Перевоспитание
13 часов и 46 минут назад
Первая неделя заточения Четырнадцати была адом. В прямом смысле — адом для ушей.
— ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ! — орал он каждое утро, вцепившись в прутья клетки. — Я НЕ СОБАКА! Я ВЫСШИЙ ХИЩНИК! Я НАЙДУ БЕНЗОПИЛУ И РАСПИЛЮ ЭТУ КЛЕТКУ! А ПОТОМ ВАС!
Пятнадцать сидела на крыльце, курила и смотрела в одну точку. Её левый глаз слегка подёргивался.
— СВОБОДУ! СВОБОДУ ЗЕЛЁНЫМ! Я БУДУ ЖРАТЬ КОЖУ! Я БУДУ...
— Заткнись, — негромко сказала она.
Четырнадцать не заткнулся.
Он орал каждый день. О свободе. О коже. О бензопиле. О том, что он сделает с каждым, когда выберется. Список его угроз пополнялся ежечасно.
Иногда он пытался перегрызть прутья. Железо было крепким, и вскоре его дёсны начинали кровоточить. Тогда он орал ещё громче — уже от боли и злости.
Кормили его хлопьями. Сухими. Без молока. В собачьей миске с перечёркнутым «Зеро» и надписью «Фоуртин».
Первую миску он съел — голод взял своё. Вторую тоже. Но к исходу недели его терпение лопнуло.
— ХЛОПЬЯ?! — завопил он, хватая миску и швыряя её сквозь прутья. — ОПЯТЬ ХЛОПЬЯ?! Я ХИЩНИК! Я ЕМ ПЛОТЬ! КОЖУ! Я НЕ КАКОЙ-ТО ТАМ ТРАВОЯДНЫЙ ДВОЙКА!
Миска ударилась о землю и рассыпала хлопья по траве. Пятнадцать молча подошла, подобрала миску, снова наполнила её хлопьями и поставила обратно.
Четырнадцать швырнул миску снова.
Пятнадцать поставила снова.
Швырнул.
Поставила.
На пятый раз она посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Затянулась сигаретой.
— Будешь жрать с земли, — сказала она и ушла в дом.
Четырнадцать выл от ярости ещё час. Потом, когда никто не вышел, он лёг на пол клетки и начал слизывать хлопья с травы через прутья, тихо матерясь.
На третью неделю голодовки он решился на побег.
За эти дни Четырнадцать изрядно похудел. Его и без того жилистое тело стало ещё тоньше, рёбра начали проступать сквозь тёмно-зелёную кожу. И однажды утром он понял: пора.
Он просунул голову между прутьями. Получилось.
Плечи. С трудом, с хрустом, но получилось.
Торс. Застрял.
— Давай, давай... — шипел он, извиваясь. — Сейчас... ещё немного...
Он застрял. Намертво. Ни вперёд, ни назад.
— Эй? — позвал он через полчаса. — Эй, Фифтин? Я, кажется, застрял.
Тишина.
— ФИФТИН!
Пятнадцать вышла на крыльцо с кружкой чего-то горячего, увидела торчащего из клетки Четырнадцать, и на её лице отразилась вся мировая скорбь.
— Идиот, — констатировала она.
— Вытащи меня!
— Нет.
— ПОЖАЛУЙСТА!
Пятнадцать допила свою кружку, закурила и вернулась в дом.
Четырнадцать провёл так всю ночь. В клетке — его задняя часть и ноги. Снаружи — голова, плечи и беспомощно болтающиеся руки. Холодно, неудобно и унизительно.
Под утро его всё же вытащили. С мылом и смазкой.
На следующий день Пятнадцать ввела новую меру — профилактическое насилие. Теперь, когда Четырнадцать начинал орать, она подходила к клетке и методично била его по лицу. Не сильно, скорее обидно. Иногда давала подзатыльник.
— Ещё слово, — говорила она, — и я тебя побрею.
