но вы должны знать, что компромисс, на который вы идете изо дня в день, имеет свойство накапливаться. И однажды он может превратиться в такую тяжесть, которую не выдержит ни один поезд. Он замолчал, и Кейтлин вдруг поняла, что он говорит не о книгах. Или не только о книгах. — А теперь идите, — сказал он и отвернулся к доске. — Допишите эссе. И не пытайтесь мне угодить. Просто скажите то, что думаете. Даже если это будет неудобно. Кейтлин вышла из аудитории на ватных ногах. В коридоре было темно, и она на ощупь нашла путь к выходу. В лицо ударил холодный ветер, и она вдохнула его полной грудью, чувствуя, как сердце колотится где-то у горла. Она не знала, что теперь делать с тем, что он сказал. И она не знала, что делать с тем, что она сама ему ответила. Ей казалось, что она сняла верхний слой кожи и теперь была обнажена перед всем миром — перед фонарями, перед ветром, перед лужами, в которых отражалось темное небо. Она пошла домой — в общежитие, которое находилось в десяти минутах ходьбы. В комнате ее встретила Фрея, которая сидела на кровати, обложившись бумагами, и что-то яростно перечеркивала красной ручкой. — Ты где была? — спросила Фрея, не поднимая головы. — Я тебе три раза написала. — Ходила думать, — ответила Кейтлин и села на свою кровать. Фрея подняла голову и прищурилась. — У тебя лицо такое, будто ты увидела призрак. Или поцеловалась с кем-то. Или и то и другое. — Ни то ни другое, — Кейтлин стянула пальто и бросила его на стул. — Ну да, ну да, — Фрея хмыкнула и вернулась к своим бумагам. — Кстати, Нортон приходил. Спрашивал, не хочешь ли ты присоединиться к дискуссионной группе по русской литературе. Я сказала, что ты слишком умная для их группы, но он сказал, что это неважно. — Дискуссионная группа? — Ага. Они собираются по средам в пабе «Орел и дитя». Пьют пиво и обсуждают Толстого. Звучит как мой личный ад, но тебе, наверное, понравится. Кейтлин ничего не ответила. Она смотрела в потолок и думала о том, что Эшфорд сказал про компромисс, который накапливается. Она думала о рождественском приеме у отца и о том, что ей придется надеть платье, которое выбрала для нее мачеха, и улыбаться людям, которых она презирала, и говорить то, что от нее ждали, а не то, что она думала. Она думала о том, что каждый такой прием — это маленькое предательство себя, и таких предательств за четыре года накопилось столько, что она уже не помнила, какой была до них. — Фрея, — сказала она, не поворачивая головы. — А? — Ты когда-нибудь делала то, что должна, хотя хотела сделать совсем другое? Фрея отложила ручку и задумалась. — Постоянно, — сказала она. — Я хотела учиться в Лондоне, но родители настояли на Оксфорде, потому что это «престижнее». Я хотела изучать историю искусств, но они сказали, что это не прокормит. Я хотела... — она замолчала и усмехнулась. — Неважно. Но да, я знаю, о чем ты. — И как ты с этим справляешься? — Никак, — Фрея пожала плечами. — Просто живу дальше. Иногда злюсь. Иногда плачу в душе, чтобы никто не слышал. Иногда представляю, что однажды сделаю что-то такое, чего никто от меня не ждет, и тогда все удивятся. — И что это будет? — Если бы я знала, — Фрея вздохнула, — я бы уже это сделала. Она снова взяла ручку и склонилась над бумагами, а Кейтлин открыла ноутбук. На экране все еще висело недописанное эссе, и она перечитала последний абзац. «Общество дает женщине только два варианта, и оба они ведут к гибели». Она стерла это предложение и написала новое. «Общество дает женщине только два варианта, но настоящая трагедия не в этом. Настоящая трагедия в том, что она сама начинает верить, будто третьего не существует. И тогда она перестает искать». Она остановилась. Пальцы зависли над клавиатурой. — Фрея, — снова позвала она. — М? — Ты можешь прочитать то, что я написала? Мне нужно знать, не звучит ли это как полный бред. Фрея встала, подошла к ней и заглянула в экран. Она читала долго — дольше, чем требовалось для двух абзацев. Потом она выпрямилась и посмотрела на Кейтлин так, будто видела ее впервые. — Это не бред, — сказала она тихо. — Это лучшее, что я читала из студенческих работ. И если Эшфорд не поставит тебе высший балл, я лично пойду к нему и устрою скандал. — Он не ставит баллы. Он пишет отзывы. — Тогда я пойду и заставлю его написать тебе самый длинный отзыв в его жизни. Кейтлин улыбнулась — впервые за вечер, и улыбка эта была слабой и неуверенной, но настоящей. За окном зашумел дождь. Капли застучали по стеклу, и Кейтлин слушала этот звук и чувствовала, как что-то внутри нее медленно и осторожно расправляется, будто цветок, который слишком долго пробыл в темноте и теперь не знал, как реагировать на свет. Она дописала эссе к полуночи. Отправила его Эшфорду и легла спать с чувством, что сегодня она сделала что-то более важное, чем просто учебное задание. На следующий день в коридоре она столкнулась с Джулианом Нортоном, который стоял у доски объявлений и читал расписание. — Розвуд, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты слышала про семинар по постколониальной литературе? Его будет вести профессор из Кембриджа. Говорят, он ищет студентов для совместного исследования. — Нет, не слышала. — Я подал заявку, — он повернулся к ней. — И указал тебя как потенциального соавтора. Надеюсь, ты не против. Кейтлин моргнула. — Ты подал заявку от моего имени, не спросив меня? — Я подал заявку и указал тебя как соавтора, — повторил он с той же невозмутимостью. — Это разные вещи. И я сделал это, потому что ты единственная на курсе, кто умеет думать. Кроме меня, разумеется. — Твое самомнение поражает, Нортон. — Это не самомнение, — он поправил очки. — Это констатация факта. Так ты согласна? Кейтлин хотела отказаться. У нее было достаточно дел: эссе, курсовые, подготовка к рождественскому приему, который она ненавидела. Но что-то остановило ее. Может быть, воспоминание о вчерашнем разговоре с Эшфордом. Может быть, слова Фреи о том, что однажды нужно сделать то, чего никто не ждет. — Хорошо, — сказала она. — Но если это окажется пустой тратой времени, ты будешь должен мне кофе в течение месяца. — Идет, — Нортон улыбнулся уголком рта. — Но это не окажется пустой тратой времени. Я никогда не трачу время зря. Он ушел, оставив Кейтлин стоять у доски объявлений с ощущением, что ее жизнь становится сложнее с каждым днем. А потом пришел ответ от Эшфорда. Он появился в ее почтовом ящике утром в понедельник — короткое письмо, которое она открыла с замиранием сердца. «Мисс Розвуд, Ваше эссе — лучшая работа, которую я получил за этот семестр. Но дело не в этом. Дело в том, что вы почти подошли к тому третьему, о котором говорили на лекции. Вы остановились в шаге от него и не сделали этот шаг. Я хочу понять, почему. Если у вас есть время, зайдите в мой кабинет в среду после занятий. Я хотел бы обсудить это лично. Д. Эшфорд». Кейтлин перечитала письмо трижды. Сердце стучало так громко, что она боялась, что его услышит Фрея, которая сидела за соседним столом и листала конспект. — Что там? — спросила Фрея, заметив выражение ее лица. — Эшфорд зовет меня в свой кабинет, — ответила Кейтлин и сама не поверила, как это прозвучало. Фрея медленно отложила конспект и уставилась на нее. — Он зовет тебя в кабинет. Лично. Для разговора. — Да. — Кейтлин, — Фрея подалась вперед и заговорила театральным шепотом. — Я знаю, что ты умная. Но этот человек — профессор, который не зовет никого к себе в кабинет. Я слышала, что он даже на консультации записывает через секретаря. И он позвал тебя. Тебя. — Это просто разговор об эссе. — Да, конечно, — Фрея скептически хмыкнула. — Просто разговор об эссе. В его кабинете. Наедине. — Прекрати, — Кейтлин захлопнула ноутбук. — Ты делаешь из этого то, чем это не является. — А чем это является? Кейтлин не ответила, потому что сама не знала. *** Среда наступила быстрее, чем Кейтлин ожидала. Весь вторник она провела в состоянии, которое Фрея назвала «тихой паникой», хотя сама Кейтлин предпочитала думать, что это просто сосредоточенность. Она перечитала свое эссе четыре раза и каждый раз находила в нем новые недостатки: то аргумент казался недотянутым, то переход между абзацами звучал неуклюже, то фраза, которая ночью казалась гениальной, при дневном свете выглядела претенциозной и пустой. К трем часам среды она стояла перед дверью кабинета Эшфорда в восточном крыле колледжа, и ее ладони были влажными, несмотря на холод, который пробирался сквозь каменные стены. Она постучала, и дверь открылась почти сразу, будто он ждал с той стороны. — Мисс Розвуд, — Эшфорд посторонился, пропуская ее внутрь. — Заходите. Его кабинет оказался именно таким, каким она его представляла, и в то же время совершенно другим. Узкая комната с высоким потолком, вдоль стен — книжные стеллажи, забитые так плотно, что некоторые тома лежали горизонтально поверх вертикальных рядов. Окно выходило во внутренний двор, и сквозь него лился серый октябрьский свет. Письменный стол был завален бумагами, раскрытыми книгами и чашкой с остывшим чаем. Пахло старыми страницами и тем же запахом, который она уловила на первой лекции: сандал и что-то похожее на теплое дерево. Эшфорд указал ей на стул напротив стола, а сам сел в кресло, которое скрипнуло под его весом. Он не надел пиджак и остался в рубашке с закатанными до локтей рукавами, и Кейтлин заметила, что на его левом запястье темнеет тонкий шрам — старый и почти незаметный. — Я прочитал ваше эссе дважды, — сказал он без предисловий. — Первый раз — как преподаватель. Второй — как читатель. — И какая разница? — спросила Кейтлин, стараясь, чтобы ее голос звучал спокойно. — Преподаватель ищет ошибки. Читатель ищет правду, — он взял со стола распечатку ее работы, и Кейтлин увидела, что поля были исписаны заметками от руки — аккуратным и мелким почерком. — Ваше эссе не содержит ошибок в том смысле, в каком их обычно ищут. Аргументация последовательна, примеры точны, стиль... — он сделал паузу и посмотрел на нее поверх листа, — стиль местами слишком хорош для студенческой работы, и это единственное, что меня настораживает. — Почему настораживает? — Потому что хороший стиль часто бывает формой защиты. Вы прячетесь за красивыми фразами, мисс Розвуд. Вы строите изящные конструкции, но, когда дело доходит до того, чтобы сказать что-то по-настоящему личное, вы отступаете в тень и позволяете тексту говорить за вас. Он положил распечатку на стол и откинулся на спинку кресла. — Я задам вам тот же вопрос, который задал в прошлый раз, но теперь в контексте вашего эссе. Вы пишете, что общество заставляет женщину выбирать между страстью и долгом, и что настоящая трагедия — в добровольном отказе от поиска третьего пути. Это сильная мысль. Но вы не говорите, в чем этот третий путь состоит. Вы подходите к краю и останавливаетесь. Почему? Кейтлин смотрела на свои руки, сложенные на коленях. Она знала ответ. Она знала его с той минуты, как отправила эссе, и пыталась не думать о нем, но теперь он стоял перед ней, как обвинение. — Потому что я не знаю, — сказала она тихо. — Я могу написать про Анну и Доротею. Я могу анализировать и сравнивать. Но когда я пытаюсь представить, как этот третий путь выглядит для меня... — она запнулась и подняла глаза на Эшфорда. — Я не вижу его. Он молчал, и в этом молчании было больше понимания, чем в любых словах. — Это честный ответ, — сказал он наконец. — И редкий. Большинство студентов на вашем месте начали бы придумывать красивые теории, чтобы скрыть тот факт, что они не знают. Вы этого не сделали. Уже за одно это я готов поставить вам высший балл, если бы я вообще ставил баллы. — Вы не ставите. — Я не ставлю, — согласился он. — Но я пишу рекомендации. И я хочу, чтобы вы знали: если вам когда-нибудь понадобится рекомендация для магистратуры или для публикации, я ее напишу. Кейтлин почувствовала, как к щекам приливает тепло. Она не ожидала этого. Она вообще не знала, чего ожидать от этого разговора, но точно не этого. — Спасибо, — сказала она. — Не благодарите пока, — Эшфорд взял со стола ручку и повертел ее в пальцах. — Потому что теперь я скажу то, что вам, вероятно, не понравится. — Я слушаю. — Вы пишете, что общество душит женщину. Что оно лишает ее выбора. Что оно заставляет ее быть функцией, а не человеком. Это все правда. Но, мисс Розвуд, — он положил ручку и подался вперед, опираясь локтями на стол, — вы не пишете о том, что это общество состоит из людей. Из конкретных мужчин и женщин, которые делают конкретный выбор каждый день. Вы осуждаете систему, но вы ни разу не назвали тех, кто ее поддерживает. Вы ни разу не обвинили никого лично. — Потому что я не хочу никого обвинять, — ответила Кейтлин, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения. — Это бессмысленно. — Бессмысленно? — он приподнял бровь. — Или страшно? Она сжала зубы. Он попал в точку, и она ненавидела его за это. — Допустим, страшно, — сказала она. — Что дальше? — Дальше — самое важное, — Эшфорд встал и подошел к окну. Его силуэт четко вырисовывался на фоне серого неба, и Кейтлин подумала, что он похож на персонажа из романа, который она еще не прочитала. — Литература не может изменить мир. Она не может свергнуть правительства и не может отменить законы. Но она может дать человеку язык, чтобы назвать вещи своими именами. И когда вы находите слова для того, что с вами происходит, вы перестаете быть жертвой. Вы становитесь свидетелем. А свидетель — это уже сила. Он повернулся к ней. — Вы умны. Вы талантливы. У вас есть доступ к лучшим книгам, которые когда-либо были написаны. И при этом вы боитесь назвать вещи своими именами в собственном эссе. Это не критика, мисс Розвуд. Это диагноз. Кейтлин молчала. Она чувствовала, как внутри борются два желания: встать и уйти, хлопнув дверью, или остаться и сказать ему то, что она на самом деле думает. Она выбрала второе. — Вы говорите так, будто это просто, — сказала она, и голос ее прозвучал резче, чем она хотела. — Будто достаточно просто найти слова и все изменится. Но слова не меняют ничего. Мой отец издает книги, и знаете что? Он не читает ни одной из них. Он считает, что литература — это товар, а писатели — это поставщики контента. И он богат, и он успешен, и он абсолютно счастлив. А моя мать читала запоем, и что? Она сбежала и бросила меня. Где здесь сила слов? Эшфорд выслушал ее не перебивая. Когда она закончила, он медленно кивнул. — Вот оно, — сказал он тихо. — Вот то, о чем вы не написали в эссе. Кейтлин осеклась. Она не планировала говорить о родителях. Слова вырвались сами, и теперь она чувствовала себя так, будто сняла не только верхний слой кожи, но и следующий. — Я не хотела... — начала она, но он остановил ее жестом. — Не извиняйтесь. Вы пришли сюда не для того, чтобы быть удобной. Вы пришли, чтобы я сказал вам правду. И вот она: вы боитесь, что слова ничего не меняют, потому что на ваших глазах они не изменили ничего для двух самых важных людей в вашей жизни. Ваш отец их игнорирует. Ваша мать в них утонула. И вы, оказавшись между ними, выбрали третий путь: вы стали использовать слова как щит. Красивые фразы, изящные конструкции — все для того, чтобы никто не догадался, что внутри вы не верите ни единому написанному слову. Он замолчал, и в кабинете стало так тихо, что Кейтлин слышала, как на первом этаже хлопнула дверь и чьи-то шаги простучали по коридору. — Это неправда, — сказала она, но голос ее дрогнул. — Правда, — ответил он. — И вы знаете, что правда. Она подняла на него глаза и увидела, что он смотрит на нее без осуждения и без жалости. Он смотрел на нее так, как смотрят на равного. И это было страшнее всего. — Зачем вы это делаете? — спросила она. — Зачем вы говорите мне все это? — Потому что я был на вашем месте, — сказал он просто. — Двадцать лет назад. Я тоже писал красивые эссе и прятался за чужими мыслями. А потом один профессор сказал мне то, что я только что сказал вам. И это сломало меня, а потом собрало заново. Без него я бы не стал тем, кем стал. — И кем вы стали? Он помолчал. — Человеком, который верит в слова. Не во все, но в некоторые. В те, которые написаны кровью, а не чернилами. Кейтлин опустила глаза. Она чувствовала себя разбитой и странно легкой одновременно, будто кто-то вынул из нее камень, который она носила в груди так долго, что забыла о его существовании. — Я хочу, чтобы вы переписали эссе, — сказал Эшфорд и вернулся за стол. — Не потому, что оно плохое. А потому, что вы можете лучше. И вы знаете, о чем я говорю. — Переписала, — Кейтлин подняла на него глаза. — Вы хотите, чтобы я написала о родителях? — Я хочу, чтобы вы написали правду. О чем угодно. Хоть о погоде. Но правду. Он взял распечатку ее эссе и протянул ей. — Здесь на полях мои заметки. Можете их игнорировать или использовать. Это ваша работа, не моя. Я даю вам неделю. Кейтлин взяла листы и встала. У двери она обернулась. — Профессор Эшфорд? — Да? — Вы сказали, что были на моем месте двадцать лет назад. А теперь вы нашли свой третий путь? Он посмотрел на нее долгим взглядом, и в его светлых глазах мелькнула тень, которую она не смогла расшифровать. — Я все еще ищу, мисс Розвуд. Идите. Она вышла из кабинета и закрыла за собой дверь. В коридоре было пусто, и она прислонилась спиной к холодной каменной стене, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она держала в руках свое эссе с его пометками и думала о том, что за последние полчаса этот человек узнал о ней больше, чем кто-либо за последние четыре года. Она не знала, что теперь с этим делать, но одно она знала точно: она придет к нему снова. Не потому, что он был ее профессором, и не потому, что он писал рекомендации, а потому, что он был единственным человеком в Оксфорде, который не боялся говорить ей правду. В коридоре появилась Фрея, которая несла под мышкой стопку книг и выглядела так, будто пробежала через весь колледж. — Ну что? — запыхавшись, спросила она. — Он тебя съел? — Почти, — ответила Кейтлин. — Но я, кажется, выжила. — Это хорошие новости, — Фрея перевела дух. — Потому что у меня есть другие. Помнишь семинар по постколониальной литературе, на который тебя записал Нортон? — Да? — Тебя взяли. И Нортона, кстати, тоже. Вас обоих. Кейтлин моргнула. — Откуда ты знаешь? — Потому что я видела списки. Их вывесили десять минут назад в главном холле, — Фрея улыбнулась широкой улыбкой, но в ее глазах мелькнуло что-то еще. — А еще я видела, что Нортон уже стоит у этих списков и ждет тебя. Так что, если хочешь сбежать, сейчас самое время. — Я не собираюсь сбегать, — сказала Кейтлин и пошла к выходу. Нортон действительно стоял у доски объявлений, скрестив руки на груди и глядя на список так, будто он был произведением искусства. Когда Кейтлин подошла, он повернулся к ней с выражением человека, который только что выиграл пари. — Ну что, Розвуд, — сказал он. — Похоже, мы теперь официально коллеги по несчастью. Поздравляю. — Спасибо, — ответила она. — Хотя я не помню, чтобы я соглашалась. — Ты согласилась. В понедельник. Я запомнил. — Ты невыносим, Нортон. — Я знаю, — он улыбнулся. — Именно поэтому со мной интересно работать. В отличие от большинства людей на этом курсе, которые только и умеют, что кивать и записывать. Он протянул ей распечатку с программой семинара. — Первое собрание в пятницу. Тема: «Образ другого в постколониальном романе». Я уже прочитал две книги из списка. Сколько прочитала ты? — Ни одной, — честно ответила Кейтлин. — У меня было эссе. — Эссе для Эшфорда? — Нортон чуть заметно нахмурился. — Я слышал, он зовет студентов к себе в кабинет только в двух случаях: если работа гениальна или если она ужасна. Какой случай твой? Кейтлин вспомнила разговор, который только что состоялся, и почувствовала, как внутри все сжимается. — Ни то ни другое, — сказала она. — Где-то посередине. Нортон посмотрел на нее долгим взглядом и, кажется, хотел сказать что-то еще, но передумал. — Ладно, — сказал он. — Увидимся в пятницу. И прочитай хотя бы одну книгу из списка, иначе я буду выглядеть как единственный умный человек в комнате, а это скучно. Он ушел, а Кейтлин осталась стоять у доски объявлений с распечаткой в одной руке и эссе с пометками Эшфорда в другой. Она чувствовала себя так, будто оказалась в центре какого-то вихря, который закручивался все быстрее и быстрее, и она не знала, куда он ее вынесет. *** Прошла неделя. Кейтлин переписала эссе за три дня и еще четыре дня не решалась его отправить. Она перечитывала текст и видела в нем себя — настоящую, без фильтров и красивых конструкций. Это пугало. Но она нажала кнопку «Отправить» в воскресенье вечером, а в понедельник утром получила ответ — короткий, как и все, что писал Эшфорд. «Мисс Розвуд, теперь это правда. Спасибо. Д.