Кэра Поттер. Та, кто помнит

Кэра сидела у стены на полу, прижимая к себе брата, и плакала беззвучно. Губы её были сжаты в тонкую нитку, дыхание вырывалось короткими, судорожными всхлипами, но ни единого звука не вырвалось из её горла. Она научилась молчать. За эти бесконечные минуты, что прошли с тех пор, как зелёный свет погас, она поняла — громкий плач привлекает чудовищ. Она всё видела. Она всё слышала. Она была рядом, когда это случилось. Когда папу убили, она стояла на верхней ступеньке лестницы. Тонкие пальцы вцепились в деревянные перила так сильно, что под ногтями выступила кровь. Она слышала, как он крикнул маме, чтобы та бежала с ними. Слышала его голос — не испуганный, нет. Джеймс Поттер не боялся, когда дело касалось его семьи. Он кричал с яростью, с отчаянием, с готовностью умереть за них. А потом — зелёная вспышка. И тишина. Такая страшная, такая глубокая тишина, какой Кэра не слышала никогда в жизни. Она даже не поняла сначала, что случилось. Она ждала, что папа поднимется по лестнице, возьмёт её на руки и скажет, что это была шутка. Что он просто напугал злого волшебника. Что всё хорошо. Но папа не поднялся. Зато по лестнице промчалась мама. Её рыжие волосы разметались, глаза были широко раскрыты, и на лице застыл ужас, который Кэра видела только раз в жизни — когда Гарри упал с кроватки и рассек бровь. Тогда мама тоже так бежала. Но тогда это была тревога. А сейчас — смертельный страх. Лили Поттер схватила дочь за руку и потащила вверх, в детскую. Её пальцы дрожали. Кожа была ледяной. В воздухе пахло страхом — Кэра не знала, как это объяснить, но она чувствовала этот запах. Острый, металлический, с горчинкой. Мама засунула их обоих в колыбельку Гарри — Кэру и полуторагодовалого брата. Кэра хотела спросить: мама, что происходит? — но не смогла. Слова застряли в горле, когда она увидела лицо матери. Оно было бледным, как мел, и по нему текли слёзы. Лили встала перед ними, широко раскинув руки. Она не доставала палочку. Она просто стояла, загораживая их собой, и плакала. Кэра видела, как мама смотрит на дверь, и в этом взгляде было столько любви и столько боли, что у девочки сжалось сердце. Она не понимала, что происходит. Она знала только, что мама боится, что мама хочет их защитить, и что мама, кажется, знает — у неё ничего не выйдет. А потом дверь распахнулась. Он вошёл. Кэра видела его — высокого, худого, с лицом, похожим на череп. Его глаза были красными, как раскалённые угли, и когда он улыбнулся, Кэре показалось, что всё вокруг заледенело. В комнате стало холодно. Так холодно, что она не могла дышать. Он поднял палочку. Кэра услышала, как мама сказала: не трогай их! Пожалуйста, не трогай их! Она слышала, как он ответил: отойди, глупая женщина. Мама не отошла. Она только шире раскинула руки, закрывая их собой, и Кэра видела её глаза — зелёные, как у неё самой, — полные отчаяния и надежды. А потом — зелёный свет. Яркий, ослепительный, пронзительный. Мама упала. Её тело рухнуло на пол, как сломанная кукла, и Кэра хотела закричать, но не смогла. Она хотела броситься к ней, но ноги не слушались. Она просто сидела в колыбельке, прижимая к себе брата, и смотрела, как её мама умирает. Он шагнул к ним. К колыбельке. К ней и Гарри. Он наклонился. Его лицо оказалось совсем близко. Кэра видела каждую морщинку на его коже, каждый красный отблеск в глазах. Она чувствовала его дыхание — холодное, как зимний ветер. А потом он увидел её. Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах не было страха. Только ярость. Дикая, первобытная ярость, которую трёхлетний ребёнок не должен испытывать. Она закрывала брата своим телом, прижимала его к груди, и смотрела на убийцу своих родителей так, будто хотела убить его взглядом. Он засмеялся. Сухой, шипящий смех, от которого у Кэры заледенела кровь. Он смеялся над ней. Над маленькой девочкой, которая пыталась защитить брата. Над её беспомощностью. Над её яростью. — Ещё одна? — прошипел он, склонив голову к плечу. — Как трогательно. Маленькая защитница. Ты думаешь, ты сможешь меня остановить, дитя? Кэра молчала. Она только крепче прижала Гарри. Он поднял палочку. Не на неё — на брата. Он смотрел на Гарри, и его лицо исказилось в предвкушении. Он собирался убить его. Собрался