Четырнадцать, разумеется, не замолкал. И однажды, когда Пятнадцать просунула руку в клетку с очередной порцией хлопьев, он вцепился зубами в её предплечье.
Пятнадцать не вскрикнула. Она посмотрела на него своим пустым, усталым взглядом и произнесла:
— Я тебе зубы вырву.
Четырнадцать разжал челюсти. В её голосе не было угрозы — было обещание. Конкретное и неизбежное.
Он почему-то поверил.
Это был переломный момент. Через два дня в лес пришла Три.
Она стояла у клетки и смотрела на Четырнадцать с жалостью. Тот сидел в углу, обхватив колени руками, и выглядел откровенно жалко: исхудавший, с заживающими царапинами на лице, с потухшим взглядом желтоватых глаз.
— Фифтин, — тихо сказала Три, — может, ему нужны прогулки?
— Зачем? — Пятнадцать даже не повернулась.
— Ну... он же живое существо. Ему нужно разминаться. Видеть других. Общаться. Может, если он проведёт время с кем-то... нормально... он станет добрее?
Пятнадцать затянулась и выпустила дым через нос. Она долго молчала.
— Ты же знаешь, что он попытается кого-нибудь сожрать.
— Знаю, — кивнула Три. — Но мы можем надеть на него намордник. И поводок. Я помогу!
Пятнадцать посмотрела на Три. Потом на Четырнадцать. Потом на свою сигарету, которая догорала уже почти до фильтра.
— Ладно, — сказала она. — Но поводок будет короткий.
На следующий день состоялась первая прогулка.
Четырнадцать стоял у клетки, и на него надевали амуницию. Намордник из толстой кожи. Ошейник с металлическими заклёпками. И короткий, но прочный поводок. Выглядел он как самый опасный питомец в мире.
Пятнадцать вручила поводок Нулю1.
— Почему я?! — возмутился тот, отшатываясь. — Он же меня съест!
— На нём намордник. И ошейник. И поводок. — Пятнадцать выдохнула дым. — Не ссы.
— Я не...
— Иди.
Нуль1, сжимая поводок трясущимися руками, повёл Четырнадцать по лесной тропинке. Тёмно-зелёный шёл на удивление спокойно, даже послушно. Глазел по сторонам, нюхал воздух, иногда что-то бормотал под нос.
— Нулик, — вдруг сказал он.
— Что? — Нуль1 напрягся.
— А вкусная у тебя кожа?
— ЗАМОЛЧИ.
Но в целом прогулка проходила хорошо. Солнце пробивалось сквозь листву, пели какие-то математические птицы, и Нуль1 почти расслабился. Почти.
А потом появился Десять.
Огромный, оранжевый, с гитарой за спиной и широкой улыбкой на лице. Он заметил процессию и радостно помахал рукой.
— О, привет, Нуль1! Привет, Фоуртин! Какая хорошая погода, правда? Я тут шёл, слушал птичек, они так красиво поют...
Четырнадцать замер.
Его зрачки — те, что без радужки, с желтоватыми склерами, — расширились. Он увидел Десять. Своего любимого Тенни. С его мягкой, оранжевой, такой аппетитной кожей.
— ТЕ-Е-ЕННИ-И-И... — прошептал он с нежностью и голодом одновременно.
— Что? — не понял Десять.
Рывок.
Поводок вырвался из рук Нуля1 с такой силой, что серый коротышка отлетел прямо в куст крапивы. Его вопль утонул в шелесте листьев.
Четырнадцать понёсся.
Намордник болтался на лице, ошейник давил на горло, но ему было плевать. Он бежал, не разбирая дороги. Кусты репейника хлестали его по лицу и телу, оставляя царапины и цепляя колючки, но он нёсся как ракета класса «земля-Тенни».
— Стой! — закричал Десять, но было поздно.