Э.» Она прочитала эти три слова раз двадцать, прежде чем захлопнуть ноутбук. Фрея заметила ее состояние и тут же принялась допрашивать, но Кейтлин отмахнулась и сказала, что просто не выспалась. Теперь была пятница, и они сидели в пабе «Орел и дитя» — в том самом, где когда-то Толкин и Льюис читали друг другу главы из своих рукописей. Кейтлин думала об этом, глядя на темные деревянные балки под потолком и на табличку с именами писателей, которая висела у входа. Ей всегда казалось, что в этом месте должно пахнуть историей, а пахло пивом и жареным луком. — И о чем вы там спорили? — спросила Фрея, которая сидела рядом с Кейтлин и пила сидр, пока Нортон за соседним столиком разливал остальным участникам дискуссионной группы какую-то мутную жидкость из кувшина. — О «Других голосах, других комнатах» Капоте, — ответил Нортон, не оборачиваясь. — Точнее, о том, можно ли считать южную готику предшественницей постколониальной литературы. — И к какому выводу вы пришли? — Ни к какому, — Нортон наконец повернулся и сел напротив Кейтлин. — Потому что Розвуд сказала, что это ложная аналогия, а я сказал, что она просто не хочет признавать мое интеллектуальное превосходство. — Я сказала, что это ложная аналогия, потому что южная готика выросла из травмы поражения, а постколониальная литература — из травмы порабощения, — уточнила Кейтлин. — Это разные вещи. У них разная природа. — Травма есть травма, — Нортон отпил из своего стакана. — Неважно, кто тебя ударил. Важно, что ты чувствуешь после удара. — Это очень примитивное понимание травмы, — заметила девушка с короткой стрижкой, которую звали Лора и которая изучала антропологию. — Контекст имеет значение. Если тебя ударил случайный прохожий, это одно. Если тебя ударил отец — совсем другое. — При чем здесь отец? — нахмурился Нортон. — При том, что отношения меняют смысл боли, — Лора пожала плечами. — Ты же умный, Джулиан. Должен понимать. Разговор покатился дальше, и Кейтлин на время выключилась из него, погрузившись в свои мысли. Она смотрела на огонь в камине и думала о том, что Лора сказала про отца. Отношения меняют смысл боли. Ее отец никогда ее не бил. Он вообще редко к ней прикасался. Но он делал кое-что другое: он смотрел на нее как на инвестицию, как на актив, который должен принести прибыль в будущем. И эта боль не была похожа на удар. Она была похожа на медленное удушение. — Розвуд, — голос Нортона вырвал ее из раздумий. — Ты вообще слушаешь? — Нет, — честно ответила она. — О чем вы? — О том, что нам нужно выбрать тему для совместного доклада на семинаре. Профессор из Кембриджа прислал список. Я предлагаю взять «Широкое Саргассово море» Джин Рис. Это и постколониальная литература, и переосмысление классики. Идеально для нас. — Почему для нас? — Потому что ты любишь копаться в женских образах, а я люблю исторический контекст, — Нортон посмотрел на нее поверх очков. — Разделение труда. Ты берешь Берту, я беру Рочестера. — Берту Антуанетту, — поправила Кейтлин. — Не Берту. Ее настоящее имя Антуанетта. Бертой ее назвал Рочестер, и это был первый акт насилия над ее идентичностью. Нортон замолчал и уставился на нее. — Ты читала эту книгу? — Да. Дважды. — Когда? — На втором курсе. Для себя. Он медленно снял очки и протер их краем рубашки. Жест, который Кейтлин уже научилась распознавать как признак того, что он обдумывает новую информацию. — Ладно, — сказал он наконец. — Значит, ты уже все знаешь. Тогда почему ты сидишь здесь и молчишь, вместо того чтобы сказать, что ты думаешь о теме? — Потому что ты не спрашивал. Фрея засмеялась в кулак, а Лора одобрительно хмыкнула. Нортон переводил взгляд с одной на другую и качал головой. — Вы, женщины, невыносимы, — сказал он, но в его голосе не было злобы. — Ладно, Розвуд. Я спрашиваю. Что ты думаешь о теме? Кейтлин поставила стакан на стол и задумалась. — Я думаю, что «Широкое Саргассово море» — это идеальный текст для постколониального анализа, но не потому, что он переосмысляет «Джейн Эйр». А потому, что он показывает, как колониальная система разрушает не только колонизированных, но и колонизаторов. Рочестер — не злодей. Он продукт системы, и эта система уничтожает его так же, как уничтожает Антуанетту. — Интересно, — Нортон подался вперед. — Продолжай. — Он приезжает на Ямайку с готовым набором представлений о том, что такое «правильно» и «цивилизованно». Он женится на Антуанетте, потому что она — выгодная партия, а не потому что он ее любит. Но когда он сталкивается с реальностью Карибского моря — с его жарой, его магией, его инаковостью, — он теряется. Он не может это классифицировать, не может контролировать, не может понять. И тогда он начинает разрушать. Сначала ее. Потом себя. — Он запирает ее на чердаке, — тихо сказала Фрея. — Да. Но она к тому моменту уже сходит с ума. И вопрос в том, кто ее свел с ума: Рочестер, который отнял у нее имя, или империя, которая отняла у нее родину? Или она сама, потому что поверила, что может стать англичанкой, хотя ее душа принадлежала совсем другому миру? За столом повисла тишина. Нортон смотрел на Кейтлин так, будто увидел ее впервые. — Ты должна была это сказать на семинаре, — произнес он. — Не здесь. Там. — Я скажу. Когда придет время. — Время придет в следующую пятницу, — он достал телефон и что-то отметил в календаре. — Я зарезервирую нам комнату в библиотеке на вторник и четверг. Будем готовить доклад. — Ты мог бы сначала спросить, удобно ли мне. — Тебе удобно, — он даже не поднял головы. — Ты сама сказала, что любишь этот текст. Кейтлин хотела возразить, но поняла, что он прав. И это раздражало ее больше, чем если бы он ошибался. Вечер катился к концу. Участники дискуссионной группы расходились, и в пабе становилось тише. Фрея допила сидр и зевнула. — Я пойду, — сказала она. — У меня завтра встреча с научным руководителем, а я еще не доделала презентацию. — Я с тобой, — Кейтлин встала и потянулась за пальто. — Розвуд, — окликнул ее Нортон. — Во вторник в шесть. Не опаздывай. — Я никогда не опаздываю. — Значит, не начинай. Она закатила глаза и вышла вслед за Фреей на улицу. Вечер был холодным и ясным, и звезды над Оксфордом висели низко и ярко, как это бывает только осенью. Они шли по Брод-стрит, и Фрея молчала, что было на нее не похоже. — Что случилось? — спросила Кейтлин. — Ничего, — Фрея пожала плечами. — Просто думаю. — О чем? — О том, как ты говорила про Антуанетту. Про то, что она поверила, будто может стать кем-то другим, а ее душа принадлежала другому миру. Это же... — она запнулась. — Это же про всех нас, да? — В каком смысле? — В том смысле, что мы все пытаемся стать кем-то. Получить диплом, найти работу, оправдать ожидания. А потом просыпаемся однажды и понимаем, что живем не свою жизнь. Кейтлин остановилась. Фрея сделала еще пару шагов и тоже остановилась, обернувшись. — Ты сейчас про себя? — спросила Кейтлин. — Про всех, — Фрея улыбнулась, но улыбка была невеселой. — Ладно, про себя тоже. Я же говорила, что хотела изучать историю искусств? Так вот, я до сих пор иногда рисую. По ночам, когда никто не видит. У меня целая папка под кроватью. И никто об этом не знает, кроме тебя. — Почему ты никому не показываешь? — Потому что это не «серьезно». Потому что мои родители платят за мое обучение и ждут, что я стану юристом или экономистом. А рисование — это так, баловство. — Это не баловство, — Кейтлин покачала головой. — Если ты это делаешь по ночам, значит, это важно. — Важно, — согласилась Фрея. — Но недостаточно важно, чтобы рискнуть. Они пошли дальше. Кейтлин думала о том, что Фрея только что сказала. «Недостаточно важно, чтобы рискнуть». Она вспомнила свой разговор с Эшфордом и его слова о третьем пути. И о компромиссе, который накапливается. — Знаешь что, — сказала она. — Покажи мне свои рисунки. — Что? — Покажи. Я хочу их увидеть. Фрея долго смотрела на нее, и в ее глазах отражался свет уличных фонарей. — Ладно, — сказала она наконец. — Но если ты будешь смеяться, я тебя ударю. — Не буду. Они дошли до общежития и поднялись в комнату. Фрея достала из-под кровати картонную папку, перевязанную тесемкой, и протянула Кейтлин с таким выражением лица, будто отдавала ей ключи от собственной души. Кейтлин открыла папку. Внутри лежали акварельные рисунки — пейзажи, портреты, наброски. Они были неидеальны: где-то линия дрожала, где-то цвет был слишком густым, а где-то, наоборот, прозрачным. Но в них было то, чего Кейтлин не ожидала увидеть: жизнь. Настоящая, дышащая жизнь. — Фрея, — сказала она тихо. — Это прекрасно. — Правда? — Правда. Фрея села на кровать и посмотрела на свои руки, испачканные чернилами от ручки, которой она весь вечер делала заметки. — Мне никто никогда этого не говорил, — сказала она. — Кроме мамы, но мамы не считаются. — Мамы считаются, — возразила Кейтлин. — Но иногда им не верят. Она перевернула еще один лист и увидела портрет. Это был мужской профиль — резкий, с острым подбородком и тенью под скулами. Она узнала его сразу. — Это Эшфорд? — спросила она, и голос ее прозвучал ровно, хотя внутри что-то дрогнуло. — Ага, — Фрея смущенно почесала нос. — Я нарисовала его после первой лекции. Он просто... у него интересное лицо. Его хочется рисовать. Ты не находишь? — Нахожу, — ответила Кейтлин и закрыла папку, стараясь не думать о том, что она только что почувствовала. Она не знала, что это было. Ревность? Беспокойство? Или просто странное ощущение, что кто-то другой заметил то же, что заметила она, и это делало ее наблюдение менее личным и менее значимым. — Спокойной ночи, — сказала она, возвращая папку. — Спокойной ночи, — ответила Фрея и спрятала папку обратно под кровать. Кейтлин легла и долго смотрела в потолок. Она думала о портрете Эшфорда, о том, как точно Фрея поймала линию его подбородка и тень под скулами. Она думала о том, что Фрея рисовала его после первой лекции, когда Кейтлин еще даже не знала его имени. И она думала о том, что это ничего не значит, но почему-то не могла в это поверить. На следующее утро она проснулась с решением, которое зрело в ней всю ночь. Она пойдет на рождественский прием к отцу. Но в этот раз она не будет молчать. Она не будет улыбаться людям, которых презирает, и не будет делать вид, что ее устраивает роль, которую ей отвели. Она скажет то, что думает. Даже если это разрушит все. И это решение, как ни странно, наполнило ее такой легкостью, какой она не чувствовала уже много лет. *** Вторник начался с дождя. Кейтлин проснулась от стука капель по стеклу и долго лежала, глядя в серый прямоугольник окна. В комнате было холодно — отопление в старом здании общежития работало по расписанию, которое, кажется, составляли еще в викторианскую эпоху. Фрея уже ушла на свою утреннюю лекцию, и ее кровать была аккуратно заправлена, а на подушке лежала записка: «Кофе в термосе. Не вздумай проспать. Сегодня Кембридж». Кейтлин села и потянулась за термосом. Кофе был еще горячим и крепким — таким, какой она любила. Она сделала глоток и почувствовала, как по телу разливается тепло. Фрея, при всех ее недостатках, знала, как о ней заботиться. В шесть вечера она стояла у дверей библиотеки с ноутбуком под мышкой и ждала Нортона. Он опоздал на семь минут и появился из-за угла с двумя стаканчиками кофе и папкой, из которой торчали листы с пометками. — Ты опоздал, — сказала Кейтлин, забирая у него стаканчик. — Я никогда не опаздываю, — ответил он. — Я задерживаюсь ровно настолько, чтобы ты успела соскучиться по моему обществу. — Я не скучала. — Значит, ты просто еще не поняла, что скучала, — он открыл дверь и пропустил ее вперед. — После вас, мисс Розвуд. Они заняли стол в дальнем углу читального зала, где разрешалось разговаривать шепотом. Нортон разложил свои бумаги и сразу перешел к делу. У него была манера работать, которая одновременно раздражала Кейтлин и вызывала уважение: он не тратил время на пустые разговоры и сразу погружался в суть. — Я нашел статью о роли вуду в «Широком Саргассовом море», — сказал он, пододвигая к ней распечатку. — Автор утверждает, что магия в романе — это не просто экзотический антураж, а форма сопротивления колониальной власти. — Это очевидно, — Кейтлин пробежала глазами по тексту. — Кристофина использует обереги не потому, что она суеверна. Она пытается защитить Антуанетту от мира, который хочет ее уничтожить. — Да, но автор идет дальше, — Нортон перевернул страницу и указал на абзац в середине. — Он говорит, что вуду в романе противопоставлено христианству как системе контроля. Рочестер называет местные верования «дьявольщиной» не потому, что он религиозен, а потому, что они не вписываются в его картину мира. Они угрожают его власти. Кейтлин задумалась. Она вспомнила сцену, которую перечитывала много раз: Рочестер после первой брачной ночи стоит у окна и смотрит на тропический лес, который кажется ему враждебным и живым. Он не боится леса. Он боится того, что не может его контролировать. — Если мы возьмем эту линию, — медленно произнесла она, — то нам нужно связать ее с концепцией «другого» у Саида. — Я знал, что ты это скажешь, — Нортон довольно улыбнулся и достал еще одну распечатку. — Я уже подготовил выдержки из «Ориентализма». Вот, смотри. Саид пишет, что Запад создает образ Востока как чего-то экзотического, иррационального и опасного. Это точно соответствует тому, как Рочестер воспринимает Ямайку. — И Антуанетту, — добавила Кейтлин. — Он не видит в ней человека. Он видит в ней воплощение всего, что его пугает: жаркого климата, чужой культуры, женской сексуальности, которую он не может контролировать. Нортон откинулся на спинку стула и посмотрел на нее долгим взглядом. — Знаешь, Розвуд, иногда мне кажется, что ты понимаешь эту книгу лучше, чем сама Джин Рис. — Не говори глупостей. — Я не говорю глупостей. Я делаю комплименты. Это разные вещи. Кейтлин опустила глаза к распечатке, чтобы он не заметил, как она смутилась. Она не привыкла к комплиментам, особенно от людей, которые, как Нортон, редко их раздавали. Они проработали до закрытия библиотеки. Когда библиотекарь объявил, что зал закрывается через пятнадцать минут, Нортон захлопнул ноутбук и потянулся. — На сегодня хватит, — сказал он. — Мы сделали больше, чем я планировал. Если так пойдет дальше, к пятнице у нас будет готовый доклад. — У нас еще куча неразобранных моментов, — возразила Кейтлин. — У нас есть среда и четверг. И, если понадобится, пятница с утра. Не паникуй. — Я не паникую. Я планирую. — Это одно и то же, когда ты тревожный перфекционист. — Я не тревожный перфекционист. — Кейтлин, — он впервые назвал ее по имени, и она вздрогнула. — Ты переписываешь эссе, даже когда они уже хороши. Ты спишь по четыре часа, потому что перечитываешь источники. Ты пришла на пятнадцать минут раньше и ждала меня под дождем. Ты — тревожный перфекционист. Просто прими это. Она хотела возразить, но поняла, что возражать нечему. Вместо этого она молча сложила ноутбук в сумку и встала. — До завтра, Нортон. — До завтра, Розвуд, — он улыбнулся, и в его глазах мелькнуло что-то теплое. — И постарайся поспать хотя бы шесть часов. Для разнообразия. Она вышла из библиотеки и остановилась на крыльце. Дождь прекратился, и воздух был свежим и холодным. Она вдохнула полной грудью и подумала о том, что Нортон заметил то, чего не замечал никто, кроме, может быть, Фреи. И это было странно. И немного страшно. Среда прошла в лекциях и подготовке к семинару. В четверг Кейтлин столкнулась с Эшфордом в коридоре. Он шел с папкой под мышкой и, увидев ее, остановился. — Мисс Розвуд, — он кивнул. — Как продвигается работа над докладом для кембриджского семинара? — Вы знаете о семинаре? — Я знаю обо всем, что происходит на моей кафедре, — он чуть заметно усмехнулся. — Кроме того, профессор Хартфорд — мой старый знакомый. Он упомянул, что взял двух студентов из Оксфорда, и я сразу понял, о ком речь. — Надеюсь, он сказал что-то хорошее. — Он сказал, что вы с Нортоном — самая многообещающая пара из всех, кто подал заявки, — Эшфорд сделал паузу, и слово «пара» повисло в воздухе дольше, чем следовало. — Я ответил, что он не ошибся. — Спасибо, — сказала Кейтлин, чувствуя, как внутри разливается тепло от его слов и одновременно — странное напряжение от того, как он их произнес. — Не благодарите. Просто не подведите. И еще, — он сделал шаг ближе и понизил голос, — помните, о чем мы говорили в моем кабинете. О третьем пути. О правде. Не позволяйте академическому формату заглушить то, что вы на самом деле думаете. — Я помню. — Хорошо, — он кивнул и пошел дальше по коридору, а Кейтлин осталась стоять, чувствуя, как сердце колотится быстрее обычного. В пятницу утром они с Нортоном стояли перед аудиторией в Кембридже. Это был старый зал с высокими окнами и портретами бывших профессоров на стенах, и Кейтлин казалось, что все они смотрят на нее с неодобрением. Она поправила воротник блузки и вдохнула поглубже. — Волнуешься? — спросил Нортон. — Нет. — Врешь. — Да. Он улыбнулся и неожиданно взял ее за руку — коротким и легким движением, которое длилось не больше секунды. — Все будет хорошо. Мы готовы. Кейтлин посмотрела на него и впервые за все время их знакомства подумала, что он не просто самоуверенный зануда. Он был человеком, который умел поддержать, когда это было нужно. И это открытие сбило ее с толку. Доклад прошел лучше, чем она ожидала. Нортон говорил о колониальном контексте и о том, как имперская идеология формирует психологию Рочестера. Кейтлин — об Антуанетте, о ее утраченной идентичности и о том, как отказ от собственного имени становится первым шагом к безумию. Когда она закончила, в зале повисла тишина, а потом профессор Хартфорд — сухой и седой человек с цепкими глазами — медленно кивнул. — Браво, — сказал он. — Это лучший студенческий доклад, который я слышал за последние пять лет. После семинара к ним подошли несколько студентов из Кембриджа, которые хотели обсудить тему подробнее. Нортон с энтузиазмом включился в разговор, а Кейтлин отошла к окну и смотрела на кембриджский двор, который был так похож на оксфордский и в то же время совершенно другим. К ней подошел профессор Хартфорд. — Мисс Розвуд, — сказал он. — Ваш анализ Антуанетты был весьма проницательным. Я хотел спросить: вы планируете поступать в магистратуру? — Да, — ответила она. — Пока не знаю куда. — Подумайте о Кембридже, — он протянул ей визитку. — У нас сильная программа по постколониальной литературе. И я был бы рад видеть вас среди своих студентов. Кейтлин взяла визитку и поблагодарила. Она смотрела на имя профессора, напечатанное на плотной бумаге, и думала о том, что Эшфорд сказал про рекомендацию. И о том, что Кембридж — это не Оксфорд. Это другой город, другая библиотека, другие люди. И там не будет его. — О чем задумалась? — спросил Нортон, подходя к ней. — О будущем, — ответила она и убрала визитку в карман. — Это опасная тема, — он усмехнулся. — Пойдем, нам