Electricity

Погружение,

Были и нет,

Пузырики вверх,

Длинный след,

Счастливый билет,

Всё ниже, смелей.

Постепенно,

В культурный слой,

Через перегной,

Чернозём,

Мел и мезозой,

Сверху до низов.

Oxxxymiron Horus feat. — Погружение

Острый, режущий разряд боли пронзил тело — это было первым, что мужчина смог почувствовать. Словно иглы вонзились под кожу одновременно со всех сторон, и каждая пульсировала в такт с сердцебиением. Он оживал медленно, пробиваясь сквозь толщу ледяной, вязкой темноты. Сознание цеплялось за обрывки мутных воспоминаний: овации, ослепительный свет софитов, восторженные крики паствы... и внезапный удар. Снова боль, однако теперь лишь в голове. Как же она раскалывалась. Будто булыжником пиздили до кровавого месива, пока от черепа не осталась одна труха. Нестерпимо! Отчаянный пульс долбил в висках, растекаясь по шее и вдоль позвоночника. Он рос и пускал корни где-то глубоко внутри черепа, будто там, за костями, билось ещё одно сердце, такое же беспокойное, как и то, что колотилось в груди. Уиттман попытался пошевелиться и понял, что не чувствует собственных пальцев. Конечности казались чужими, ватными, отрезанными от тела и брошенными где-то далеко. Сколько он так уже лежит? Всё затекло, и отток крови до одури сильно ощущался — каждая мышца кричала о том, что её слишком долго держали в одном положении. Вторым, что почувствовал Винс, была влажность. Что-то неприятно мокрое падало на кожу и стекало вниз по щеке, оставляя липкие дорожки. Несло тухлятиной и чьей-то кровью, смешанными со сладковатым ароматом сгнившей плоти. Запашок ещё тот, как от трупов, которых Винс так старательно прятал от любопытных глаз правосудия. На него капает кровь соперников? Нет-нет, обычный дождь. Он лежит под дождём. Неужели в здании проломило крышу? Ну точно, гроза виднелась тогда за окном. А тогда — это когда? Он же был в здании, да? А потом упал в обморок. Да? Винсент попытался вдохнуть. У него нихуя не получилось. Грудная клетка дернулась судорожно, но воздух в неё так и не поступил. Горло словно сжало невидимой рукой, лёгкие отказывались подчиняться, будто их залили бетоном. Паника накатила холодной, грязной, сточной водой, она заливала лёгкие, затапливала сознание, вытесняя всё, кроме первобытного, животного ужаса. Винс дергался, хватал ртом нескончаемую пустоту, пока наконец воздух не хлынул в трахею с хрипом и свистом. Каждый глоток этого дерьма из ароматов обжигал изнутри, но Винсент продолжал дышать, потому что не дышать было ещё страшнее. Блять, ему страшно. Страшно, нахуй. Желудок скрутило спазмом. Его вывернуло наизнанку прямо на асфальт. Горячая, едкая жидкость обожгла горло, норовя хлынуть через нос, и он, с трудом перевалившись на бок, позволил содержимому вылиться наружу. Блевота воняла, но не так хреново, как остальная гадость рядом с ним. Кстати, запахи слышались Винсом странно. Не так, как человек обычно мог бы втянуть что-то носом, знаете, а будто бы по памяти. По памяти пахло. Уиттман просто знал, что так должно пахнуть, но не чувствовал этого физически. Как будто носа у него больше не было. Смешно же. Мужчина закашлялся, вытирая рот тыльной стороной ладони. Помимо боли в голове мелькнуло осознание: он на асфальте. Какой ещё асфальт, он же был в сраном здании! Слишком темно здесь. А где здесь? Надо открыть глаза. Всё это время Винсент не поднимал век. Тьма расступилась, и вместо неё пришёл вид. Интересный вид. Небо над Уиттманом окрасилось в кроваво-красный. Его пронзали вспышки тёмных, неестественно-багровых молний, озаряя