Четырнадцать врезался в него на полной скорости, опрокидывая на траву. Огромный оранжевый парень рухнул с глухим стуком, гитара за спиной снова издала жалобный аккорд. Четырнадцать уже сидел на нём сверху и пытался укусить.
Но намордник.
Он забыл про намордник.
— ММММ! ММММММ! — Четырнадцать с остервенением тёрся мордой о лицо Десять, пытаясь достать хоть языком.
— Щекотно! — засмеялся Десять. — Фоуртин, мне щекотно!
Четырнадцать зарычал и принялся облизывать открытые участки кожи — руки, шею, лицо. Намордник не позволял укусить, но язык проходил сквозь прутья прекрасно.
— Ахахаха, перестань! — Десять смеялся в голос, даже не пытаясь сбросить нападавшего. — Ты как мой кот! Он тоже любит облизывать мне лицо по утрам!
— Я НЕ КОТ! — мычал Четырнадцать. — Я ВЫСШИЙ ХИЩНИК! ДАЙ МНЕ СВОЮ КОЖУ!
— Что? — Десять не расслышал из-за намордника и собственного смеха.
Нуль1 тем временем выкарабкался из крапивы. Красный, в волдырях, злой как тысяча чертей, он подбежал к месту происшествия и вцепился в поводок.
— СЛЕЗЬ С НЕГО! ПЛОХОЙ! ПЛОХАЯ ЦИФРА! ФУ!
Но Четырнадцать весил больше. И был сильнее. Нуль1 мог только беспомощно дёргать поводок, пока тёмно-зелёный продолжал облизывать Десять.
— Может, ему еды не хватает? — добродушно предположил Десять, всё ещё лёжа на спине. — У меня есть пирог с лаймом дома. Правда, я его уже съел. Но могу испечь новый!
В этот момент на тропинке появился Восемь. Он просто шёл мимо, но, увидев сцену, остановился. Его крупная серая фигура замерла, бесстрастные глаза оценили обстановку.
— Помоги, — пискнул Нуль1, всё ещё дёргая поводок.
Восемь неторопливо подошёл. Взял поводок одной рукой. И спокойно, без видимых усилий, оттащил Четырнадцать от Десять.
— ...нельзя есть других, — произнёс он своим низким, вибрирующим голосом.
Четырнадцать забился в поводке, но хватка Восьмого была железной.
— Ого! — Десять поднялся и отряхнулся. — Спасибо, Восемь! Ты очень сильный! Наверное, потому что ты как свинец? Или потому что ешь много каши? Ты ешь кашу?
— ...иногда, — ответил Восемь.
Он передал поводок обратно Нулю1, который всё ещё чесал крапивные ожоги. А затем просто пошёл дальше по тропинке, не оглядываясь.
Четырнадцать больше не сопротивлялся. То ли обиделся, что попытка провалилась. То ли устал. То ли ждал следующего шанса. Он просто лёг на землю и отказался двигаться.
— Вставай, — прошипел Нуль1.
Ноль реакции.
— Вставай, кому говорю!
Четырнадцать закрыл глаза и притворился мёртвым.
Нулю1 пришлось тащить его волоком. Серый коротышка пыхтел, краснел, потел и проклинал тот день, когда согласился на эту прогулку. Четырнадцать был тяжелее его, и тащить упирающееся тело по лесной тропинке оказалось задачей почти непосильной.
— Я тебя... ненавижу... — пыхтел Нуль1.
— Взаимно, — буркнул Четырнадцать, не открывая глаз.
К дому Пятнадцать они добрались только к закату.
---
В это время на другом конце Площадки Уравнений разворачивалась куда более мирная сцена.
Шесть сидел на траве и играл с двумя котами. Своим — чёрным, пушистым, с такой же хитрой мордой, как у хозяина. И котом Девятого — белым с серыми пятнами и крошечными солнцезащитными очками на носу. Солнечные лучи зайчиками отражались от стёкол.
— Давай, Бублик, лови! — Шесть кинул маленькую блестящую фольговую мышку.