нужно успеть на поезд до Оксфорда. Если, конечно, ты не планируешь переехать сюда прямо сейчас. — Не планирую. — Вот и славно. Потому что без тебя в Оксфорде будет скучно. Они вышли из здания и направились к вокзалу. В поезде Кейтлин смотрела в окно на проплывающие мимо поля и перелески, и думала о том, что Нортон сказал: «без тебя будет скучно». И о том, что Эшфорд сказал: «не позволяйте академическому формату заглушить правду». И о том, что где-то между этими двумя фразами лежал ее третий путь — тот самый, который она искала и никак не могла найти. А поезд мчался сквозь осенние сумерки, и впереди был Оксфорд, и новая неделя, и разговор с отцом, которого она боялась и ждала одновременно. *** Поезд прибыл в Оксфорд поздно вечером. Вокзал был почти пуст, и шаги Кейтлин и Нортона гулко отдавались под сводчатым потолком. Она чувствовала странную опустошенность, которая всегда наступала после большого напряжения: доклад, внимание аудитории, похвала профессора Хартфорда, визитка в кармане. Все это складывалось в картину, которую она еще не успела осмыслить. Нортон проводил ее до ворот колледжа. Ночь была холодной и ясной, и луна висела над шпилем часовни, как серебряная монета. Они остановились у входа, и Кейтлин заметила, что он не спешит уходить. — Ты сегодня была хороша, — сказал он, и в его голосе не было привычной иронии. — Нет, не так. Ты была чертовски убедительна. Когда ты говорила про Антуанетту и про то, что отказ от имени — это форма убийства, я видел, как Хартфорд забыл делать заметки. Он просто слушал. — Ты тоже был неплох, — ответила Кейтлин, поправляя ремешок сумки на плече. — Особенно когда связал Рочестера с имперской психологией. Я не думала об этом в таком ключе. — Значит, мы оба были неплохи, — он улыбнулся и на мгновение стал похож на мальчишку, который только что выиграл школьные дебаты. — Знаешь, я ведь никогда не работал в паре. Всегда думал, что это будет раздражать. А оказалось... Он не договорил. Кейтлин ждала, и тишина между ними была наполнена чем-то, чего она не могла назвать. — Оказалось — что? — спросила она. — Оказалось, что с тобой интересно, — сказал он. — Спокойной ночи, Розвуд. — Спокойной ночи, Нортон. Он кивнул и ушел, а она стояла у ворот и смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в тени колледжа Тринити. Ей показалось, что в его словах было что-то большее, чем просто благодарность за совместную работу. Но она отогнала эту мысль как преждевременную. В комнате ее ждала Фрея, которая на этот раз не сидела над конспектами, а стояла у окна и смотрела на ночной двор. — Ты не спишь? — удивилась Кейтлин, снимая пальто. — Ждала тебя, — Фрея обернулась, и Кейтлин увидела, что лицо у нее встревоженное. — Твой отец звонил. Дважды. Сказал, что ты не отвечаешь на его сообщения. Кейтлин достала телефон. Три пропущенных звонка и сообщение: «Кейтлин, перезвони. Это касается рождественского приема. И твоего будущего». — Что ему нужно? — спросила Фрея. — Не знаю, — Кейтлин села на кровать. — Но «твое будущее» в формулировке моего отца обычно означает, что он что-то запланировал, не спросив меня. — Может, позвонишь? — Завтра, — она отложила телефон. — Сегодня я слишком устала. Фрея села рядом с ней. — Как прошел семинар? — Хорошо. Даже очень хорошо. Хартфорд предложил мне поступать в Кембридж. — В Кембридж? — Фрея подскочила. — Кейтлин, это же потрясающе! — Я еще не решила. — Чего тут решать? Кембридж — это Кембридж. Или... — Фрея прищурилась. — Или ты не хочешь уезжать из-за кого-то? — Нет, — ответила Кейтлин слишком быстро. — Просто я не уверена, что хочу заниматься постколониальной литературой. Это важная тема, но... — Но не твоя, — закончила Фрея. — Понимаю. А что твое? Кейтлин легла на кровать и уставилась в потолок. — Я думала, что знаю. А теперь не уверена. Она думала о русской литературе, о Достоевском и Толстом, о долгих ночах в библиотеке, когда она читала «Идиота» и чувствовала, как слова прожигают ее насквозь. Она думала об Эшфорде и о том, как он говорил о стыде и вине так, будто знал их лично. Она думала о том, что ее место — здесь, в этих сырых коридорах, где пахнет старыми книгами и мелом. Но она также думала о том, что «здесь» — это не только Оксфорд. Это еще и он. — Ладно, — сказала Фрея и выключила свет. — Давай спать. Завтра суббота, и мы идем в паб с дискуссионной группой. Нортон сказал, что это обязательно. — Нортон сказал? — Да. Он написал, пока ты была в поезде. Сказал, что вы должны отметить успех. Кейтлин ничего не ответила. Она лежала в темноте и слушала, как Фрея устраивается в своей кровати. В голове крутились обрывки дня: лицо Хартфорда, рука Нортона на ее руке, слова Эшфорда о правде. И голос отца в пропущенных звонках, который обещал разговор о будущем. Субботнее утро началось с дождя, который зарядил с рассвета и, казалось, не собирался прекращаться. Кейтлин позвонила отцу после завтрака и слушала его ровный деловой голос, который рассказывал ей о том, что на рождественский прием приглашены «очень важные люди», и среди них — владелец крупнейшей сети книжных магазинов в Британии, и что Кейтлин должна быть «в форме». — Что значит «в форме»? — спросила она. — Это значит, что ты должна быть готова поддержать разговор о литературе. Это твоя тема, Кейтлин. Ты учишься в Оксфорде. Ты должна уметь подать себя. — Я не товар, папа, — сказала она, и голос ее прозвучал резче, чем она хотела. В трубке повисла пауза. — Я этого не говорил, — ответил он. — Но ты — часть семьи. И у семьи есть обязательства. Ты понимаешь, о чем я. — Понимаю, — сказала она. — Я приеду. Но я не обещаю, что буду говорить то, что тебе понравится. — Кейтлин... — До встречи, папа. Она повесила трубку и почувствовала, как внутри дрожат руки. Она впервые сказала ему что-то подобное, и это было страшно и освобождающе одновременно. Вечером они собрались в пабе «Орел и дитя». Дискуссионная группа заняла большой стол у камина, и Нортон уже разливал эль, когда Кейтлин и Фрея вошли. Лора сидела в углу с книгой Найпола, а рядом с ней устроился Оливер — тихий студент с факультета истории, который редко говорил, но когда говорил, все замолкали и слушали. — Вот они, герои Кембриджа! — провозгласил Нортон, поднимая кружку. — Прошу любить и жаловать: мисс Розвуд и я. — Я не герой Кембриджа, — Кейтлин села за стол. — Я герой Оксфорда, который случайно заехал в Кембридж. — Это еще лучше, — Лора отложила книгу. — Рассказывайте. Как все прошло? Нортон взял слово и принялся в красках описывать семинар: как Хартфорд забыл делать заметки, как студенты из Кембриджа задавали вопросы, как Кейтлин говорила про Антуанетту и все слушали затаив дыхание. Кейтлин сидела и пила эль, и ей было странно слышать о себе в третьем лице, будто речь шла о ком-то другом. — А правда, что Хартфорд предложил тебе магистратуру? — спросил Оливер, глядя на Кейтлин поверх очков. — Правда. — И ты согласилась? — Я еще не решила. — Чего тут решать? — Лора пожала плечами. — Кембридж — это мечта. — У нее здесь другие мечты, — тихо сказала Фрея, и все посмотрели на нее. — Какие? — спросил Нортон, и его голос прозвучал серьезнее, чем обычно. Кейтлин молчала. Она смотрела в свою кружку и думала о том, что не может ответить на этот вопрос. Потому что ответ был слишком сложным, слишком запутанным, слишком личным. — Она еще не разобралась, — сказала Фрея, приходя ей на помощь. — И это нормально. У нас еще целый год. — Целый год — это не так много, — заметил Оливер. — Особенно если ты планируешь поступать. Документы нужно подавать уже весной. — Спасибо, Оливер, — Кейтлин подняла голову. — Я знаю. Разговор перешел на другие темы: Лора рассказывала о своей стажировке в издательстве, Оливер — о новом архивном проекте, Нортон — о том, что его эссе по Бахтину раскритиковали за излишнюю самоуверенность. Фрея смеялась и рисовала что-то на салфетке, и Кейтлин видела, как под ее пальцами проступают знакомые линии: башня колледжа, дерево, чей-то профиль. Она вышла на улицу подышать воздухом. Дождь прекратился, и мостовые блестели в свете фонарей. Она стояла у дверей паба и смотрела на Брод-стрит, которая уходила в темноту, к зданию Бодлиана, к колледжу Святой Хильды, к аудитории 4С. Дверь за ее спиной открылась, и вышел Нортон. Он встал рядом и тоже посмотрел на улицу. — Ты в порядке? — Да, — ответила она. — Просто устала. — Ты всегда так говоришь, — он повернулся к ней. — «Я устала», «все нормально», «не о чем говорить». Ты знаешь, что ты почти никогда не отвечаешь на вопрос прямо? — Знаю, — сказала она. — Это привычка. — От кого? — От жизни. Он помолчал. — Когда я был маленьким, — сказал он медленно, — мой отец говорил мне, что мужчины не плачут. Что эмоции — это слабость. И я вырос с этой мыслью, и она сидела во мне, как гвоздь. А потом, на втором курсе, я прочитал «Братьев Карамазовых», и там Алеша плачет. И это не слабость. Это самое сильное, что он делает за весь роман. И тогда я понял, что отец ошибался. — Почему ты мне это рассказываешь? — спросила Кейтлин. — Потому что ты тоже прячешься, — он посмотрел ей в глаза. — Ты прячешься за умными фразами и красивыми эссе, и никто не знает, что ты чувствуешь на самом деле. Но я хочу знать. Она не ответила. Ей хотелось отвести взгляд, но она не могла. Его глаза за стеклами очков были серьезными и теплыми, и в них была настойчивость, которая одновременно пугала и притягивала. — Ты спрашиваешь, чего я хочу, — сказала она наконец. — Я хочу писать. Не анализировать чужие тексты, а создавать свои. Но это невозможно. Мой отец хочет, чтобы я управляла издательством. Моя мать хотела, чтобы я была идеальной дочерью. Все хотят, чтобы я была кем-то, кроме себя самой. Нортон слушал, не перебивая. — И ты решила, что проще соответствовать, чем спорить, — сказал он. — Да. — И как, работает? — Нет, — она усмехнулась. — Совсем не работает. Он протянул руку и коснулся ее плеча — легко и осторожно. — Тогда, может быть, пора попробовать что-то другое? Кейтлин посмотрела на его руку на своем плече и подумала о том, что Нортон, при всей своей самоуверенности, был, возможно, единственным человеком в Оксфорде, который видел ее. Не студентку Розвуд, не дочь издателя, не автора блестящих эссе. А ее. — Может быть, — сказала она. Дверь паба снова открылась, и на пороге появилась Фрея. — Вот вы где! — воскликнула она. — А я вас обыскалась. Лора предложила пойти в другой паб, там живая музыка. Вы идете? Нортон убрал руку, и Кейтлин почувствовала, как холодный воздух коснулся того места, где только что было его тепло. — Идем, — сказала она. Они двинулись по Брод-стрит, и Фрея взяла Кейтлин под руку. Она наклонилась к ее уху и прошептала: — Я видела, как вы стояли. Это что-то значит? — Нет, — ответила Кейтлин. — Врешь. — Возможно. Фрея засмеялась и побежала догонять Лору и Оливера, а Кейтлин шла позади и думала о том, что ее жизнь становится все более запутанной. Она думала о Нортоне, который видел ее насквозь. Она думала об Эшфорде, который требовал от нее правды. Она думала об отце, который требовал подчинения. И она думала о том, что где-то между всеми этими требованиями терялась она сама — Кейтлин, которая хотела писать, которая любила Достоевского, которая искала третий путь и никак не могла его найти. Второй паб был меньше и шумнее. На крошечной сцене играли студенты: скрипка, гитара и барабаны. Музыка была кельтской — быстрой и тоскливой одновременно. Кейтлин села у окна и смотрела, как танцуют пары, как кружится в свете ламп пыль, как Фрея пытается уговорить Оливера танцевать, а тот отнекивается и краснеет. Нортон принес ей сидр и сел рядом. — О чем думаешь? — О том, что у меня слишком много лиц, — сказала она. — Дочь. Студентка. Будущий издатель. И я не знаю, какое из них настоящее. — Может быть, все настоящие, — предположил он. — Просто ты еще не решила, какое хочешь показывать. — А если я не хочу показывать ни одно? — Тогда покажи то, которое прячешь. Она повернулась к нему и хотела что-то сказать, но в этот момент ее телефон завибрировал. Она взглянула на экран. Сообщение от Эшфорда. «Мисс Розвуд, я прочитал доклад, который вы прислали для ознакомления. Впечатлен. Зайдите в понедельник после лекции. Нужно обсудить». Она убрала телефон и заметила, что Нортон смотрит на нее. — Кто это? — Профессор Эшфорд, — ответила она. — По поводу доклада. Нортон кивнул, но что-то в его лице изменилось — мелькнула тень, которую Кейтлин не успела расшифровать. — Он много тобой интересуется, — заметил он. — Он интересуется моими работами. Это его работа. — Возможно, — сказал Нортон и отпил из своей кружки. — Но ты единственная, кому он пишет по выходным. Кейтлин не нашлась что ответить. Она смотрела на танцующих и слушала скрипку, которая выводила тоскливую мелодию, и думала о том, что Нортон, возможно, прав. И эта мысль была одновременно пугающей и волнующей. Понедельник приближался, и она не знала, что скажет Эшфорду. Она не знала, что скажет Нортону. Она не знала, что скажет отцу. Но она знала одно: молчание, которое было ее щитом, начинало трещать по швам. И скоро от него ничего не останется. *** Воскресенье прошло в работе. Кейтлин дописывала итоговый текст доклада, который они с Нортоном должны были сдать в письменном виде, и переписывалась с ним по электронной почте. Их переписка была деловой и сухой, но в конце каждого письма он добавлял что-то личное: то вопрос о том, как она спала, то шутку про кембриджских профессоров, то цитату из Набокова, которую она не просила. Она отвечала коротко и по существу, но каждый раз, когда видела его имя в списке входящих писем, чувствовала легкий толчок где-то под ребрами. Фрея ушла на весь день: у нее была встреча с научным руководителем, а потом она собиралась в студию к своей знакомой с художественного факультета, чтобы наконец-то порисовать не тайком, а при свете дня. Кейтлин осталась одна и попыталась сосредоточиться на докладе, но мысли разбегались. Она думала о понедельнике. О встрече с Эшфордом. О том, что он написал ей в субботу вечером, а это значило, что он читал ее доклад в выходной день, когда мог бы заниматься чем угодно другим. Она думала о том, что Нортон заметил это раньше, чем она сама. Телефон снова завибрировал. На этот раз это был не Нортон и не Эшфорд. Это был отец, который прислал список гостей рождественского приема с пометкой: «Ознакомься. Особое внимание — семья Хейворд. Их сын Эдвард недавно вернулся из Гарварда. Ему двадцать шесть. Он умен». Кейтлин посмотрела на сообщение и почувствовала, как внутри закипает гнев. Отец даже не пытался скрыть, что рассматривает рождественский прием как смотрины. Он буквально прислал ей досье на потенциального жениха, как будто она была вакансией, на которую требовался кандидат. Она не ответила. Вместо этого она открыла документ с докладом и вставила в заключительный абзац фразу, которую не планировала: «Колониальная система лишает человека права на самоопределение, но еще страшнее, когда это право отнимают у тебя те, кто называет себя твоей семьей». В понедельник утром дождь наконец прекратился. Кейтлин шла на лекцию Эшфорда, и солнце, пробивавшееся сквозь облака, рисовало на мокром асфальте золотые полосы. Аудитория 4С была почти полна: студенты сидели на своих местах, и гул голосов наполнял пространство, как это всегда бывает перед началом лекции. Фрея заняла их обычное место в третьем ряду и махала ей рукой. Рядом с ней сидел Оливер, который обычно не ходил на лекции по литературе, но сегодня почему-то пришел. Кейтлин села и заметила, что Нортона нет. Это было странно: он никогда не пропускал Эшфорда. — Где Нортон? — спросила она, наклоняясь к Фрее. — Заболел, кажется, — ответила та. — Лора сказала, что он вчера был в библиотеке до полуночи и простудился. Ничего серьезного, но кашляет как чахоточный. Кейтлин почувствовала укол беспокойства и тут же разозлилась на себя за это. Нортон был взрослым человеком и мог сам о себе позаботиться. И все же она поймала себя на том, что смотрит на пустое место рядом с Лорой и думает о том, как он в субботу коснулся ее плеча. Эшфорд вошел без опозданий. Сегодня он был в темно-зеленом свитере, который делал его глаза светлее обычного, и Кейтлин заметила, что он выглядит уставшим: тени под глазами были глубже, а движения — медленнее. Он положил папку на кафедру и обвел аудиторию взглядом. — Сегодня мы будем говорить о «Записках из подполья» Достоевского и «Дэниеле Деронде» Джордж Элиот, — начал он. — Точнее, о том, что общего между человеком, который добровольно заточил себя в подполье, и женщиной, которая вышла замуж за человека, которого не любила, чтобы спасти семью от бедности. Он сделал паузу, и Кейтлин заметила, что он смотрит прямо на нее. — Оба они сделали выбор в пользу страдания. Вопрос: почему? Почему разумные люди выбирают то, что их разрушает? Аудитория молчала. Кейтлин чувствовала, как внутри поднимается знакомое волнение — то, которое всегда предшествовало ее ответам на его вопросы. — Мисс Розвуд, — сказал Эшфорд, и она поняла, что он ждал именно ее. — Что вы думаете? Она помедлила, вспоминая его слова о правде и о том, что она прячется за красивыми фразами. Потом заговорила. — Подпольный человек выбирает страдание, потому что страдание — это единственное, что доказывает ему, что он жив. Он не может быть счастливым, потому что счастье для него — это отсутствие боли, а отсутствие боли — это отсутствие чувств. А без чувств он перестает существовать. Что касается Гвендолен... — она запнулась и продолжила медленнее. — Гвендолен выбирает страдание, потому что она считает, что заслужила его. Она эгоистична и тщеславна, и когда ее семья оказывается на грани разорения, она видит в этом наказание за свои грехи. Она выходит за Грандкорта не для того, чтобы спасти мать и сестер, а для того, чтобы искупить вину. И это искупление требует страдания. Эшфорд молчал. Потом он отошел от кафедры и сделал несколько шагов к третьему ряду. — Вы сказали «искупить вину», — произнес он. — Но вину за что? — За то, что она хотела большего, — ответила Кейтлин. — За то, что она считала себя лучше других. За то, что она не любила тех, кто любил ее. — И вы считаете, что это требует искупления? Кейтлин задумалась. Она вспомнила свой разговор с отцом и то чувство вины, которое он всегда умел в ней вызывать. Вину за то, что она не оправдывает ожиданий. Вину за то, что она хочет другого будущего. Вину за то, что она все еще злится на мать, хотя прошло уже десять лет. — Я считаю, что Гвендолен так думает, — сказала она. — И этого достаточно. Мы не обязаны соглашаться с персонажами, чтобы понимать их. Мы должны просто видеть, как их убеждения разрушают их изнутри. Эшфорд кивнул и вернулся к кафедре. — Именно об этом я и хотел поговорить сегодня, — сказал он. — О том, как литература девятнадцатого века исследует механизмы саморазрушения. Подпольный человек разрушает себя через бездействие. Гвендолен — через действие, которое противоречит ее природе. Но в обоих случаях результат один: они оба оказываются в клетке, которую построили сами. И вопрос, который нас интересует: можно ли из этой клетки выйти? Лекция продолжалась, и Кейтлин слушала с тем особым вниманием, которое всегда возникало у нее на занятиях Эшфорда. Он говорил о том, что Достоевский и Элиот, при всех различиях, сходятся в одном: оба верят в возможность искупления. Но искупление у них разное. У Достоевского это страдание, которое ведет к просветлению. У Элиот — это действие, которое ведет к ответственности. И где-то между этими двумя полюсами лежит ответ на вопрос, который мучил Кейтлин с начала семестра. После лекции она задержалась, чтобы дождаться, пока аудитория опустеет. Фрея убежала на встречу с преподавателем по французскому, Оливер — в архив, а остальные студенты разошлись по