город, в котором Винсент точно никогда не был. Высокие башни-свечки уходили ввысь и одновременно врастали в землю, словно корни чудовищного дерева, переплетаясь с трубами и проводами, пульсируя тёплым, зловещим светом. Рекламные щиты пестрели лицами непонятных существ: рогатых, зубастых, многоглазых, а ещё яркими логотипами, обещаниями и угрозами. Где-то вдалеке слышались нечеловеческие вопли, искажённые болью или восторгом, смешанные с грохотом и звоном разбитого стекла. «Где я?» — снова этот же вопрос. Ответы будут? Винсент опустил взгляд и увидел собственные руки. Длинные, неестественно бледные пальцы — кожа сине-серая, как у трупа, пролежавшего в воде несколько дней. Острые, неестественной формы ногти, похожие на когти. Его рубашка, когда-то белоснежная, была изодрана, испачкана не понять чем, на груди темнело пятно, похожее на засохшую кровь, но Винс ранее точно не был. Он провёл ладонью по лицу и нащупал вместо кожи гладкую, прохладную поверхность. Твёрдую. Искусственную. Уиттман медленно поднялся на ноги. Голова кружилась, но ноги держали. Он стоял посреди переулка, среди мусора и разбитых бутылок, глядя на мёртвое, пульсирующее величие города. — Блять, где зеркало? Зеркало! — вместо привычного голоса из горла вырвался жалкий, дребезжащий хрип, похожий на помехи. Но Винс не хотел пить. Есть тоже, кстати, не хотел. Постепенно, шаг за шагом, боль отступала от тела и головы, оставаясь лишь воспоминанием. Вдалеке послышался грохот и чей-то безумный, истеричный смех, который пробрал до кончиков костей. Или что у него сейчас вместо костей? Рукам-то пришёл пиздец, вместо нормальных человеческих пальцев у него наросты непонятного происхождения. Винсент начинает соображать, что к чему. Почти. Он уходит из переулка, переходит на бег — неуклюжий, спотыкающийся, пока не врезается в какого-то непонятного карлика. — Сука! — недовольно вопит уродец, отлетая в сторону. — Смотри, куда прёшь, пидор! Винс замирает, глядя на него. Это что за хуйня? Почему он выглядит как гибрид рыбы и чёрта? Чешуя, плавники, мелкие острые зубки и глаза навыкате. Существо злобно сверкает на него, но, встретившись взглядом с Винсентом, вдруг бледнеет и поспешно ретируется в толпу. Винс хватается за собственную грудь, снова приводя дыхание в норму. Под ногами расплывается земля, стоять становится трудно. В глазах темнеет. Он поднимает голову. И видит своё отражение. В тёмном, заляпанном стекле витрины, в которой мелькают неоновые вывески и чьи-то безликие силуэты, он видит себя. Мир меняется навсегда. Уходит от него, оставляет с этим дерьмом один на один. Вместо человеческого черепа на его плечах возвышается телевизор. Один из новейших, с толстым экраном, на котором пульсирует рябь помех. А в центре экрана пара собственных глаз, распахнутых в ужасе, и зубастый акулий рот, искривлённый в беззвучном крике. Винс делает шаг назад. Стекло отражает его движение. Он подносит руку к лицу. К тому месту, где должен быть нос, губы, скулы, и касается гладкого, холодного стекла, которое почему-то чувствует прикосновение собственных когтей. Из динамиков, встроенных по бокам его новой головы, вырывается очередная помеха и сквозь неё пробивается тонкий, высокий звук, похожий на сдерживаемый всхлип. — Я... — голос срывается, захлёбывается статикой. — Это... это не может быть... я не... Не то чтобы это для кого-то могло стать самой очевидной вещью за всю прожитую жизнь, но Уиттман, наконец, понимает простую истину, когда вновь касается своего нового лица. Это действительно ты, Винсент Уиттман. И ты умер.