Чёрный кот бросился за ней, но белый оказался быстрее. Он схватил игрушку и гордо уселся, сверкая очками.
— Эй, это нечестно! Кот Девяти жульничает!
Девять сидел в кустах и наблюдал. Белые волосы падали на лицо, скрывая отсутствие очков. Он улыбался. Смотреть, как его Кексик играет с Бубликом, было... мило. Очень мило.
Но сам он выйти не мог.
Очки. Он потерял их ещё утром и теперь чувствовал себя голым. Без них он был... никем. Обычным белым числом. Не крутым. Не стильным. Просто Девять.
— Чувак, это отстой, — прошептал он себе под нос, кусая губу.
Никто не знал, почему Найн так комплексовал по поводу своих глаз. Они были абсолютно обычными — большие, круглые, без радужки, как у всех алгебралианцев. Но он считал их уродливыми. Прятал за тёмными стёклами и чувствовал себя в безопасности.
Шесть тем временем наигрался с котами и переключился на новую цель.
Семь сидел на скамейке в наушниках, слушал басовую музыку и расслаблялся. Его чёрное худое тело слегка покачивалось в такт невидимому ритму. На лице блуждала умиротворённая улыбка.
Шесть заметил это и тут же заинтересовался.
— Севен, дружище! — Он подошёл и хлопнул чёрную цифру по плечу.
Семь снял наушники.
— А? Что? Шесть? Ты чего?
— Да так. Ты чего тут сидишь?
— Слушаю музыку. Новый трек, басы просто убойные, у меня аж в груди вибрирует! Хочешь послушать?
— Не-а. — Шесть прищурился. — Слушай, а ты какой на ощупь?
— Что?
— Ну, кожа. Ты вроде худой, но, может, мягкий? Как думаешь?
— Я не знаю, — растерялся Семь. — Обычная кожа, наверное. Как у всех.
— Дай проверить.
— Заче-е-ем?
Шесть уже схватил его за ногу. Сжал. Потом сжал сильнее.
— Ого, — сказал он с интересом. — Ты реально мягкий.
— Отпусти, — нервно засмеялся Семь. — Это уже не смешно.
— Я серьёзно. У тебя кости вообще есть?
— Конечно есть! У всех есть кости!
— А давай проверим?
И Шесть дёрнул.
Хрустнуло.
Семь закричал.
Шесть отпустил его ногу и отскочил. Нога Семь висела под неестественным углом, и сам он побледнел настолько, что его чёрная кожа стала серой.
— Ой, — сказал Шесть без капли раскаяния. — Кажется, сломал.
— ТЫ СЛОМАЛ МНЕ НОГУ! — заорал Семь, падая со скамейки. — БОЛЬНО! А-А-А-А!
— Ну, теперь мы знаем, что кости у тебя есть. — Шесть пожал плечами. — Это научный факт. Ты должен меня благодарить.
— А-А-А-А-А!
Визг Семь разнёсся по всей площадке.
---
К вечеру лесная драма тоже подошла к своему промежуточному финалу.
Пятнадцать стояла перед клеткой и осматривала Четырнадцать. Тот был в ужасном состоянии. Царапины от репейника покрывали лицо и руки. В волосах застряли колючки. Грязь, пот, и несколько наливающихся синяков дополняли картину.
— Так, — сказала Фифтин. — Ванна.
— Что?! — Четырнадцать вжался в угол клетки. — Нет! Я не пойду в ванну!
— Пойдёшь.
— Не пойду! Я грязный хищник! Мне нравится быть грязным!
Пятнадцать открыла клетку и вытащила его наружу за шкирку. Четырнадцать брыкался, но без вилки и ножа, ослабленный голодовкой и дневным забегом, он мало что мог противопоставить разъярённой Фифтин.
В доме его затащили в подобие душа — большую железную лохань, наполненную тёплой водой. Пятнадцать щедро плеснула туда мыла и принялась тереть его жёсткой мочалкой.