своим делам. Кейтлин осталась одна в полупустом зале. Эшфорд собирал бумаги на кафедре. — Вы хотели меня видеть, профессор, — сказала она, подходя. — Да, — он поднял голову. — Ваш доклад. Я прочитал его дважды. — И? — И у меня есть вопросы, — он взял папку и кивнул ей в сторону двери. — Пойдемте в мой кабинет. Это не тот разговор, который стоит вести здесь. Они шли по коридору молча. Кейтлин смотрела на его прямую спину и думала о том, что каждый раз, когда она идет в его кабинет, что-то меняется. В первый раз она узнала, что прячется за словами. Во второй раз она рассказала ему о родителях. Что будет в третий? Кабинет встретил их знакомым запахом старых книг и сандала. Эшфорд закрыл дверь и указал ей на стул. Сам он сел за стол и положил перед собой распечатку ее доклада. Кейтлин заметила, что поля снова были исписаны его почерком — мелким и острым. — Вы написали сильную работу, — сказал он. — Честную. Особенно последний абзац. Кейтлин вспомнила фразу, которую вставила в воскресенье: про колониальную систему и семью. Она не планировала показывать это ему, но теперь он прочитал. — Это было... личное, — сказала она. — Я понял, — он посмотрел на нее. — И именно поэтому я хотел поговорить. Мисс Розвуд, я не знаю, что происходит в вашей семье. И это не мое дело. Но то, что вы пишете, говорит мне, что вы стоите на пороге серьезного решения. И я хочу, чтобы вы знали: какое бы решение вы ни приняли, вы имеете на него право. — Даже если это разрушит мою семью? — Семьи разрушаются не от решений, — сказал он. — Они разрушаются от лжи. Если ваша семья держится только на том, что вы молчите и подчиняетесь, значит, она уже разрушена. Просто вы этого еще не признали. Кейтлин смотрела на свои руки. Она думала об отце, который прислал ей список гостей, как будто она была позицией в его бизнес-плане. Она думала о матери, которая ушла и не оглянулась. Она думала о том, что Эшфорд прав: ее семья уже была разрушена. Просто она делала вид, что это не так. — Почему вы это делаете? — спросила она, поднимая глаза. — Почему вы говорите мне все это? Вы мой профессор, а не психотерапевт. Эшфорд откинулся на спинку кресла. На его лице мелькнуло выражение, которое она не смогла расшифровать: то ли усталость, то ли что-то более глубокое. — Потому что я вижу в вас то, что видел в себе двадцать лет назад, — сказал он. — Талант, который задыхается под грузом чужих ожиданий. Ум, который тратит себя на то, чтобы угодить другим. И я знаю, чем это заканчивается. — Чем? — Подпольем, — он усмехнулся, но усмешка была невеселой. — В моем случае это было не в буквальном смысле. Но я провел несколько лет в таком внутреннем подполье, что до сих пор иногда чувствую его запах. Сырость. Затхлость. Одиночество. Я писал диссертацию, которую ненавидел. Я жил с женщиной, которую не любил. Я делал все, что от меня ожидали, и ненавидел себя за это. А потом я понял, что еще немного — и я превращусь в одного из тех персонажей, которых изучаю. В подпольного человека, который разрушает себя, потому что боится жить. — И что вы сделали? — Развелся. Бросил диссертацию. Уехал на год в Россию, где у меня не было ни денег, ни связей, ни плана. И начал все заново, — он посмотрел ей в глаза. — Мне было тридцать два. Вам — двадцать один. У вас есть фора в одиннадцать лет. Кейтлин молчала. Она пыталась представить Эшфорда молодым, потерянным, живущим с женщиной, которую не любит. Это было трудно: он всегда казался ей воплощением уверенности и собранности. Но теперь она видела трещины в этом образе, и это делало его не слабее, а наоборот — ближе. — Я не знаю, смогу ли, — сказала она тихо. — Мой отец... он не поймет. — Возможно, не поймет, — согласился Эшфорд. — Но это его проблема, не ваша. — А если он лишит меня финансирования? Если мне придется уйти из Оксфорда? — Вы этого боитесь? — Да. — Это разумный страх, — он кивнул. — Но давайте подумаем практически. Вы — одна из лучших студенток на курсе. У вас есть предложение из Кембриджа. Ваши работы публикуют в студенческих журналах. Если ваш отец решит прекратить финансирование, вы найдете стипендию. Это будет трудно, но возможно. Вопрос в другом: готовы ли вы к этой трудности ради того, чтобы жить своей жизнью? Кейтлин не ответила. Она смотрела на него и думала о том, что он предлагает ей прыжок в неизвестность. Такой же прыжок, какой он сам совершил в тридцать два года. И она не знала, хватит ли у нее смелости. — У вас есть время, — сказал Эшфорд, нарушая молчание. — Рождественский прием, как я понимаю, будет через три недели? — Да. — Используйте это время. Подумайте. И не позволяйте страху принимать решения за вас. Страх — плохой советчик. Он встал, давая понять, что разговор окончен. Кейтлин тоже встала и направилась к двери. У порога она остановилась и обернулась. — Профессор Эшфорд? — Да? — Спасибо. За то, что рассказали мне про себя. Он кивнул. — Не за что. Идите. И не забудьте про эссе по «Дэниелу Деронде». Я жду его в четверг. Она вышла из кабинета и закрыла за собой дверь. В коридоре было пусто, и ее шаги гулко отдавались в тишине. Она думала о его истории: брошенная диссертация, неудачный брак, побег в Россию. Она пыталась представить его в тридцать два года — моложе, отчаяннее, без седины на висках и без этой спокойной уверенности, которая теперь стала его второй кожей. И еще она думала о том, что он рассказал ей это не как профессор студентке. Он рассказал это как человек человеку. И это меняло все. Вечером она сидела в комнате и писала эссе по «Дэниелу Деронде». Фрея вернулась поздно, раскрасневшаяся от ветра и возбужденная: она провела три часа в студии и нарисовала что-то, что ей самой понравилось. Она показывала Кейтлин набросок — пейзаж с рекой и ивами, — и ее глаза сияли так, как никогда раньше. — Я решила, — сказала она, убирая рисунок в папку. — Я буду подавать документы на магистратуру по истории искусств. Не знаю, что скажут родители. Но я больше не могу притворяться. — Это смело, — сказала Кейтлин. — Это страшно, — поправила Фрея. — Но, как говорит твой Нортон, страх — это не повод не делать. — Он не мой. — Пока что, — Фрея хитро улыбнулась и ушла в ванную. Кейтлин осталась одна. Она смотрела на экран ноутбука, где было написано полтора абзаца, и думала о том, что Фрея, кажется, нашла свой третий путь. И Нортон, который прочитал «Братьев Карамазовых» и разрешил себе плакать, тоже. И даже Эшфорд, который однажды бросил все и уехал в Россию. Она была единственной, кто все еще стоял на месте. Она взяла телефон и написала Нортону: «Как ты себя чувствуешь?» Ответ пришел через минуту: «Как подпольный человек, но с надеждой на выздоровление. Спасибо, что спросила». Она улыбнулась и написала: «Выздоравливай. В четверг лекция, не пропусти». Он ответил: «Не пропущу. Обещаю». Она отложила телефон и вернулась к эссе. За окном снова начинался дождь, и капли стучали по стеклу, как напоминание о том, что время идет и решение приближается. *** Звонок отцу она сделала в понедельник вечером. Кейтлин долго сидела на кровати, глядя на телефон в своей руке, и прокручивала в голове все возможные сценарии. Она знала, что разговор будет тяжелым. Она знала, что отец не уступит легко. Но она также знала, что больше не может ждать. Телефон загудел, и на экране высветилось «Чарльз Розвуд». Она нажала «принять вызов» и поднесла трубку к уху. — Кейтлин, наконец-то. Я звонил тебе все выходные. — Я знаю, папа, — сказала она, и голос ее прозвучал спокойнее, чем она ожидала. — Я была занята. Семинар в Кембридже. — Да, я слышал об этом от Маргарет, — Маргарет была его секретаршей и, по совместительству, шпионкой, которая докладывала ему о каждом шаге Кейтлин. — Она сказала, что ты выступала с докладом. Это хорошо. Это полезно для резюме. Но я звоню не поэтому. Ты ознакомилась со списком гостей? — Ознакомилась. — И? — И я хочу понять, папа, — она сделала глубокий вдох, — почему ты прислал мне досье на Эдварда Хейворда, как будто я должна выбрать его из каталога. В трубке повисла пауза. Кейтлин слышала, как отец вздохнул — тот самый вздох, который всегда предшествовал его лекциям о семейных обязательствах. — Я не прошу тебя выбирать его, — сказал он. — Я прошу тебя быть вежливой и открытой к общению. Эдвард — перспективный молодой человек. Его семья владеет крупнейшей сетью книжных магазинов в Британии. Сотрудничество с ними может вывести «Розвуд Пресс» на новый уровень. — Я не часть деловой сделки, папа, — ее голос дрогнул. — Я твоя дочь. — Именно поэтому я и прошу тебя, — в его тоне появились стальные нотки. — Ты моя дочь, и у тебя есть обязательства перед семьей. Я не требую, чтобы ты выходила за него замуж. Я прошу тебя просто поговорить с ним. Неужели это так сложно? Кейтлин закрыла глаза. Она представила себе рождественский прием: гостиная в особняке Розвудов, увешанная гирляндами, камин, в котором потрескивают дрова, бокалы с шампанским на серебряных подносах. И она сама — в платье, которое выбрала мачеха, с улыбкой, которую натянула как маску. И Эдвард Хейворд, который будет говорить о Гарварде и о своих планах на развитие семейного бизнеса, а она будет кивать и делать вид, что ей интересно. — Дело не в сложности, — сказала она. — Дело в том, что я устала притворяться. — Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду, что я приеду на этот прием. Я буду вежлива с гостями. Но я не собираюсь изображать из себя ту дочь, которую ты хочешь видеть. Если меня спросят, что я думаю о литературе, я скажу то, что думаю, а не то, что выгодно для «Розвуд Пресс». Если меня спросят о моих планах, я скажу правду, даже если эта правда тебе не понравится. — И какая же у тебя правда? — голос отца стал холодным. — Ты хочешь быть писателем? Ты думаешь, что сможешь прожить на гонорары? Кейтлин, ты умная девочка, но ты живешь в иллюзиях. Литература — это прекрасное хобби, но это не профессия. Посмотри на меня: я издаю книги уже тридцать лет, и я знаю, как устроен этот рынок. Писатели — это поставщики контента, и больше ничего. Ты достойна большего. — Может быть, я не хочу большего в твоем понимании, — ответила она. — Может быть, я хочу просто быть собой. — Собой? — он усмехнулся. — И кто же ты такая, Кейтлин? Ты знаешь? Она замолчала. Его слова ударили в самую больную точку, и он это знал. Он всегда умел находить ее слабые места и бить точно в цель. — Я узнаю, — сказала она тихо. — И когда узнаю, ты узнаешь первым. Она нажала «отбой» до того, как он успел ответить. Руки дрожали. Она бросила телефон на кровать и посмотрела в окно, за которым темнело октябрьское небо. В груди что-то пульсировало — не боль, а скорее странное облегчение, смешанное со страхом. Она сделала это. Она сказала ему то, что думала. И мир не рухнул. Дверь открылась, и вошла Фрея. Она держала в руках два стаканчика с чаем и выглядела так, будто пробежала через весь колледж. — Я встретила Лору, она сказала, что Нортон все еще болеет, но уже не кашляет, а только ворчит, и... — Фрея остановилась и посмотрела на Кейтлин. — Что случилось? — Я поговорила с отцом. — И? — И, кажется, я только что объявила ему войну. Фрея поставила стаканчики на стол и села рядом с ней на кровать. — Расскажи. Кейтлин рассказала. Все: про список гостей, про Эдварда Хейворда, про то, как отец назвал писателей «поставщиками контента», про то, как она ответила ему, и про то, как он спросил ее, знает ли она, кто она такая. Фрея слушала, не перебивая, и ее лицо становилось все мрачнее. — Знаешь что, — сказала она, когда Кейтлин закончила. — Твой отец — блестящий бизнесмен, но он ничего не понимает в людях. И в тебе он не понимает ничего. — Он понимает достаточно, чтобы бить в слабые места. — Это не понимание. Это манипуляция, — Фрея взяла ее за руку. — Он спросил, знаешь ли ты, кто ты такая, потому что он сам не знает. Он видит в тебе продолжение своего бизнеса, а не отдельного человека. И это его трагедия, не твоя. — Но он прав в одном, — сказала Кейтлин. — Я действительно не знаю, кто я. Я знаю, кем он хочет меня видеть. Я знаю, кем меня хотят видеть преподаватели. Но я... я не знаю, чего хочу сама. — Ты хочешь писать, — напомнила Фрея. — Хочу. Но что, если он прав? Что, если я не смогу этим прожить? — А что, если сможешь? — Фрея сжала ее руку крепче. — Кейтлин, ты самый талантливый человек из всех, кого я знаю. Когда ты говоришь о книгах, у тебя глаза горят. Когда ты пишешь, ты создаешь что-то настоящее. Я читала твое эссе, помнишь? Это не просто студенческая работа. Это литература. — Это эссе. — Это начало, — поправила Фрея. — Все великие писатели начинали с эссе. Или с писем. Или с дневников. Никто не рождается с готовым романом в голове. Кейтлин посмотрела на Фрею и вдруг почувствовала, как к глазам подступают слезы. Не от горя, а от благодарности. Она не ожидала, что кто-то будет так яростно на ее стороне. — Спасибо, — сказала она. — Не за что, — Фрея улыбнулась. — А теперь давай пить чай, пока он не остыл. И расскажи мне про Эшфорда. — Что про Эшфорда? — Ты была у него в кабинете. Я знаю. И я знаю, что после его кабинета ты всегда выходишь с таким лицом, будто увидела призрак. Что он тебе сказал? Кейтлин взяла стаканчик с чаем и сделала глоток. Чай был горячим и сладким — Фрея всегда добавляла слишком много сахара. — Он рассказал мне про себя, — сказала она. — Про то, как он бросил диссертацию и уехал в Россию. Про то, как он жил с женщиной, которую не любил. Про то, как он начал все заново в тридцать два года. — Зачем он тебе это рассказал? — Не знаю, — Кейтлин посмотрела в стаканчик. — Может быть, чтобы я знала, что это возможно. Может быть, чтобы я не повторила его ошибок. Может быть, просто потому, что я спросила. Фрея долго молчала. Потом она вздохнула. — Кейтлин, — сказала она осторожно. — Ты понимаешь, что происходит? — Что? — Ты понимаешь, что этот человек рассказывает тебе вещи, которые не рассказывает больше никому? Что он пишет тебе по выходным? Что он зовет тебя в кабинет после каждой лекции? — Не после каждой, — возразила Кейтлин, но голос ее прозвучал неуверенно. — После каждой важной, — поправила Фрея. — Я не говорю, что это что-то значит. Но я говорю, что это необычно. Профессора не ведут себя так со студентами. Даже с самыми талантливыми. — Он просто видит во мне потенциал. — Возможно, — Фрея допила чай и поставила стаканчик на стол. — Но мне кажется, он видит не только потенциал. Кейтлин не ответила. Она смотрела в окно, за которым уже совсем стемнело, и думала о том, что Фрея права. Эшфорд действительно рассказывал ей то, чего не рассказывал другим. И он действительно смотрел на нее так, как не смотрел больше ни на кого в аудитории. Но что это значило? И хотела ли она знать ответ? Вторник прошел в библиотеке. Кейтлин дописывала эссе по «Дэниелу Деронде» и пыталась сосредоточиться на тексте, но мысли постоянно возвращались к разговору с отцом. Она перечитывала написанное и видела, что ее собственные переживания просочились в анализ: она писала о Гвендолен, которая выходит замуж за Грандкорта, потому что боится бедности, и о том, как этот страх лишает ее свободы. Она писала о том, что свобода — это не отсутствие обязательств, а право выбирать свои обязательства самостоятельно. И когда она это написала, она поняла, что ответила на вопрос, который мучил ее с начала семестра. Третий путь — это не выбор между страстью и долгом. Третий путь — это право самой решать, что такое страсть и что такое долг. Она отправила эссе Эшфорду в среду утром. В среду вечером пришел ответ. «Мисс Розвуд, это лучшее, что вы написали за семестр. Вы почти нашли ответ. Почти — потому что знать и сделать, как вы понимаете, разные вещи. Жду вас в четверг на лекции. Д.Э.» В четверг Нортон вернулся. Он выглядел бледнее обычного и все еще кашлял, но глаза за стеклами очков были прежними — цепкими и внимательными. Он сел рядом с Кейтлин в аудитории 4С и положил перед ней шоколадный батончик. — Это что? — спросила она. — Сувенир из страны болезни, — ответил он. — Говорят, шоколад помогает восстановить силы. Тебе он нужнее, чем мне. Ты выглядишь так, будто не спала неделю. — Спасибо за комплимент. — Это не комплимент, а констатация факта, — он улыбнулся. — Ты работала над эссе? — Да. Отправила вчера. — И что сказал Эшфорд? — Что это лучшее, что я написала. — Ну, — Нортон поправил очки, — если он это сказал, значит, ты действительно превзошла себя. Он не разбрасывается похвалами. Лекция началась, и Эшфорд заговорил о «Дэниеле Деронде» — о финале романа, о том, как Дэниел узнает правду о своем происхождении и как это знание меняет его жизнь. Он говорил о том, что идентичность — это не то, с чем ты рождаешься, а то, что ты выбираешь. И Кейтлин слушала его и думала о том, что каждый раз, когда он читает лекцию, кажется, будто он говорит прямо с ней. После лекции она задержалась, чтобы задать вопрос о теме следующего эссе. Нортон ждал ее у двери. — Ты идешь? — спросил он. — Иди, я догоню. Он кивнул и вышел. Кейтлин подошла к кафедре, где Эшфорд собирал бумаги. — Профессор, я хотела спросить... — Одну минуту, мисс Розвуд, — он поднял голову и посмотрел на дверь, за которой только что скрылся Нортон. — Мистер Нортон сегодня выглядит бодрее. Я рад, что он поправился. Он хороший студент. И, кажется, хороший друг для вас. — Да, — ответила она, не совсем понимая, к чему он клонит. — Мы работаем вместе над проектом. — Я знаю, — Эшфорд закрыл папку. — Профессор Хартфорд очень хвалил ваш доклад. Он сказал, что вы с Нортоном отлично дополняете друг друга. Что у вас редкая совместимость. Слово «совместимость» прозвучало так, будто он пробовал его на вкус и оно оказалось горьким. Кейтлин заметила, как на его лице мелькнула тень — та самая, которую она уже видела раньше и не могла расшифровать. — Мы просто коллеги, — сказала она, сама не зная, зачем оправдывается. — Я не спрашивал, — он посмотрел на нее, и в его светлых глазах было что-то, чего она не могла прочитать. — Но раз вы сами заговорили об этом: вы с Нортоном одного возраста. У вас общие интересы. Общие амбиции. Это хорошая основа для... дружбы. Или для чего-то большего. — Профессор, я... — Я просто говорю, что это естественно, — он перебил ее мягко, но решительно. — Студенты сближаются. Это часть университетской жизни. И это правильно. Так и должно быть. Она смотрела на него и пыталась понять, что он на самом деле говорит. Его слова звучали как одобрение, но тон был другим — сдержанным и почти отстраненным. Будто он убеждал в чем-то не ее, а себя самого. — Вы хотели спросить о теме следующего эссе? — напомнил он, и его голос снова стал деловым. — Да, — она сглотнула. — Вы сказали, что мы будем писать о финале «Дэниела Деронда». Я хотела уточнить, можно ли взять сравнительный анализ с финалом «Преступления и наказания». — Можно. Это интересная тема. Искупление у Достоевского и искупление у Элиот. Раскаяние, которое ведет к действию, и раскаяние, которое ведет к... — он запнулся. — Впрочем, вы разберетесь. У вас талант к таким вещам. — Спасибо. Она повернулась, чтобы уйти, но он остановил ее. — Мисс Розвуд? — Да? — Помните то, что я говорил о страхе. О том, что он плохой советчик, — он смотрел на нее серьезно и как-то иначе, чем обычно. — Это относится не только к семейным решениям. Это относится ко всему. Она кивнула и вышла. В коридоре она прислонилась к стене и попыталась перевести дыхание. То, что он сказал о Нортоне, звучало как благословение, но ощущалось как отказ. Или ей это только казалось? Она не знала. И это незнание сводило ее с ума. Нортон ждал ее на лестнице. Он сидел на подоконнике и читал книгу, но, увидев ее, сразу отложил. — Что он сказал? — Одобрил тему. — И все? Вы говорили минут пять. — Он спросил, как ты себя чувствуешь, — сказала Кейтлин, опуская подробности. — Сказал, что ты хороший студент. — Надо же, — Нортон усмехнулся. — Я думал, он меня едва замечает. Оказывается, нет. Приятно. Они пошли по коридору к выходу. На улице снова моросил дождь, и Кейтлин подняла капюшон пальто. — Я хотел спросить, — сказал Нортон, когда они остановились у ворот колледжа. — Ты уже думала про Кембридж? — Думала. — И? — И я не знаю, — она посмотрела на мокрый асфальт под ногами. — С одной стороны, это отличная возможность. С другой... Оксфорд — это мой дом. Здесь мои друзья. Здесь... — она запнулась. — Здесь Эшфорд, — закончил за нее Нортон. Она резко подняла голову. — При чем здесь Эшфорд? — Кейтлин, — он снял очки и принялся их протирать, хотя они были совершенно сухими. — Я не слепой. Я вижу, как ты смотришь на него. И я вижу, как он смотрит на тебя. — И как же он на меня смотрит? — Так, как не смотрят на студенток, — он надел очки и посмотрел ей прямо в глаза. — Ты умная. Ты наверняка сама это заметила. Кейтлин молчала. Она думала о том, что Фрея сказала ей в понедельник. О том, что профессора не ведут себя так со студентами. О том, что он видит в ней не только потенциал. — Это не имеет значения, — сказала она наконец. — Даже если ты прав. Это ничего не меняет. — Меняет, — возразил Нортон. — Меняет все. И ты это знаешь. Он помолчал. — Я не осуждаю, — добавил он тише. — Я просто хочу, чтобы ты была честна с собой. Он развернулся и пошел в сторону своего общежития, а Кейтлин осталась стоять у ворот. Дождь усилился, и капли стучали по капюшону, но она не двигалась. Она думала о том, что Нортон сказал правду, которую она отказывалась признавать. И о том, что Эшфорд сказал о «совместимости» так, будто пытался оттолкнуть ее в сторону Нортона. И о том, что ее собственная жизнь превратилась в роман, который она не могла контролировать. В пятницу днем ее вызвали к декану. Это было неожиданно: она не нарушала правил, не проваливала экзамены и не конфликтовала с преподавателями. Она шла по коридору административного корпуса и пыталась угадать, что могло понадобиться декану Фарроу в середине семестра. Секретарша проводила ее в кабинет. Декан сидел за массивным дубовым столом и перебирал бумаги. Он поднял голову, когда Кейтлин вошла, и жестом указал ей на стул. — Мисс Розвуд, спасибо, что пришли. У меня к вам разговор, который может показаться вам необычным. — Я слушаю. — Ваш отец звонил мне вчера, — декан снял очки и потер переносицу. — Он выразил обеспокоенность вашим эмоциональным состоянием. Сказал, что вы перегружены учебой и что это сказывается на вашем... здравомыслии. Кейтлин почувствовала, как внутри все холодеет. — Мой отец звонил вам? — переспросила она. — Да. Он просил меня проследить, чтобы вы не переутомлялись. И еще он упомянул, что вы, возможно, рассматриваете возможность уйти из Оксфорда и заняться литературной деятельностью, что, по его мнению, было бы преждевременным решением. Кейтлин сжала руки на коленях. Значит, отец не ограничился разговором с ней. Он подключил администрацию. Он пытался контролировать ее даже здесь — в месте, которое она считала своим убежищем. — Мой отец преувеличивает, — сказала она, стараясь сохранять спокойствие. — Я не собираюсь уходить из Оксфорда. Я работаю над эссе и докладами, и мои оценки это подтверждают. — Да, я знаю, — декан кивнул. — Ваши преподаватели очень высоко о вас отзываются. Особенно профессор Эшфорд. Он говорит, что вы одна из самых одаренных студенток на его памяти. — Тогда в чем проблема? — Проблема в том, — декан вздохнул, — что ваш отец — один из главных спонсоров нашей издательской программы. Его пожертвования позволяют нам финансировать студенческие публикации и исследовательские гранты. Я не могу игнорировать его просьбы. — И что он просит? — Он просит, чтобы я «присмотрел» за вами. Чтобы вы не принимали поспешных решений. И, — декан замялся, — он упомянул, что был бы признателен, если бы ваши отношения с профессорско-преподавательским составом оставались строго профессиональными. Кейтлин почувствовала, как кровь приливает к щекам. Он знал. Отец знал про Эшфорда. Или, по крайней мере, подозревал. И он использовал свое влияние, чтобы построить вокруг нее стену. — Это абсурд, — сказала она. — У меня нет никаких отношений с преподавателями, кроме академических. — Я рад это слышать, — декан посмотрел на нее долгим взглядом. — Потому что любые другие отношения могли бы поставить под угрозу не только вашу репутацию, но и репутацию колледжа. И, разумеется, репутацию вашей семьи. Кейтлин встала. — Я могу идти? — Да. И, мисс Розвуд, — окликнул он ее у двери. — Будьте осторожны. Вы талантливы. У вас большое будущее. Не позволяйте ничему это будущее разрушить. Она вышла из кабинета и быстрым шагом направилась к выходу. В коридоре она столкнулась с Эшфордом, который шел с кипой бумаг. Он увидел ее лицо и остановился. — Мисс Розвуд? Что случилось? — Ничего, — она попыталась обойти его, но он преградил ей путь. — Вы лжете. Что случилось? — Мой отец звонил декану, — выпалила она. — Он просил «присмотреть» за мной. И он намекнул, что мои отношения с преподавателями должны оставаться «строго профессиональными». Эшфорд замер. Его лицо не изменилось, но Кейтлин заметила, как побелели костяшки пальцев, сжимавших бумаги. — Вот как, — сказал он. — Значит, ваш отец решил подключить административный ресурс. — Это невыносимо, — она покачала головой. — Он пытается контролировать каждый мой шаг. — Это его право, — сказал Эшфорд, но голос его прозвучал глухо. — Он ваш отец. — Вы его защищаете? — Нет, — он посмотрел ей в глаза. — Я защищаю вас. И именно поэтому я должен вам кое-что сказать. Он сделал паузу, и в этой паузе Кейтлин услышала, как где-то вдалеке бьют часы на башне. — Я дал вам много советов за этот семестр, — сказал он. — О правде. О страхе. О третьем пути. Но есть один совет, который я еще не давал. И сейчас самое время. — Какой? — Держитесь от меня подальше. Она отшатнулась, как от удара. — Что? — Ваш отец прав в одном, — Эшфорд говорил медленно, будто каждое слово причиняло ему боль. — Отношения между профессором и студенткой — это мина замедленного действия. Даже если они чисто академические. Даже если ничего нет. Сам факт слухов может разрушить все, чего вы добились. Я не могу этого допустить. — Но... — Послушайте меня, — он прервал ее жестом. — Вы талантливее, чем кто-либо из тех, кого я учил. У вас впереди блестящая карьера: Кембридж, публикации, книги, которые вы напишете. Я не стану тем человеком, который поставит это под угрозу. И вы не станете. — Вы не можете решать за меня, — ее голос дрожал. — Я и не решаю, — он посмотрел на нее, и в его светлых глазах была та же боль, которую она чувствовала в своей груди. — Я просто даю вам шанс. Используйте его. Он кивнул ей и пошел дальше по коридору. Кейтлин стояла и смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри что-то рушится. Он говорил правильные вещи. Разумные. Взрослые. И она ненавидела его за это. Вечером она сидела в комнате и пересказывала все Фрее. Та слушала, не перебивая, и ее лицо мрачнело с каждой минутой. — Он прав, — сказала Фрея, когда Кейтлин закончила. — И одновременно он не прав. — Как это понимать? — Он прав в том, что слухи могут все разрушить. Твой отец — влиятельный человек. Если он решит устроить скандал, пострадаете вы оба. Но он не прав в том, что решение должен принимать он. Это твоя жизнь. И его жизнь. И вы оба имеете право голоса. — Но он уже все решил за нас обоих. — Пока что — да, — Фрея задумалась. — Но люди иногда меняют решения. Особенно когда понимают, что ошибались. — Ты думаешь, он поймет? — Я думаю, что если он чувствует к тебе то, что, как мне кажется, он чувствует, — он поймет. Но для этого нужно время. И тебе нужно время, чтобы разобраться в себе. Кейтлин легла на кровать и уставилась в потолок. В голове звучали его слова: «Держитесь от меня подальше». И другие слова, сказанные раньше: «Вы почти нашли ответ». И еще более ранние: «Я все еще ищу, мисс Розвуд». — Я устала, — сказала она. — Я знаю, — Фрея накрыла ее одеялом. — Спи. Завтра будет новый день. Кейтлин закрыла глаза и провалилась в тяжелый сон без сновидений. За окном шумел дождь, и ветер раскачивал голые ветви деревьев, и где-то далеко, в другом крыле колледжа, горел свет в окне кабинета, где человек, который верил в слова, сидел над стопкой студенческих работ и думал о том, что только что, возможно, совершил самую большую ошибку в своей жизни. *** Неделя после разговора с деканом тянулась бесконечно. Кейтлин ходила на лекции и семинары механически, как заводная кукла, и записывала что-то в ноутбук, но мысли ее были далеко. Она выполняла задания и отвечала на вопросы преподавателей, но делала это без прежнего огня. Фрея заметила перемену и пыталась расшевелить ее разговорами и прогулками, но Кейтлин отмахивалась и говорила, что все в порядке. Это было неправдой. Ничего не было в порядке. Она перестала ходить в библиотеку по вечерам, потому что боялась встретить там Эшфорда. Она перестала задерживаться после лекций, потому что не хотела видеть его взгляд — тот самый, который теперь избегал ее. Она сидела на занятиях в третьем ряду и смотрела в экран ноутбука, а когда он задавал вопрос аудитории, она не поднимала руку. Эшфорд тоже изменился. Он больше не вызывал ее по имени и не задерживал на ней взгляд дольше, чем на других студентах. Он вел лекции с той же глубиной и страстью, но теперь он стоял за кафедрой и не спускался в зал. Он не шутил и не задавал риторических вопросов, которые всегда адресовал ей. Он стал безупречно профессиональным — именно таким, каким его хотел видеть декан Фарроу. И от этого было еще больнее. Нортон, напротив, стал появляться чаще. Он садился рядом с ней на лекциях и приносил кофе, который она не просила. Он писал ей по вечерам и спрашивал, как прошел день, и она отвечала коротко, но он не обижался. Он словно взял на себя роль стража при ней — незаметного и ненавязчивого, но постоянного. И Кейтлин была благодарна ему за это, хотя и не говорила вслух. Через неделю молчания она решила, что больше не может ждать. Разговор с отцом, которого она боялась и откладывала, стал неизбежным. Она не могла сидеть в Оксфорде и делать вид, что ничего не происходит, пока он дергал за ниточки в администрации колледжа. Она должна была встретиться с ним лицом к лицу и сказать то, что не решилась сказать по телефону. Она взяла билет на поезд до Лондона в пятницу утром. Фрея предлагала поехать с ней, но Кейтлин отказалась: это было то, что она должна была сделать сама. — Если что-то пойдет не так, звони, — сказала Фрея, провожая ее на вокзал. — Я приеду первым же поездом. — Все будет в порядке, — ответила Кейтлин, хотя сама в это не верила. — Ты сильная, — Фрея сжала ее плечо. — Сильнее, чем думаешь. В поезде она смотрела в окно и репетировала слова, которые скажет отцу. Она представляла, как он будет сидеть в своем кабинете в особняке Розвудов, окруженный книжными шкафами, набитыми изданиями, которые он не читал. Она представляла, как он поднимет бровь и скажет что-то про «юношеский максимализм» и «неблагодарность». Она представляла, как она ответит ему, и в этих фантазиях она всегда побеждала. Но она знала, что в реальности все будет иначе. Особняк встретил ее тишиной. Мачеха была на каком-то благотворительном мероприятии, и в доме было пусто, если не считать прислуги, которая скользила по коридорам бесшумно, как тени. Кейтлин прошла через холл с мраморным полом и поднялась по лестнице в кабинет отца. Чарльз Розвуд сидел за столом и просматривал какие-то документы. Когда она вошла, он поднял голову и снял очки. Ему было шестьдесят два, и он выглядел именно так, как должен выглядеть успешный издатель: подтянутый, седовласый, с цепкими серыми глазами и осанкой человека, который привык отдавать приказы. — Кейтлин, — сказал он. — Не ожидал тебя сегодня. Ты должна была приехать на рождественские каникулы. — Я решила не ждать, — она села в кресло напротив него и положила сумку на пол. — Нам нужно поговорить. — О чем? — О твоем звонке декану Фарроу, — она посмотрела ему прямо в глаза. — Ты просил его «присмотреть» за мной. Ты намекнул, что мои отношения с преподавателями должны быть «строго профессиональными». Ты использовал свое влияние, чтобы контролировать мою жизнь в Оксфорде. Отец откинулся на спинку кресла. Его лицо оставалось спокойным, но Кейтлин знала этот взгляд: он оценивал ситуацию и просчитывал ходы, как шахматист, который видит доску на десять шагов вперед. — Я сделал это для твоего же блага, — сказал он. — Ты — наследница «Розвуд Пресс». Каждое твое действие отражается на репутации семьи. Если пойдут слухи, что у тебя неподобающие отношения с преподавателем, это ударит не только по тебе, но и по всему нашему бизнесу. — У меня нет неподобающих отношений с преподавателем, — ответила она, и это было правдой. У нее вообще не было никаких отношений. Было только то, что она чувствовала, и то, что он, кажется, чувствовал в ответ, и то, что они оба отказались признавать. — Я рад это слышать, — кивнул отец. — Но лучше предупредить проблему, чем решать ее последствия. Ты молода и впечатлительна. Оксфорд — это особая среда. Там легко перепутать академическое восхищение с чем-то более личным. — Ты говоришь со мной как с ребенком. — Ты — мой ребенок, — он посмотрел на нее с выражением, в котором было что-то похожее на нежность, но Кейтлин знала, что за этой нежностью всегда стоял расчет. — И я хочу защитить тебя. Даже если тебе кажется, что я тебя контролирую. — Ты не защищаешь меня, — она покачала головой. — Ты защищаешь свои инвестиции. Он не ответил. Тишина в кабинете была такой плотной, что Кейтлин слышала, как тикают часы на каминной полке. — Я хочу, чтобы ты перестал вмешиваться в мою жизнь, — сказала она. — Я хочу сама принимать решения. Я хочу сама выбирать, чем заниматься и с кем общаться. Я не твоя собственность, папа. Я человек. — Ты — Розвуд, — сказал он, и в его голосе прозвучала сталь. — Это не просто фамилия. Это ответственность. И ты не можешь просто взять и отказаться от нее, потому что тебе захотелось свободы. — Я не отказываюсь от фамилии, — ответила она. — Я отказываюсь быть пешкой в твоей игре. Чарльз Розвуд встал из-за стола и подошел к окну. Он стоял спиной к ней, и Кейтлин видела, как напряжены его плечи. — Когда я начинал, — сказал он медленно, — у меня не было ничего, кроме имени моего отца и пары сотен фунтов. Я построил «Розвуд Пресс» с нуля. Я работал по шестнадцать часов в сутки. Я жертвовал всем — здоровьем, временем, отношениями, — чтобы создать то, что однажды станет твоим наследством. И теперь ты говоришь мне, что это наследство тебе не нужно? — Мне не нужно наследство, которое требует от меня отказаться от себя, — сказала Кейтлин. Он повернулся к ней. Его лицо было жестким и непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то, чего она никогда раньше не видела. Может быть, боль. Может быть, разочарование. А может быть, просто усталость. — Чего ты хочешь? — спросил он. — Конкретно. Без абстракций. — Я хочу закончить Оксфорд и поступить в магистратуру. Я хочу писать. Я хочу, чтобы ты перестал использовать свои деньги и влияние для того, чтобы управлять моей жизнью. Я хочу, чтобы ты видел во мне дочь, а не актив. Он долго молчал. Часы на камине пробили полдень. — Хорошо, — сказал он наконец. — Я услышал тебя. — Это значит «да» или «я услышал, но сделаю по-своему»? — Это значит, что я подумаю, — он вернулся за стол. — А теперь, если ты не против, у меня встреча через полчаса. Ты останешься на ужин? Маргарет будет рада тебя видеть. Кейтлин встала. — Я не могу. У меня поезд. — Как знаешь, — он надел очки и снова углубился в бумаги. Разговор был окончен. Она вышла из кабинета и спустилась по лестнице. В холле ее ждала экономка, которая предложила вызвать такси до вокзала, но Кейтлин отказалась. Она хотела пройтись пешком, чтобы проветрить голову. Лондон встретил ее серым небом и ветром, который гнал по тротуарам сухие листья. Она шла по улицам и думала о том, что разговор с отцом ничего не решил. Он сказал «я подумаю», что на его языке означало «я буду тянуть время, пока ты не передумаешь». Но она знала, что не передумает. Впервые в жизни она чувствовала, что стоит на своем и не собирается отступать. На вокзале она купила кофе и села на скамейку, ожидая поезд. Телефон завибрировал. Это был Нортон. «Как все прошло?» Она написала: «Сложно. Расскажу при встрече». Он ответил: «Я в библиотеке. Приходи, когда вернешься. У меня есть новости». Она убрала телефон и допила кофе. Поезд прибыл вовремя, и она села у окна, глядя на проплывающие мимо пригороды Лондона, которые постепенно сменялись полями и перелесками. Она думала об отце и о том, что он сказал про «Розвуд Пресс». Она думала о том, что он действительно построил империю с нуля и что он действительно жертвовал всем ради бизнеса. Она понимала его мотивы, но это не значило, что она должна была их принимать. И еще она думала об Эшфорде. О том, как он сказал: «Держитесь от меня подальше». О том, как он смотрел на нее в аудитории и делал вид, что она — просто еще одна студентка. О том, что она скучала по нему так, будто потеряла что-то жизненно важное, хотя у нее никогда этого не было. В Оксфорд она вернулась к вечеру. Библиотека Бодлиан сияла огнями, и за высокими окнами виднелись фигуры студентов, склоненных над книгами. Кейтлин нашла Нортона в их обычном углу. Он сидел с ноутбуком и что-то печатал, но, увидев ее, сразу отложил работу. — Ты выглядишь так, будто прошла через ад, — сказал он. — Это был не ад. Это был мой отец. — Это одно и то же? — Иногда, — она села напротив и стянула перчатки. — Он сказал, что подумает. Это значит, что он будет ждать, пока я «образумлюсь». — А ты? — А я не образумлюсь. Нортон улыбнулся, и в его улыбке было что-то похожее на гордость. — Я рад, — сказал он. — Потому что у меня есть новости, которые могут тебе понравиться. — Какие? — Профессор Хартфорд прислал официальное приглашение на магистерскую программу в Кембридже. Для нас обоих. Полная стипендия. Проживание. Доступ к архивам. Все. Кейтлин замерла. — Для нас обоих? — Да, — он поправил очки. — Он сказал, что мы — лучшая команда, которую он видел за последние годы. И он хочет, чтобы мы работали вместе. Кейтлин смотрела на него и пыталась осмыслить услышанное. Кембридж. Полная стипендия. Работа с Нортоном. Это был выход — тот самый третий путь, о котором она говорила на первой лекции. Это был шанс вырваться из-под контроля отца и начать собственную жизнь. — Почему ты молчишь? — спросил Нортон. — Я думал, ты обрадуешься. — Я рада, — сказала она. — Просто... это много для одного дня. — Понимаю, — он закрыл ноутбук. — Давай прогуляемся. Тебе нужно проветрить голову. Они вышли из библиотеки и направились по Брод-стрит в сторону Бейлиол-колледжа. Вечер был холодным, но ясным, и звезды над Оксфордом висели низко и ярко. Нортон шел рядом с ней и молчал, и это молчание было уютным. — Я не знаю, что делать, — сказала она наконец. — С Кембриджем? — С Кембриджем, с отцом, с... — она запнулась. — Со всем. — Можно вопрос? — спросил Нортон, и она кивнула. — Тот разговор с Эшфордом. О котором ты не рассказываешь. Что он тебе сказал? — Он сказал, чтобы я держалась от него подальше. Нортон резко остановился. — Он так и сказал? — Да. Сказал, что не хочет быть тем, кто разрушит мою карьеру. Что слухи могут уничтожить все. Что он не может этого допустить. Нортон долго молчал, глядя на мостовую. — Знаешь что, — сказал он наконец. — Я думаю, он пытается защитить тебя. Может быть, даже ценой собственных... Он не договорил. — Собственных чего? — спросила Кейтлин. — Собственных чувств, — он поднял на нее глаза. — Послушай, я видел его на прошлой лекции. Он выглядит так