— АЙ! ХОЛОДНО! ГОРЯЧО! МОКРО! — орал Четырнадцать, извиваясь. — ПРЕКРАТИ!
— Сиди смирно.
— НЕТ!
Скользкий от мыла и воды, он всё же умудрился вывернуться и бросился на Пятнадцать. Голый, мокрый, скользкий как угорь, он попытался вцепиться ей в горло.
Пятнадцать, казалось, ожидала этого. Она перехватила его руки, вывернула одну за спину и впечатала лицом в стену ванной.
— Ай! — взвыл он.
— Я тебя предупреждала, — прошептала она ему на ухо. — Насчёт зубов. Хочешь продолжить?
Четырнадцать затих.
Его домыли в относительной тишине, только иногда он шипел, когда мочалка касалась особенно глубоких царапин. Потом Пятнадцать обработала раны какой-то жгучей жидкостью, заставив его снова орать, но уже не пытаясь напасть. У него просто не было сил.
Затем она вытерла его жёстким полотенцем. Долго и тщательно. Четырнадцать стоял, дрожа, и молча терпел.
А потом случилось странное.
Пятнадцать взяла расчёску. И начала расчёсывать его волосы.
Мокрые, спутанные, с застрявшими колючками, они поддавались с трудом. Но она работала методично, прядь за прядью. Четырнадцать сидел неподвижно. Никто и никогда не расчёсывал ему волосы.
— ...больно, — буркнул он через некоторое время.
— Потерпишь, — ответила Фифтин.
Когда всё было закончено, она принесла одежду. Простую, но чистую. Тёмно-зелёную рубашку и чёрные штаны. Без карманов, разумеется.
— Одевайся.
Он оделся. Одежда сидела немного мешковато, но была мягкой и пахла чем-то лесным.
А потом его снова отвели в клетку.
Четырнадцать вошёл внутрь и сел в углу. Чистый, в новой одежде, с расчёсанными волосами. И абсолютно разбитый. План побега провалился. Сожрать никого не удалось. Даже покусать не получилось.
Он был жалок.
Пятнадцать стояла у клетки и смотрела на него. Долго. Молча. Потом она бросила что-то сквозь прутья. Мягкое, плюшевое. Оно ударило Четырнадцать прямо по лицу.
— Эй! — Он взвился, хватая предмет. — Ты чего швыряешься?!
Он поднял вещь и замер.
Это была игрушка. Плюшевая кукла. Оранжевая. С круглыми глазами без радужки и крошечной гитарой за спиной.
Плюшевый Десять.
— Что это? — спросил Четырнадцать странным голосом.
— Ты знаешь что, — ответила Пятнадцать. — Если будешь грызть прутья — я её отберу. Если будешь орать — отберу. Будешь себя хорошо вести — оставлю. Понял?
Четырнадцать ничего не ответил. Он смотрел на игрушку.
Плюшевый Тенни. Его собственный. Фифтин сшила ему игрушку.
Он не заплакал. Четырнадцать не умел плакать. Но он прижал куклу к себе и уткнулся в неё лицом. Затем, почти машинально, взял её в рот и начал грызть. Мягкая ткань. Не кожа. Но пахнет чем-то... домашним.
Он облизал плюшевую голову.
— Тенни... — прошептал он едва слышно. — Мой Тенни...
Пятнадцать закурила и пошла к дому. На полпути остановилась, обернулась и посмотрела на клетку. Четырнадцать лежал в углу, обхватив игрушку всеми четырьмя конечностями, и мерно грыз её ухо, тихо урча.
— Может, и не безнадёжен, — пробормотала она себе под нос.
И зашла в дом.
Ночь опустилась на лес. Из клетки не доносилось ни звука. Только мерное посапывание тёмно-зелёного каннибала, который впервые за долгое время спал спокойно, обнимая плюшевого Десять.