же, как ты. Как человек, который потерял что-то важное и не знает, как это вернуть. Я не знаю, что между вами происходит. Но я знаю, что это не просто академический интерес. С обеих сторон. — Это ничего не меняет, — сказала Кейтлин. — Даже если ты прав. Есть правила. Есть декан. Есть мой отец. — Правила созданы для того, чтобы их нарушать, когда они бессмысленны, — возразил Нортон. — И ты это знаешь. Ты сама говорила про третий путь. — Третий путь — это не нарушение правил. Это создание новых. — Тогда создай их, — он пожал плечами. — Ты умная. Придумай, как сделать так, чтобы все были счастливы. — Это невозможно. — Невозможно — это когда ты даже не пробуешь. Они дошли до ворот ее колледжа и остановились. Нортон поправил шарф и посмотрел на нее долгим взглядом. — Я знаю, что я не Эшфорд, — сказал он тихо. — И я знаю, что ты не смотришь на меня так, как смотришь на него. Но я здесь. И я буду здесь, что бы ты ни решила. Просто чтобы ты знала. — Нортон... — Не говори ничего, — он поднял руку. — Я не жду ответа. Я просто хотел, чтобы ты знала. Он кивнул ей и пошел прочь. Кейтлин смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Он был хорошим человеком. Умным. Добрым. И он был рядом, когда она нуждалась в этом. Но ее сердце принадлежало кому-то, кто попросил ее держаться подальше. И от этого было невыносимо больно. Она вошла в общежитие и поднялась в комнату. Фрея сидела на кровати и что-то рисовала в своем блокноте, но, увидев Кейтлин, сразу отложила его. — Ну что? — Отец сказал, что подумает. — А на самом деле? — А на самом деле он будет ждать, пока я сдамся. — А ты? — Я не сдамся, — Кейтлин села на кровать. — И еще Хартфорд прислал официальное приглашение в Кембридж. Для меня и Нортона. Фрея подскочила. — Это же потрясающе! — Да. Наверное. — Что значит «наверное»? — Фрея прищурилась. — Ты все еще думаешь об Эшфорде? — Я думаю о том, что он сказал. Что нам нужно держаться подальше. Что это ради моего же блага. — И ты веришь в это? — Я верю, что он искренен. Но я не верю, что это правильно. Фрея подошла к ней и села рядом. — Тогда, может быть, пришло время сказать ему об этом? — И что изменится? Мой отец по-прежнему будет дергать за ниточки. Декан по-прежнему будет следить. Правила по-прежнему будут против нас. — Правила меняются, — сказала Фрея. — Люди меняются. Обстоятельства меняются. Но только если кто-то делает первый шаг. Кейтлин легла на кровать и уставилась в потолок. Она думала о том, что Нортон сказал про создание новых правил. И о том, что Фрея сказала про первый шаг. И о том, что Эшфорд когда-то бросил диссертацию и уехал в Россию, потому что не мог больше жить чужой жизнью. Он сделал свой шаг в тридцать два года. Может быть, ей пора было сделать свой. — Я напишу ему, — сказала она. — Кому? — уточнила Фрея, хотя уже знала ответ. — Эшфорду. Я напишу ему и скажу то, что должна была сказать в коридоре. Фрея улыбнулась и вернулась к своему блокноту. — Давно пора, — сказала она. Кейтлин открыла ноутбук и долго смотрела на пустой экран. Слова не шли. Все, что она хотела сказать, казалось слишком большим для электронного письма. Слишком важным для сообщения, которое можно случайно удалить. Слишком личным для текста, который может попасть не в те руки. Но она все равно начала писать. Она писала и стирала, писала и стирала, и прошло больше часа, прежде чем она остановилась на варианте, который казался ей достаточно честным. Она не говорила о чувствах. Она не обвиняла и не требовала. Она просто сказала то, что думала о его решении и о том, что оно значило для нее. Это было коротко. Это было сдержанно. Но это была правда — та самая правда, которую он учил ее искать. Она нажала «отправить» до того, как страх успел ее остановить. Потом она закрыла ноутбук и легла спать. За окном снова начинался дождь, и капли стучали по стеклу, как напоминание о том, что все в этом мире движется и меняется, и ничто не остается прежним навсегда. *** Ответ пришел в субботу утром. Кейтлин проснулась поздно, разбитая после бессонной ночи, и первым делом потянулась к телефону. На экране горело уведомление: одно новое письмо от Джулиана Эшфорда. Она смотрела на него несколько секунд, прежде чем открыть. «Мисс Розвуд, Ваше письмо я прочитал в два часа ночи и потом еще дважды перечитал утром. Я не спал. Вы пишете, что я не имел права принимать решение за нас обоих. Вы правы. Вы пишете, что мое стремление защитить вас на самом деле лишает вас права выбора. Вы снова правы. Вы пишете, что третий путь — это тот, который мы выбираем сами. И в этом вы тоже правы. Но есть одна вещь, которую вы не учли, и я должен вам о ней сказать. Декан Фарроу вызвал меня вчера вечером. Он сообщил, что ваш отец направил в попечительский совет официальное письмо, в котором выражает обеспокоенность „чрезмерным вниманием“, которое некоторые преподаватели уделяют его дочери. Прямых обвинений там нет, но этого и не требуется. Достаточно намека, чтобы моя должность оказалась под вопросом. Я не боюсь потерять работу. Но я боюсь потерять возможность учить вас и других студентов, которые приходят сюда за знаниями. И все же, прочитав ваше письмо, я понял, что молчание и избегание — это не выход. Я не могу продолжать делать вид, что ничего не происходит. Вы заслуживаете большего, чем трусливое отступление. Я предлагаю встретиться. Не в колледже. В Ботаническом саду, сегодня в три часа дня. Если вы все еще хотите этого разговора, я буду ждать вас у входа. Д.Э.» Кейтлин перечитала письмо трижды. Сердце колотилось так, что она слышала его в ушах. Он не отказался. Он не повторил «держитесь от меня подальше». Он предложил встретиться, зная, что рискует, и зная, что ее отец уже начал свою кампанию. Она встала с кровати и посмотрела на часы. Десять утра. До трех часов оставалось пять часов, и она не знала, как их переживет. Фрея уже проснулась и сидела на своей кровати с чашкой чая. Она молча наблюдала за Кейтлин, и по ее лицу было видно, что она все понимает без слов. — Он ответил? — Да, — Кейтлин показала ей телефон. — Он хочет встретиться. В Ботаническом саду. Фрея прочитала письмо и присвистнула. — Твой отец написал в попечительский совет? Это уже не просто контроль. Это война. — Я знаю. — И ты все равно пойдешь? — Да. Фрея отставила чашку и посмотрела на Кейтлин долгим взглядом. — Тогда надень что-нибудь теплое, — сказала она. — В саду сейчас холодно. И возьми зонт. Кейтлин провела утро в странном состоянии, которое было похоже на затишье перед бурей. Она пыталась читать «Дэниела Деронда», но строчки расплывались перед глазами. Она пыталась позавтракать, но еда казалась безвкусной. Она смотрела в окно на серое небо и думала о том, что через несколько часов ее жизнь может измениться навсегда. В половине третьего она вышла из общежития. Дождь, который лил всю ночь, прекратился, но воздух оставался влажным и холодным. Она надела теплое пальто и шарф и взяла зонт, как советовала Фрея, но не раскрыла его: тучи над Оксфордом были высокими и пока не обещали осадков. Ботанический сад Оксфорда в конце ноября был почти пуст. Деревья стояли голые, и их черные ветки рисовали сложные узоры на фоне серого неба. Газоны были покрыты первым инеем, который еще не растаял. Вход в сад находился напротив колледжа Магдалины, и Кейтлин подошла к нему ровно в три. Эшфорд уже ждал. Он стоял у входа, заложив руки за спину, и смотрел на голые деревья с выражением человека, который не замечает пейзажа. На нем было длинное темное пальто и шарф, а волосы, тронутые ветром, были слегка растрепаны. Когда он увидел Кейтлин, его лицо изменилось — напряжение, которое держало его черты, немного отпустило. — Вы пришли, — сказал он. — Да. — Я не был уверен, что вы придете. После всего, что я сказал в коридоре, я бы не удивился, если бы вы решили, что я не стою вашего времени. — Я здесь, — ответила она. — И я хочу услышать то, что вы не могли сказать в колледже. Он кивнул и жестом пригласил ее войти в сад. Они пошли по аллее, усыпанной мокрыми листьями, и их шаги звучали приглушенно на влажной земле. Сад был тих и пуст, и Кейтлин подумала, что это идеальное место для разговора, который не должен слышать никто. — Я должен извиниться, — сказал Эшфорд, когда они отошли достаточно далеко от входа. — За то, что я сказал вам в коридоре. Это была трусость. — Это была осторожность, — возразила она. — Вы пытались защитить нас обоих. — Я пытался защитить себя, — он покачал головой. — И прикрыл это заботой о вас. Это непростительно. Они остановились у старого дуба, который рос в центре сада. Его ветви раскинулись широко, и под ними была скамейка. Эшфорд указал на нее, и они сели. — Когда я прочитал ваше письмо, — сказал он, глядя перед собой, — я понял, что вы оказались смелее меня. Вы сказали правду, не побоявшись последствий. А я, человек, который учит вас искать правду, сам спрятался за правилами и приличиями. — Вы не прятались, — сказала она. — Вы хотели дать мне шанс. — Шанс на что? На жизнь, в которой я делаю вид, что вы для меня ничего не значите? — он повернулся к ней, и в его светлых глазах была та же боль, которую она видела в день их разговора у деканата. — Кейтлин, я не спал две недели. Я веду лекции на автопилоте. Я смотрю на третий ряд, где вы обычно сидите, и не могу сосредоточиться, потому что вас там нет. И когда вы поднимаете руку и отвечаете на мои вопросы, я чувствую... — он замолчал и сжал руки на коленях. — Что? — спросила она. — Я чувствую, что оживаю. Кейтлин смотрела на него и не могла дышать. Его слова были именно тем, что она хотела услышать, но они же были и самым страшным из всего, что он мог сказать. Потому что теперь нельзя было сделать вид, что ничего нет. — Я не знаю, что с этим делать, — сказала она честно. — Я тоже, — он горько усмехнулся. — Я знаю, как анализировать текст. Я знаю, как разобрать метафору на составные части и объяснить, почему автор выбрал именно это слово. Но я не знаю, как жить с тем, что я чувствую к вам. Это не укладывается ни в какие схемы. — Может быть, это и не должно укладываться. — Может быть, — он повернулся к ней. — Но есть реальность. Ваш отец. Декан. Попечительский совет. Если мы сделаем хотя бы шаг за пределы того, что разрешено, это разрушит все. — Что — все? — спросила она. — Вашу карьеру? Мою репутацию? — И то и другое. — А что, если я готова рискнуть? Он посмотрел на нее долгим взглядом, и в этом взгляде было столько всего сразу — страх, надежда, желание и отчаяние, — что Кейтлин почувствовала, как у нее самой перехватывает дыхание. — Вы не должны быть готовы, — сказал он. — Это я должен быть готов. И я не знаю, готов ли. — Тогда зачем вы позвали меня сюда? — Потому что я не мог иначе, — он отвел взгляд. — Я пытался держаться подальше. Я пытался убедить себя, что так будет лучше. Но ваше письмо... — он покачал головой. — Когда я его прочитал, я понял, что не могу больше притворяться. Я не могу делать вид, что вы для меня просто студентка. Вы — не просто студентка. Он замолчал, и тишина между ними была наполнена всем, что они не решались произнести вслух. — Что вы предлагаете? — спросила Кейтлин. — Я предлагаю честность, — сказал он. — Я не знаю, к чему она приведет. Я не знаю, сможем ли мы найти способ быть... кем-то друг для друга, не разрушив при этом все остальное. Но я знаю, что больше не хочу врать. Ни вам. Ни себе. — Это опасно. — Да. — Мой отец не остановится. — Я знаю. — Декан будет следить. — Он уже следит. — И вы все равно хотите попробовать? Эшфорд повернулся к ней. Его лицо было серьезным и сосредоточенным, но в глазах горел тот самый огонь, который она видела на его лекциях, когда он говорил о книгах, которые любил. — Я хочу, чтобы вы знали: что бы ни случилось, я не позволю, чтобы вы пострадали. Если давление станет слишком сильным, я уйду. Из колледжа. Из Оксфорда. Откуда угодно. Но я не позволю, чтобы ваша карьера была разрушена из-за меня. — А если я не хочу, чтобы вы уходили? — Тогда мы должны быть осторожны, — сказал он. — Очень осторожны. Кейтлин посмотрела на голые ветви дуба над головой и подумала о том, что дерево зимой кажется мертвым, но под корой течет жизнь, спрятанная до весны. Может быть, они тоже могли спрятаться — не в подполье, как персонаж Достоевского, а в ожидании, пока обстоятельства изменятся. — Я согласна, — сказала она. — Быть осторожной. Но я не согласна делать вид, что ничего нет. Этого я больше не могу. — Я тоже, — сказал он, и на его лице впервые за две недели появилась тень улыбки. — Я тоже. Они сидели на скамейке под старым дубом, и между ними было расстояние в несколько дюймов, которое они не решались сократить. Но что-то уже изменилось: невидимая стена, которую они построили между собой, дала трещину. И сквозь эту трещину пробивался свет. — Расскажите мне о России, — попросила Кейтлин, чтобы заполнить молчание, которое стало слишком наполненным. — О том годе, когда вы все бросили. Эшфорд задумался. Его взгляд стал далеким, будто он смотрел сквозь деревья в прошлое. — Я приехал в Петербург в январе, — начал он. — Было минус двадцать пять. У меня был рюкзак с вещами и адрес квартиры, которую я нашел по объявлению. Квартира оказалась в коммуналке на Лиговском проспекте. Соседями были старуха, которая выжила из ума, и бывший инженер, который пил. Я прожил там три месяца и почти разорился. — Зачем вы это сделали? — Я хотел убежать, — он усмехнулся. — От жены, которую не любил. От диссертации, которую ненавидел. От самого себя, который стал чужим. Мне казалось, что если я уеду достаточно далеко, я смогу стать кем-то другим. — И стали? — Нет, — он покачал головой. — Нельзя убежать от себя. Но можно перестать убегать и начать жить. Я понял это в апреле, когда лед на Неве тронулся и город начал оживать. Я сидел на набережной и смотрел, как плывут льдины, и вдруг почувствовал, что могу дышать. Впервые за много лет. — И вы вернулись. — Да. Через год. Я развелся. Я нашел работу в Оксфорде. Я начал писать книгу о Достоевском, которую мечтал написать. Я перестал бояться. — А сейчас? — спросила Кейтлин. — Вы боитесь? Он посмотрел на нее, и его лицо было открытым и беззащитным, как никогда раньше. — Сейчас — да. Потому что я впервые за двадцать лет чувствую что-то, что сильнее меня. И я не знаю, справлюсь ли я с этим. Кейтлин хотела сказать что-то в ответ, но не нашла слов. Вместо этого она сделала то, на что не решалась раньше: она протянула руку и коснулась его пальцев. Они были холодными от долгого сидения на ветру. Он вздрогнул, но не отдернул руку. Их пальцы переплелись, и это прикосновение было легким, как прикосновение крыла бабочки, но оно было настоящим. Они сидели так несколько минут — или, может быть, целую вечность. Ветер шевелил голые ветви дуба, и где-то вдалеке кричали вороны. Небо над Оксфордом начало темнеть, обещая новый дождь. — Мне пора, — сказала Кейтлин наконец. — Фрея будет волноваться. — Да, — он отпустил ее руку, но сделал это медленно, будто не хотел терять контакт. — Я провожу вас до ворот. Они пошли обратно по аллее. У входа в сад они остановились. На улице уже зажглись фонари, и их свет отражался в лужах на асфальте. — Что теперь? — спросила Кейтлин. — Теперь мы будем осторожны, — сказал он. — На лекциях вы будете просто студенткой. В коридорах мы будем просто здороваться. Но если вам понадобится поговорить, вы знаете, где меня найти. — В вашем кабинете? — В моем кабинете, — подтвердил он. — Или здесь. Или где угодно. Я больше не буду прятаться. Он посмотрел на нее, и в его взгляде было что-то похожее на обещание. — Идите, — сказал он. — И будьте осторожны. — Вы тоже, — ответила она. Она повернулась и пошла по улице в сторону колледжа. У поворота она обернулась. Эшфорд все еще стоял у входа в сад и смотрел ей вслед. Их взгляды встретились, и она почувствовала, как внутри разливается тепло, которое было сильнее ноябрьского холода. Она не знала, что будет дальше. Она не знала, как долго они смогут прятаться и когда давление станет невыносимым. Но впервые за много недель она чувствовала, что живет. Не выживает и не притворяется, а живет по-настоящему. В общежитии ее ждала Фрея. Она сидела на кровати с книгой, но явно не читала, потому что страница была открыта на той же главе, что и утром. — Ну? — спросила она, откладывая книгу. Кейтлин села на свою кровать и стянула перчатки. — Мы договорились быть осторожными. — Это значит... — Это значит, что мы больше не делаем вид, что ничего нет. Но и не афишируем. Фрея задумалась. — Это сложно, — сказала она. — Но возможно. Если вы оба будете аккуратны. — Он сказал, что скорее уйдет из Оксфорда, чем позволит, чтобы моя карьера пострадала. — Он так сказал? — Да. Фрея присвистнула. — Знаешь, — сказала она медленно, — я думаю, он действительно тебя любит. Не как студентку. Не как талантливую ученицу. А как человека. — Я знаю, — ответила Кейтлин, и от этих слов у нее перехватило дыхание. — Я знаю. В воскресенье Кейтлин проснулась с чувством, которое она не могла сразу определить. Это была смесь облегчения и тревоги, надежды и страха. Она провела утро за книгами, пытаясь наверстать то, что пропустила за неделю отстраненности, но мысли постоянно возвращались к вчерашнему разговору в Ботаническом саду. К прикосновению его пальцев. К его словам о России и о том, что он впервые за двадцать лет чувствует что-то, что сильнее него. Она думала о том, что они договорились быть осторожными, но не обсудили, что значит эта осторожность на практике. Можно ли ей теперь заходить в его кабинет? Можно ли им переписываться? Можно ли им снова встретиться в Ботаническом саду, или это было разовое исключение? Вопросов было больше, чем ответов, и она решила, что в понедельник, после лекции, она подойдет к нему и спросит. Понедельник наступил быстрее, чем она ожидала. Аудитория 4С была полна, и Кейтлин заняла свое обычное место в третьем ряду. Фрея сидела справа и рисовала что-то в блокноте, а Нортон, который теперь почти всегда садился слева, раскладывал свои вещи с методичностью, которая уже стала привычной. Эшфорд вошел ровно в десять. Он выглядел иначе, чем на прошлой неделе: тени под глазами стали меньше, а движения — увереннее. Он положил папку на кафедру и обвел аудиторию взглядом. Когда его глаза встретились с глазами Кейтлин, он не задержался на ней дольше, чем на других студентах, но она заметила легкий кивок — почти незаметный, но адресованный именно ей. — Сегодня мы завершаем разговор о «Дэниеле Деронде», — начал он. — И я хочу поговорить о финале. О том моменте, когда Дэниел узнает правду о своем происхождении и принимает решение, которое меняет всю его жизнь. Лекция была блестящей. Эшфорд говорил о том, что идентичность — это не данность, а выбор. Что Дэниел Деронда не рождается евреем, а становится им, потому что это его сознательное решение. Что этот выбор — акт свободы, который противостоит всем ожиданиям общества и семьи. — Вопрос, который нас интересует, — сказал он, прохаживаясь перед кафедрой, — звучит так: что нужно человеку, чтобы сделать такой выбор? Дэниелу потребовалось узнать правду о своей матери. Ему потребовалось встретить Миру и увидеть мир ее глазами. Ему потребовалось потерять все, что он считал своим, чтобы понять, кто он на самом деле. Он остановился и посмотрел на аудиторию. — А что нужно вам? Тишина. Кейтлин чувствовала, как сердце колотится в груди. Она знала ответ на этот вопрос, но не могла произнести его вслух. Ей нужна была правда — та самая, о которой он говорил в их первую встречу в кабинете. И она ее получила. — Мисс Розвуд, — сказал Эшфорд, и она вздрогнула. — Что вы думаете о финале? Она вдохнула и заговорила, тщательно подбирая слова. — Я думаю, что финал «Дэниела Деронда» — это единственный возможный финал для человека, который решился быть собой. Дэниел отказывается от наследства, от положения в обществе, от семьи, которую знал с детства. Он теряет все внешнее, но обретает внутреннее. И это обретение стоит любых потерь. — Вы говорите об этом с такой убежденностью, — заметил Эшфорд, и в его голосе прозвучала нотка, которую могла распознать только она. — Будто вы сами через это прошли. — Возможно, прохожу, — ответила она. — Прямо сейчас. Их взгляды встретились, и в аудитории вдруг стало очень тихо. Кейтлин почувствовала, как Фрея слегка толкнула ее локтем, а Нортон перестал печатать и замер. — Спасибо, мисс Розвуд, — сказал Эшфорд и вернулся к кафедре. — Это именно то, о чем я хотел сегодня поговорить. После лекции Кейтлин задержалась, чтобы дождаться, пока аудитория опустеет. Нортон посмотрел на нее вопросительно, но она покачала головой, и он ушел вместе с Фреей, которая что-то оживленно ему рассказывала про свой рисунок. Эшфорд собирал бумаги на кафедре. Когда последний студент вышел и дверь закрылась, он поднял голову. — Вы хотели поговорить? — Да, — она подошла ближе. — В субботу мы договорились быть осторожными. Но мы не обсудили, как это выглядит на практике. — Вы правы, — он отложил бумаги. — Я думал об этом все воскресенье. — И? — И я пришел к выводу, что полная изоляция не работает, — он посмотрел на нее. — Мы пробовали, и это сделало нас обоих несчастными. Поэтому я предлагаю компромисс. — Какой? — На людях мы — профессор и студентка. Никаких привилегий, никакого особого внимания. Но раз в неделю, если вы захотите, мы можем встречаться в моем кабинете для консультаций. Официально это будут консультации по вашему итоговому эссе. Неофициально... — он сделал паузу. — Неофициально это будет время, когда мы можем говорить о чем угодно. — Раз в неделю — это мало, — сказала она и тут же пожалела о своих словах, потому что они прозвучали слишком откровенно. Эшфорд чуть заметно улыбнулся. — Я знаю, — сказал он. — Но это максимум, который мы можем себе позволить, не вызывая подозрений. Декан уже наблюдает за мной. Ваш отец — за вами. Мы должны быть умнее их. — А письма? — спросила она. — Можно нам переписываться? — Письма — это опасно, — он покачал головой. — Любое электронное сообщение можно перехватить или использовать как доказательство. Я не хочу, чтобы вы рисковали. — Тогда как нам общаться между встречами? Он задумался. — Есть старый способ, — сказал он. — Книги. — Книги? — Я могу оставлять для вас книги в библиотеке. На абонементе, на ваше имя. Внутри будет записка. Никто не станет проверять содержимое книг, которые вы берете по учебе. Кейтлин улыбнулась. Это было так в его духе — использовать книги как способ коммуникации. Это было романтично и старомодно, и идеально подходило им обоим. — Согласна, — сказала она. — Но как я узнаю, какую книгу взять? — Я напишу вам на почту только название и шифр. Без лишних слов. Это будет выглядеть как рекомендация по теме вашего эссе. — Хорошо. Он кивнул и взял папку. — Тогда до четверга, мисс Розвуд. Консультация в четыре часа. Тема: сравнительный анализ финалов у Достоевского и Элиот. — Я приду. Она повернулась и пошла к выходу. У двери она обернулась и увидела, что он смотрит на нее. В его взгляде было тепло и что-то еще — тоска, смешанная с надеждой. — Кейтлин, — сказал он тихо, и от звука ее имени, произнесенного без формального «мисс», у нее по спине пробежали мурашки. — Спасибо, что не сдались. — Я не умею сдаваться, — ответила она. — Вы сами меня этому научили. Она вышла в коридор, где ее уже ждали Фрея и Нортон. Фрея посмотрела на ее лицо и понимающе улыбнулась, а Нортон поправил очки и сказал: — Ты выглядишь почти счастливой. Это пугает. — Привыкай, — ответила Кейтлин. — Кажется, это надолго. Вечером она сидела в комнате и писала план итогового эссе. Фрея ушла на встречу дискуссионной группы, и в общежитии было тихо. Телефон завибрировал. Письмо от Эшфорда. Тема: «Рекомендация по литературе». Текст: «PR6068.I28 W5 1997. Читальный зал, полка 4. Д.Э.» Она улыбнулась и сохранила письмо в отдельную папку. Завтра она пойдет в библиотеку и найдет книгу. И внутри будет записка. И это будет началом чего-то, чего она еще не могла назвать, но что уже чувствовала каждой клеточкой своего существа. *** Декабрь наступил незаметно. Оксфорд оделся в гирлянды, которые зажглись на Хай-стрит и Брод-стрит, и в витринах книжных магазинов появились рождественские витрины с томиками Диккенса в подарочных изданиях. Студенты начали отсчитывать дни до каникул, и воздух в аудиториях стал другим: в нем появилась та особенная смесь предпраздничного нетерпения и страха перед зимней сессией, которая бывает только в университетах. Кейтлин почти не замечала гирлянд. Ее жизнь теперь была подчинена новому ритму, который она сама для себя создала. Днем она была образцовой студенткой: лекции, семинары, работа в библиотеке. Вечером она проверяла почту и находила там короткие сообщения от Эшфорда с шифрами книг, которые нужно было взять в библиотеке. Она шла в читальный зал, находила нужный том и между страниц обнаруживала записку, написанную его мелким и острым почерком. Записки были короткими и никогда не содержали ничего компрометирующего. Он писал о книгах. О том, что перечитал «Идиота» и нашел там сцену, о которой они говорили на первой лекции. О том, что в архиве Бодлиана обнаружил редкое издание писем Достоевского. О том, что думает о ее последнем эссе — не как профессор, а как читатель. Но за этими строчками всегда стояло что-то большее. Она научилась читать между строк, и то, что она там находила, заставляло ее сердце биться быстрее. Раз в неделю, по четвергам, она приходила в его кабинет на «консультацию». Они сидели друг напротив друга, разделенные столом, заваленным бумагами, и говорили о литературе. Но теперь в их разговорах появилось новое измерение: они говорили о книгах так, как говорят люди, которые знают друг о друге больше, чем позволяют себе показать. На второй такой встрече Эшфорд спросил ее о рождественском приеме. — Вы поедете к отцу? — спросил он, и его голос прозвучал ровно, хотя вопрос был явно не академическим. — Да, — ответила она. — Прием двадцать третьего декабря. Я обещала быть. — Вы готовы? — К чему? — К разговору, который, вероятно, состоится, — он отложил ручку и посмотрел на нее. — Ваш отец не из тех людей, которые сдаются после первого раунда. Если он уже написал в попечительский совет, значит, на приеме он попытается надавить на вас лично. Кейтлин задумалась. — Я знаю, — сказала она. — Я думала об этом. Он попытается представить меня Эдварду Хейворду. Он будет говорить о «перспективах» и «семейных обязательствах». Он сделает все, чтобы я почувствовала себя виноватой. — И что вы ответите? — Правду, — она посмотрела ему в глаза. — Я скажу, что мое будущее — это мое дело. И что я не собираюсь выходить замуж за человека, которого выбрал для меня отец. Эшфорд долго молчал. — Это смело, — сказал он наконец. — Но смелость имеет цену. Вы готовы ее заплатить? — Я уже плачу, — ответила она. — Каждый день. Когда я сижу в аудитории и делаю вид, что вы для меня — просто профессор. Когда я получаю ваши записки и не могу ответить на них так, как хочу. Когда я думаю о том, что будет дальше, и не нахожу ответа. Он сжал ручку так, что побелели костяшки пальцев. — Я тоже плачу, — сказал он тихо. — Каждый раз, когда вы выходите из этого кабинета, я жалею, что не могу попросить вас остаться. Тишина, которая повисла между ними, была наполнена всем, что они не могли сказать. Кейтлин смотрела на его руку, лежащую на столе, и думала о том, как они сидели на скамейке в Ботаническом саду и их пальцы переплелись. Это было всего две недели назад, но казалось, что прошла вечность. — Есть кое-что еще, — сказал Эшфорд, нарушая молчание. — То, о чем я должен вас предупредить. — О чем? — Вчера меня вызывал декан Фарроу, — он говорил медленно, будто взвешивая каждое слово. — Он сказал, что попечительский совет рассматривает возможность проведения внутренней проверки. Якобы поступил сигнал о «неподобающем поведении» одного из преподавателей. Кейтлин похолодела. — Это мой отец? — Декан не назвал источник. Но я думаю, что да. Ваш отец не может напрямую обвинить меня, потому что у него нет доказательств. Но он может создать атмосферу подозрения. И он это делает. — Что будет, если проверка начнется? — Меня временно отстранят от преподавания, — сказал Эшфорд. — Пока идет расследование. Это стандартная процедура. Потом, скорее всего, обвинения будут сняты за отсутствием доказательств. Но сам факт проверки оставит пятно на моей репутации. — Это несправедливо, — ее голос дрожал от гнева. — Вы ничего не сделали. — Я сделал достаточно, — он усмехнулся. — Я позволил себе испытывать чувства к студентке. По меркам попечительского совета этого уже достаточно. Кейтлин встала со стула и подошла к окну. За стеклом падал снег — первый снег в этом году. Крупные хлопья кружились в свете фонарей и ложились на каменные стены колледжа, делая их похожими на декорацию к рождественской сказке. — Я могу что-то сделать? — спросила она, не оборачиваясь. — Да, — сказал он. — Вы можете продолжать учиться. Писать эссе. Готовиться к магистратуре. Делать то, что у вас получается лучше всего. Это лучшая защита, которую вы можете себе обеспечить. — А вы? — А я буду ждать, — сказал он. — И надеяться, что здравый смысл победит. Она повернулась к нему. Он сидел за столом, и свет настольной лампы падал на его лицо, делая его старше и уязвимее. Она вдруг остро почувствовала, как сильно он рискует ради нее, и как мало она может сделать, чтобы защитить его в ответ. — Я не хочу, чтобы вы страдали из-за меня, — сказала она. — А я не хочу, чтобы вы страдали из-за меня, — ответил он. — Но, кажется, мы оба уже зашли слишком далеко, чтобы повернуть назад. Она вернулась к столу, но не села. Вместо этого она остановилась рядом с ним — ближе, чем позволяли правила, которые они сами для себя установили. — Когда вы сказали, что жалеете о том, что не можете попросить меня остаться, — произнесла она тихо, — я хотела ответить, что я бы осталась. Он поднял на нее глаза. Они были совсем близко теперь: она стояла, а он сидел, и между ними было расстояние вытянутой руки. — Кейтлин, — сказал он, и ее имя прозвучало как предупреждение. Или как мольба. — Я знаю, что это невозможно, — продолжала она. — Я знаю про правила и про проверку и про моего отца. Но я хочу, чтобы вы знали: когда-нибудь, когда все это закончится, я бы хотела прийти сюда и остаться. Не на консультацию. Не на час. А по-настоящему. Он медленно поднялся со стула. Теперь они стояли лицом к лицу, и она видела, как часто он дышит и как напряжены мышцы его челюсти. Он поднял руку и коснулся ее щеки — легко, почти невесомо. Его пальцы были теплыми. — Когда-нибудь, — повторил он. — Это слово теперь значит для меня больше, чем все книги, которые я прочитал. Они стояли так несколько секунд, а потом он опустил руку и сделал шаг назад. — Идите, — сказал он. — Пока я не передумал. Она кивнула и вышла из кабинета. В коридоре она прислонилась к стене и прижала ладонь к щеке в том месте, где только что были его пальцы. Сердце колотилось как бешеное. Она знала, что теперь все стало еще сложнее и еще опаснее, но она не жалела ни об одном слове. Вечером она рассказала Фрее о проверке. Та выслушала молча, и ее лицо становилось все мрачнее. — Твой отец — опасный противник, — сказала она. — Он действует не напрямую, а через систему. Это умно и подло одновременно. — Я знаю, — Кейтлин сидела на кровати, обхватив колени руками. — И я не знаю, как его остановить. — Может быть, не нужно останавливать, — задумчиво произнесла Фрея. — Может быть, нужно просто переждать. Проверка ничего не найдет, потому что ничего нет. Вернее, есть, но не в том смысле, в каком они ищут. — Но сам факт проверки... — Сам факт проверки — это неприятно, — согласилась Фрея. — Но это не конец карьеры. Эшфорд — уважаемый профессор. У него есть публикации и репутация. Без доказательств они не смогут его уволить. Максимум — вынесут предупреждение. — А если мой отец найдет доказательства? — Какие? — Фрея пожала плечами. — Записки в книгах? Для этого нужно знать, в каких именно книгах искать. И нужно доказать, что эти записки — не просто рекомендации по литературе. Кейтлин задумалась. Фрея была права: их система была надежнее, чем казалось на первый взгляд. Но она также знала, что ее отец не остановится, пока не добьется своего. И это означало, что рано или поздно им придется принять решение, которое изменит все. В пятницу днем Кейтлин сидела в пабе «Орел и дитя» с дискуссионной группой. Они обсуждали «Миддлмарч», и Нортон с жаром доказывал, что Лидгейт — трагический персонаж, который заслуживает больше сочувствия, чем принято считать. Лора спорила с ним, Оливер вставлял редкие, но точные замечания, а Фрея рисовала что-то в своем блокноте. Кейтлин слушала вполуха. Ее мысли были далеко — в кабинете Эшфорда, где она стояла так близко к нему и чувствовала его пальцы на своей щеке. Нортон заметил ее отсутствующий взгляд и, когда дискуссия перешла на другую тему, наклонился к ней. — Ты сегодня где-то не здесь, — сказал он. — Я задумалась. — Об Эшфорде? Она не ответила, но ее молчание было красноречивее любых слов. — Послушай, — Нортон заговорил тише, чтобы остальные не слышали. — Я не знаю, что между вами происходит. И, честно говоря, я не хочу знать. Но я вижу, что ты переживаешь. И я хочу, чтобы ты знала: что бы ни случилось, я на твоей стороне. — Спасибо, — сказала она. — Это много для меня значит. — Просто будь осторожна, — он поправил очки. — Оксфорд — это маленький город. Здесь все про всех знают. И есть люди, которые только и ждут повода для сплетен. — Ты говоришь так, будто знаешь что-то конкретное. — Я знаю, что твой отец — влиятельный человек, — сказал он. — И я знаю, что он не остановится. Просто помни об этом. Кейтлин хотела ответить, но в этот момент дверь паба открылась и вошла группа студентов, которые громко обсуждали что-то. Один из них — парень в дорогом пальто, которое явно стоило больше, чем месячная стипендия, — показался ей смутно знакомым. Она присмотрелась и узнала его: это был Эдвард Хейворд, тот самый, которого ее отец прочил ей в женихи. — О нет, — прошептала она. — Что? — спросил Нортон. — Вон тот парень. В синем пальто. Это Эдвард Хейворд. — Тот самый? — Да. Эдвард тем временем оглядел паб и заметил Кейтлин. Его лицо осветилось улыбкой, которая была слишком широкой и слишком уверенной, чтобы быть искренней. Он направился к их столу. — Кейтлин Розвуд! — воскликнул он, подходя. — Какая неожиданная встреча! Ваш отец говорил, что вы часто бываете здесь. — Здравствуйте, Эдвард, — ответила она холодно. — Я не знала, что вы в Оксфорде. — Я приехал по делам, — он улыбнулся еще шире. — И заодно решил осмотреть город. Ваш отец сказал, что вы можете показать мне колледж. — Мой отец, кажется, слишком много говорит за меня. Эдвард рассмеялся, но смех был наигранным. — Вы прямолинейны. Мне это нравится, — он посмотрел на остальных за столом. — Вы не представите меня вашим друзьям? Кейтлин сжала зубы, но правила вежливости требовали соблюдения формальностей. — Это Нортон, Лора, Оливер и Фрея, — сказала она, указывая на каждого по очереди. — Мы обсуждаем «Миддлмарч». — Ах, Элиот, — Эдвард кивнул. — Скучновато, но полезно для общего развития. Я предпочитаю современную деловую литературу. Стратегии, управление, лидерство. То, что пригодится в бизнесе. — В бизнесе, который вы унаследуете от отца? — не удержалась Лора. Эдвард на мгновение смутился, но быстро взял себя в руки. — В бизнесе, который я планирую развивать, — поправил он. — Книжные магазины — это только начало. Я хочу создать сеть образовательных центров. Литература, языки, искусство. И мне нужны люди, которые разбираются в этом. Он посмотрел на Кейтлин. — Ваш отец говорил, что вы одна из лучших студенток Оксфорда. Это впечатляет. — Мой отец слишком много говорит, — повторила она. Эдвард снова рассмеялся, но на этот раз смех прозвучал чуть менее уверенно. — Я вижу, вы настроены скептически, — сказал он. — Это нормально. Я бы тоже не доверял человеку, которого мне представили как «перспективную партию». Но, может быть, вы дадите мне шанс? Просто поговорить. Без обязательств. Кейтлин посмотрела на него. Он был красив той стандартной красотой, которая бывает у людей, выросших в достатке и уверенных в своем будущем. Но в его глазах было что-то еще: тень одиночества, которую она не ожидала увидеть. — Хорошо, — сказала она. — Но не здесь и не сейчас. У меня через час встреча в библиотеке. — Тогда в другой раз, — он кивнул. — Я остановился в «Рэндольфе». Если захотите продолжить разговор, дайте знать. Он попрощался и отошел к своему столу, где его уже ждали друзья. Когда он отошел достаточно далеко, Фрея выдохнула: — Ничего себе. Это и есть твой «перспективный жених»? — Это не мой жених, — отрезала Кейтлин. — Это проект моего отца. — Он не похож на идиота, — заметил Нортон. — Скорее, на человека, который играет роль идиота, потому что это удобно. — Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду, что он умнее, чем хочет казаться, — Нортон задумчиво посмотрел на стол Эдварда. — Эта история про «образовательные центры» — не просто болтовня. Он действительно что-то задумал. И ему нужен кто-то, кто разбирается в литературе. — Например, я. — Например, ты. Кейтлин задумалась. Она не хотела иметь ничего общего с Эдвардом Хейвордом, но она также не могла отрицать, что его предложение звучало интересно. Если он действительно планировал создать образовательные центры, это могло быть возможностью для нее: возможностью работать по специальности и не зависеть от отца. — Я подумаю об этом, — сказала она. — Но не сейчас. Сейчас у меня другие приоритеты. Суббота прошла в работе над итоговым эссе. Кейтлин писала о финалах у Достоевского и Элиот и о том, как оба автора приходят к одной и той же мысли разными путями: искупление возможно, но оно требует действия. Раскольников должен признаться в преступлении, чтобы начать новую жизнь. Дэниел Деронда должен принять свое происхождение, чтобы обрести себя. Искупление — это не награда. Это работа. Она перечитывала написанное и думала о том, что этот вывод относится и к ней самой. Она больше не могла ждать, пока обстоятельства изменятся. Она должна была действовать. В воскресенье утром она получила новое письмо от Эшфорда. На этот раз в теме было: «Срочно». «Кейтлин, Вчера вечером декан Фарроу официально уведомил меня о начале внутренней проверки. Причина: „сигнал о возможном нарушении этического кодекса“. Меня не отстранили, но рекомендовали ограничить внеаудиторное общение со студентами. Это значит, что я больше не могу проводить консультации в своем кабинете. Наши встречи по четвергам отменяются. Мне жаль. Я не знаю, кто передал сигнал. Возможно, это ваш отец. Возможно, кто-то из студентов, кто заметил ваши визиты и сделал выводы. В любом случае, мы должны быть еще осторожнее, чем раньше. Книги остаются. Я буду продолжать писать. Д.Э.» Кейтлин прочитала письмо и почувствовала, как внутри закипает гнев. Они добрались до него. Ее отец или кто-то еще — они добрались до него и заставили его прятаться глубже, чем раньше. Она написала ответ: «Д.Э., Я понимаю. Я принимаю эти условия. Но я хочу, чтобы вы знали: это не меняет того, что я сказала вам в четверг. Когда-нибудь, когда все это закончится, я все еще хочу прийти и остаться. Берегите себя. Пожалуйста. К.Р.» Она нажала «отправить» и закрыла ноутбук. За окном снова падал снег, и Оксфорд был белым и тихим, как город из рождественской открытки. Она смотрела на снежинки, кружащиеся в свете фонарей, и думала о том, что осталось две недели до приема у отца. Две недели до момента, когда ей придется встретиться с ним лицом к лицу и сказать то, что она должна была сказать давно. Она больше не боялась. *** Две недели до рождественского приема пролетели как один долгий и напряженный день. Кейтлин сдала итоговое эссе и получила от Эшфорда короткий отзыв: «Это зрелая работа. Вы готовы к тому, что будет дальше. Д.Э.» Она перечитала эти два предложения раз десять и сохранила письмо в ту самую папку, где уже лежали все его сообщения. Книги из библиотеки продолжали приходить. Теперь это были не только рекомендации по литературе: он начал оставлять для нее стихи. Донн. Элиот. Одена. Короткие строфы, подчеркнутые карандашом, и ни слова от себя. Она читала их и понимала, что он говорит с ней единственным доступным ему способом. Однажды она нашла томик Йейтса с подчеркнутой строкой: «Я расстелил свои мечты у твоих ног; ступай осторожно, ибо ты ступаешь по моим мечтам». Она закрыла книгу и долго сидела, прижав ее к груди. В колледже она старалась вести себя как обычно. Она ходила на лекции и сидела в третьем ряду, и когда Эшфорд задавал вопрос аудитории, она поднимала руку и отвечала ровным голосом. Их взгляды встречались и расходились, и никто не замечал в этих взглядах ничего, кроме обычного обмена между профессором и студенткой. Никто, кроме Фреи, которая однажды наклонилась к ней и прошептала: «Вы оба играете лучше, чем актеры в Олд-Вике». И никто, кроме Нортона, который смотрел на нее с тем особым выражением, какое бывает у людей, которые знают больше, чем говорят. Нортон изменился за эти недели. Он больше не шутил с прежней легкостью и не спорил с Лорой о литературе до хрипоты. Он стал тише и задумчивее, и Кейтлин иногда ловила на себе его взгляд — долгий и внимательный, будто он пытался запомнить ее лицо. Она знала, о чем он думает. Он думал о том же, о чем и она: о Кембридже, который приближался неумолимо, как поезд, и о том, что после выпуска их пути, возможно, разойдутся. Или сойдутся — в зависимости от того, какое решение она примет. За четыре дня до приема она сидела в библиотеке и переписывала заключительный абзац эссе, когда Нортон подошел к ее столу и сел напротив без приглашения. — Можно? — спросил он, хотя уже сел. — Ты уже сидишь. — Это риторический вопрос, — он поправил очки и положил перед ней небольшой сверток в коричневой бумаге. — Это тебе. Рождественский подарок. Я уезжаю завтра к родителям и не увижу тебя до каникул. Кейтлин взяла сверток и осторожно развернула. Внутри была книга — тонкий томик в мягкой обложке. «Собственные комнаты» Вирджинии Вулф. — Это женская проза, — сказал Нортон, и его голос прозвучал неловко. — Я не большой поклонник Вулф, но Лора сказала, что тебе должно понравиться. Там про то, что женщине нужна своя комната и финансовая независимость, чтобы писать. Я подумал... в общем, я подумал, что это про тебя. Кейтлин провела рукой по обложке и почувствовала, как в горле поднимается комок. Это был не просто подарок. Это было признание того, что он понимает ее. Понимает то, кем она хочет стать. — Спасибо, — сказала она. — Это... очень в точку. — Я знаю, — он улыбнулся, но улыбка была грустной. — Слушай, я хотел сказать тебе кое-что перед отъездом. То, что не решался сказать раньше. — Нортон... — Дай мне закончить, — он снял очки и принялся их протирать, хотя они были совершенно чистыми. — Я знаю, что ты не смотришь на меня так, как я смотрю на тебя. Я знаю про Эшфорда. Точнее, я догадываюсь. И я не собираюсь стоять у тебя на пути или устраивать сцены. Это не в моем стиле. Он надел очки и посмотрел ей прямо в глаза. — Но я хочу, чтобы ты знала: если когда-нибудь все изменится, если ты устанешь прятаться и захочешь чего-то простого и ясного, — он сделал паузу, — я буду здесь. В Кембридже или где угодно. Я не исчезну. — Ты заслуживаешь кого-то, кто ответит тебе взаимностью, — сказала она тихо. — А не меня со всем моим багажом. — Я сам решу, чего я заслуживаю, — возразил он. — А ты решай, чего заслуживаешь ты. Просто помни, что у тебя есть варианты. Он встал, взял свою сумку и направился к выходу. У двери он обернулся. — И, Кейтлин? — Да? — Счастливого Рождества. И удачи с отцом. Ты справишься. Он ушел, и она осталась одна за столом, прижимая к груди книгу Вулф и чувствуя, как внутри борются благодарность и горечь. Благодарность за то, что он был рядом. И горечь от того, что она не могла дать ему то, чего он заслуживал. Двадцать третье декабря наступило серым и холодным утром. Кейтлин собрала небольшую сумку и вышла из общежития. Фрея уехала в Девон накануне и перед отъездом сунула ей в карман пальто маленький сверток. — Открой в поезде, — сказала она. — Это талисман. В поезде Кейтлин развернула сверток и обнаружила внутри маленький рисунок на плотной бумаге. Это был портрет — ее портрет. Фрея изобразила ее сидящей у окна с книгой в руках, и в этом рисунке было столько тепла и понимания, что Кейтлин невольно улыбнулась. На обороте было написано: «Той, кто научила меня не бояться. С любовью, Ф.» Лондон встретил ее дождем и ветром, которые гнали по тротуарам обрывки праздничных гирлянд. Она взяла такси до особняка Розвудов и по дороге смотрела на украшенные витрины магазинов и на людей с пакетами подарков, которые спешили по своим делам. Город был полон предпраздничной суеты, но Кейтлин чувствовала себя отделенной от нее невидимой стеной. Особняк сиял огнями. Мачеха, как всегда, превзошла себя: фасад был увит гирляндами, в окнах горели свечи, а у входа стояли две ели в кадках, украшенные золотыми шарами. Кейтлин поднялась по ступеням и позвонила. Дверь открыл дворецкий — пожилой человек по имени Хамфри, который работал в доме с тех пор, как Кейтлин была ребенком. — Мисс Кейтлин, — он улыбнулся. — С возвращением. Ваш отец ждет вас в кабинете. — Спасибо, Хамфри, — она сняла пальто и отдала ему. — Прием начинается в семь? — Да. Гости начнут прибывать в половине седьмого. Маргарет просила передать, что платье для вас готово и висит в вашей комнате. Кейтлин кивнула и поднялась по лестнице. Ее комната осталась точно такой же, какой она ее оставила: светлые обои, книжные полки, забитые томами, которые она читала в детстве, и письменный стол у окна. На кровати лежало платье — темно-синее, строгое и элегантное, именно такое, какое выбрала бы мачеха. Кейтлин посмотрела на него и почувствовала, как внутри поднимается знакомое чувство протеста. Она сняла джинсы и свитер и надела платье. Оно сидело идеально, но было чужим. Она подошла к зеркалу и увидела в нем не себя, а ту Кейтлин Розвуд, которую хотел видеть ее отец: безупречную, холодную и совершенно пустую. Она спустилась в кабинет отца. Чарльз Розвуд стоял у камина с бокалом виски в руке и смотрел на огонь. Когда она вошла, он повернулся и оценивающе осмотрел ее. — Хорошо, — сказал он. — Платье тебе идет. — Его выбирала Маргарет. — Я знаю. У нее отличный вкус, — он сделал глоток. — Ты готова к приему? — Готова. — Я хочу, чтобы ты была особенно внимательна к семье Хейворд, — он поставил бокал на каминную полку. — Эдвард будет здесь. Я говорил с его отцом на прошлой неделе, и они очень заинтересованы в сотрудничестве с «Розвуд Пресс». Твое участие в этом разговоре может быть решающим. — Мое участие? — она приподняла бровь. — Ты имеешь в виду, что я должна очаровать Эдварда, чтобы его отец подписал контракт? — Я имею в виду, что ты должна быть вежлива и открыта, — его голос стал жестче. — Никто не просит тебя о большем. — Ты уже просил меня о большем. Ты просил меня отказаться от своих планов. Ты написал в попечительский совет Оксфорда. Ты пытался контролировать каждый мой шаг. Чарльз Розвуд медленно повернулся к ней. Его лицо было непроницаемым, но в глазах мелькнула та же сталь, которую она видела в их последний разговор. — Я делал то, что считал нужным для твоей защиты, — сказал он. — И я продолжу это делать, пока ты не поймешь, что семья важнее личных амбиций. — Семья? — она покачала головой. — Ты говоришь о семье, но на самом деле ты говоришь о бизнесе. Для тебя семья — это просто инструмент. — Ты не понимаешь... — Я понимаю достаточно, — перебила она. — Я понимаю, что ты любишь меня, но твоя любовь — это любовь собственника. Ты хочешь, чтобы я была успешной, но только на твоих условиях. Ты не готов принять меня такой, какая я есть. Он молчал. Огонь в камине потрескивал, и тени плясали на стенах кабинета. — Я не собираюсь спорить с тобой сейчас, — сказал он наконец. — У нас через час гости. Я прошу тебя только об одном: будь сегодня дочерью, которой я могу гордиться. А завтра мы поговорим обо всем остальном. — Хорошо, — сказала она. — Я буду той дочерью, которой ты можешь гордиться. Но не так, как ты думаешь. Она вышла из кабинета, не дожидаясь ответа. Прием начался ровно в семь. Гостиная наполнилась людьми в вечерних нарядах, и воздух зазвенел от смеха и звона бокалов. Официанты разносили шампанское и закуски, а у камина стояла огромная елка, украшенная фамильными игрушками, которые собирались поколениями Розвудов. Играла тихая музыка — струнный квартет, который мачеха специально пригласила для этого вечера. Кейтлин стояла у окна и наблюдала за гостями. Она видела, как ее отец беседует с каким-то пожилым джентльменом, и как мачеха порхает между группами гостей, рассыпая комплименты и собирая сплетни. Она видела Эдварда Хейворда, который только что вошел в гостиную со своим отцом — высоким и властным человеком с той же уверенной улыбкой, что и у сына. Эдвард заметил ее и направился к ней. На нем был безупречно сшитый смокинг, и он двигался с грацией человека, который привык быть в центре внимания. — Кейтлин, — он улыбнулся. — Вы прекрасно выглядите. Синий — ваш цвет. — Спасибо, — ответила она. — Это выбор моей мачехи. — У вашей мачехи отличный вкус, хотя я подозреваю, что вы предпочли бы что-то другое. Она посмотрела на него с неожиданным интересом. Он заметил то, чего не заметил ее отец. — Вы наблюдательны, — сказала она. — Это фамильная черта, — он взял два бокала шампанского с подноса и протянул один ей. — Мой отец говорит, что в бизнесе важно замечать детали. Особенно те, которые другие пытаются скрыть. — И какие детали вы заметили во мне? — Что вы здесь не по своей воле, — он посмотрел ей прямо в глаза. — Что вы чувствуете себя неуютно в этом платье и среди этих людей. И что у вас есть что-то более важное, ради чего вы терпите все это. — Это так очевидно? — Для меня — да, — он отпил шампанского. — Я умею читать людей. Это мой единственный талант, если честно. Кейтлин посмотрела на него по-новому. Возможно, Нортон был прав, когда говорил, что Эдвард умнее, чем хочет казаться. — Вы не похожи на человека, которому нужен брак по расчету, — сказала она. — А я и не ищу брака по расчету, — он усмехнулся. — Я ищу партнера по бизнесу. И, возможно, друга. Мой отец хочет, чтобы я женился, потому что так принято. Но я не собираюсь жениться на женщине, которая меня не любит. Я уже проходил через это и не хочу повторять. — Вы были женаты? — Два года, — он кивнул. — Развелись год назад. Она была дочерью партнера моего отца. Мы думали, что сможем поладить. Не смогли. — Мне жаль. — Не стоит, — он пожал плечами. — Это был полезный опыт. Я понял, что не хочу строить жизнь на компромиссах. И я понял, что бизнес — это бизнес, а личное — это личное. Их лучше не смешивать. Кейтлин задумалась. Эдвард был не таким, каким она его представляла. Он был честен с ней — возможно, честнее, чем кто-либо другой на этом приеме. — Тогда зачем вы здесь? — спросила она. — Если вы не ищете жену. — Я здесь, потому что ваш отец предложил мне сотрудничество, — сказал он. — Идея с образовательными центрами — моя. Я хочу создать сеть мест, где люди смогут учиться. Не просто покупать книги, а действительно учиться: литература, история, философия, искусство. И мне нужен кто-то, кто разбирается в этом лучше меня. — И вы думаете, что этот кто-то — я? — Ваш отец так думает, — он улыбнулся. — А ваш отец редко ошибается в людях. По крайней мере, в деловом смысле. — Мой отец хочет, чтобы я управляла «Розвуд Пресс», — сказала она. — А не работала на вас. — А чего хотите вы? Она замолчала. Вопрос повис в воздухе, и она поняла, что впервые за долгое время кто-то спросил ее об этом не для того, чтобы манипулировать. — Я хочу писать, — сказала она. — И я хочу преподавать. Может быть, в университете. Может быть, в другом месте. Я еще не решила. — Образовательные центры, — повторил Эдвард. — Подумайте об этом. У вас будет свобода создавать программы, выбирать преподавателей, определять направление. И у вас будет время для собственных книг. Я не требую немедленного ответа. Просто подумайте. Он допил шампанское и поставил бокал на поднос. — А теперь, кажется, ваш отец хочет с вами поговорить, — он кивнул в сторону камина, где Чарльз Розвуд стоял с группой гостей и смотрел на нее с выражением, которое требовало ее присутствия. — Удачи. Он отошел, а Кейтлин направилась к отцу. Когда она подошла, он представил ее пожилой паре — лорду и леди Эштон, которые владели сетью отелей и интересовались инвестициями в издательский бизнес. — Моя дочь Кейтлин, — сказал Чарльз, кладя руку ей на плечо. — Она учится в Оксфорде на литературном факультете. Одна из лучших студенток. — Как чудесно, — леди Эштон улыбнулась. — И чем вы планируете заниматься после выпуска, дорогая? Кейтлин почувствовала руку отца на своем плече и его молчаливое давление. Он ждал, что она скажет про «Розвуд Пресс», про семейный бизнес, про то, что она продолжит дело отца. Она знала этот сценарий наизусть. — Я планирую поступать в магистратуру, — сказала она, и рука отца на ее плече напряглась. — А потом, возможно, в аспирантуру. Я хочу заниматься сравнительным анализом русской и английской литературы. — Это звучит очень... академично, — заметил лорд Эштон, и в его голосе прозвучало сомнение. — А как же семейный бизнес? — Семейный бизнес — это дело моего отца, — ответила Кейтлин, глядя прямо на Чарльза. — Он прекрасно справляется с ним сам. Я хочу найти свой путь. Повисла пауза. Леди Эштон переводила взгляд с Кейтлин на Чарльза и обратно, чувствуя напряжение, но не понимая его причины. Чарльз Розвуд медленно убрал руку с плеча дочери. — Моя дочь сейчас переживает период поисков, — сказал он, и его голос был ледяным. — Это нормально для ее возраста. Уверен, она скоро поймет, что семейные обязательства важнее юношеских мечтаний. — Я не думаю, что это юношеские мечты, — ответила Кейтлин. — Я думаю, это мое осознанное решение. Лорд Эштон кашлянул и посмотрел на часы. — Что ж, нам, пожалуй, пора. Чудесный прием, Чарльз. С Рождеством. Они удалились, и Кейтлин осталась наедине с отцом. Его лицо было спокойным, но она видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших бокал. — Ты понимаешь, что ты только что сделала? — спросил он тихо. — Я сказала правду. — Ты унизила меня перед деловыми партнерами, — его голос стал жестким и низким. — Ты показала им, что в моей семье нет единства. Что моя собственная дочь не поддерживает мое дело. — Твое дело — это не мое дело, — ответила она. — Я не обязана жить твоей жизнью. — Ты обязана этой семье всем, — он шагнул ближе. — Твое образование. Твои книги. Твоя возможность сидеть в Оксфорде и рассуждать о Достоевском. Все это оплачено деньгами «Розвуд Пресс». Деньгами, которые заработал я, пока ты была ребенком. — Я благодарна тебе за это, — сказала она. — Но благодарность не означает подчинение. Если ты хочешь лишить меня финансирования, лишай. Я найду стипендию. Я найду работу. Я справлюсь. — Как? Как ты справишься? — он почти кричал, хотя его голос оставался на грани шепота. — Ты думаешь, что мир будет к тебе добр? Ты думаешь, что твои профессора будут рядом, когда у тебя не будет денег на квартиру? — Ты сейчас говоришь о профессоре Эшфорде, — сказала она, и ее голос был спокойным. — Ты написал в попечительский совет. Ты пытался его уволить. Из-за чего? Из-за того, что он поверил в меня? Из-за того, что он видит во мне потенциал, которого ты никогда не видел? Чарльз замер. Его лицо на мгновение утратило свою непроницаемость, и Кейтлин увидела в нем что-то, чего никогда не видела раньше: страх. Не страх потерять бизнес. Страх потерять ее. — Ты ничего не понимаешь, — сказал он. — Ты думаешь, я это делаю из жестокости? Я делаю это, потому что знаю жизнь лучше тебя. Я знаю, что бывает с женщинами, которые ставят чувства выше разума. Твоя мать... — Моя мать ушла, потому что не могла дышать в этом доме, — перебила Кейтлин. — Не потому что она была слабой или глупой. А потому что ты задушил ее так же, как пытаешься задушить меня. Чарльз отшатнулся, как от удара. Его лицо стало серым, и Кейтлин вдруг увидела перед собой не всемогущего издателя, а старого и уставшего человека, который потерял жену и теперь терял дочь. — Я не хочу тебя терять, — сказал он тихо. — Тогда перестань меня контролировать, — ответила она. — Отпусти меня. Позволь мне быть собой. Он долго молчал. В гостиной продолжалась музыка, и гости смеялись и разговаривали, не подозревая о драме, которая разворачивалась у камина. — Я не могу, — сказал он наконец. — Я не умею. — Тогда научись, — она коснулась его руки, впервые за много лет. — Я не прошу тебя меняться за одну ночь. Я прошу тебя попробовать. Дай мне шанс доказать, что я могу сама. Если у меня не получится, я признаю это. Но я должна попробовать. Он смотрел на ее руку на своей и молчал. Она видела, как в его глазах борются страх и любовь, и этот бой был тяжелее любого бизнес-сражения. — Хорошо, — сказал он наконец, и его голос был хриплым. — Я отзову письмо из попечительского совета. Я дам тебе год. Один год. Если за этот год ты докажешь, что можешь сама, я больше не буду вмешиваться. — И ты примешь мой выбор? Каким бы он ни был? — Я постараюсь. Она сжала его руку и почувствовала, как из глаз текут слезы. Слезы, которые она держала в себе много лет. Слезы облегчения, смешанные с печалью. — Спасибо, папа, — сказала она. — Не благодари, — он высвободил руку и взял бокал. — Иди к гостям. И ради бога, улыбнись. Сегодня Рождество. Она кивнула и отошла. В гостиной было тепло и светло, и музыка играла так, будто ничего не случилось. Кейтлин подошла к окну и посмотрела на падающий снег. В отражении она увидела себя в темно-синем платье, которое больше не казалось ей чужим. Она увидела женщину, которая только что выиграла самую важную битву в своей жизни. Битву за право быть собой. Остаток вечера прошел спокойно. Она поговорила с несколькими гостями, которые оказались интересными людьми, когда она перестала видеть в них врагов. Она обменялась контактами с Эдвардом, пообещав подумать о его предложении. Она даже выпила бокал шампанского с мачехой, которая, кажется, была удивлена ее хорошим настроением. Когда гости разошлись и особняк опустел, Кейтлин поднялась в свою комнату и достала телефон. Она написала Эшфорду. «Проверка будет отозвана. Я поговорила с отцом. Он дал мне год. У нас есть год. С Рождеством, Д.Э.» Она легла на кровать и стала ждать ответа. За окном падал снег, и где-то вдалеке звонили рождественские колокола. Она думала о том, что год — это много и мало одновременно. Год, чтобы закончить Оксфорд. Год, чтобы поступить в магистратуру. Год, чтобы доказать всем и себе самой, что она может. Телефон завибрировал. Ответ от Эшфорда был коротким: «Вы сделали то, что я не смог в тридцать два года. Я горжусь вами. И я жду. Д.Э.» Она прижала телефон к груди и закрыла глаза. Завтра она вернется в Оксфорд и начнет новый семестр. Завтра она снова будет сидеть в третьем ряду аудитории 4С и отвечать на его вопросы. Завтра она будет просто студенткой, а он — просто профессором. Но сегодня, в эту рождественскую ночь, она была женщиной, которая выиграла свою свободу. И это было только начало.