убить маленького мальчика, который ничего не понимал. Кэра почувствовала, как невидимая сила подхватила её и швырнула в стену. Она ударилась головой о камень, и мир на миг потемнел. В ушах зазвенело, перед глазами заплясали искры, но она не потеряла сознание. Она видела, как он поднимает палочку над Гарри. Видела, как он шевелит губами, произнося слова, которые она запомнит навсегда. Зелёный свет. Крик — нечеловеческий, пронзительный, раздирающий тишину. А потом — тишина. Снова эта тишина. Глубокая, как могила. Он исчез. Просто растворился в воздухе, оставив после себя запах серы и смерти. И холод. Такой холод, что Кэра чувствовала его каждой клеточкой тела. Она сползла с кроватки. Ноги не слушались, голова гудела, в ушах стоял звон, но она ползла. Она оставила Гарри в колыбельке, потому что не могла его нести — силы покидали её. Она подползла к маме. Лили Поттер лежала на полу с открытыми глазами. Зелёными, как у неё. Теперь они не двигались. Они смотрели в потолок, и в них больше не было жизни. — Мама... — прошептала Кэра. — Мама, вставай... Но мама не вставала. Кэра протянула руку и коснулась её лица. Кожа была холодной. Мёртвой. Такой же холодной, как воздух в комнате. Она не заплакала. Она не могла. Слёзы застряли где-то глубоко внутри, и она только смотрела на маму, не в силах осознать, что та никогда больше не обнимет её. Не поцелует. Не скажет: спокойной ночи, моя маленькая лисичка. Гарри заплакал. Кэра вздрогнула и обернулась. Он сидел в колыбельке, весь красный от крика, и протягивал к ней ручонки. Он не понимал, что случилось. Он просто хотел, чтобы мама пришла. Или Кэра. Она подползла к нему. Кое-как поднялась, шатаясь, и взяла его на руки. Гарри был тёплым. Живым. Он пах молоком и детским шампунем, и этот запах был единственным нормальным в доме, который теперь пах гарью и смертью. Она села на пол у лестницы, прижимая брата к груди, и начала гладить его по спутанным чёрным волосам. Он плакал громко, надрывно, но она не пыталась его успокоить. Она не могла. Она просто держала его и плакала вместе с ним — беззвучно, как учила мама. Потому что если плакать громко, монстры услышат. Снаружи гремела гроза. Ветер завывал в разбитых окнах, дождь хлестал по стёклам, которых больше не было. Молнии освещали разрушенный дом — перевёрнутую мебель, осколки посуды, тёмные пятна на стенах. Дом пах пылью, гарью, смертью. И кровью. Кэра чувствовала её запах — медный, липкий. Она видела её на своих руках. Своя кровь. Мамина. Может быть, папина. Она не знала, сколько времени прошло. Минуты? Часы? Вечность? Гарри устал плакать. Он всхлипнул несколько раз, икнул и замолк. Он смотрел на неё большими зелёными глазами — такими же, как у неё, как у мамы — и не понимал, почему он здесь, почему холодно, почему пахнет дымом и почему мама не идёт. Кэра прижала его к себе и закрыла глаза. Она хотела, чтобы это оказался сон. Плохой сон, который она когда-нибудь расскажет Ремусу, когда он приедет к ним в гости, и они вместе посмеются над глупым кошмаром, который ей приснился. Но это был не сон. Внезапно входная дверь с грохотом распахнулась. Кэра вздрогнула и вжалась в стену, прижимая Гарри к груди так крепко, что он запищал. Её сердце забилось так быстро, что она перестала слышать дождь. Она смотрела на дверь, ожидая, что он вернулся. Что он придёт добить их. Что он убьёт её и Гарри, и они будут лежать рядом с мамой и папой, и никто никогда не узнает. Но в дверях стоял не он. Там стоял великан — огромный, вдвое выше любого человека, которого Кэра когда-либо видела. Его волосы и борода были чёрными, как вороново крыло, и такими густыми, что из них почти не было видно лица. Он был одет в длинный кожаный плащ и тяжёлые сапоги, которые оставляли мокрые следы на полу. Кэра не знала, кто он. Она не знала, друг он или враг. Но она видела его глаза — чёрные, блестящие, и в них было что-то такое, что заставило её затаить дыхание. В них была боль. Такая же боль, как у неё. — Осторожнее, Хагрид, здесь могут быть обломки, — раздался другой голос. Тонкий, взволнованный, дрожащий. Из-за спины великана вышел второй человек. Худой, бледный, с тронутыми сединой каштановыми волосами, которые падали на лицо. Он был одет в потёртый плащ, весь в пыли и грязи, и его глаза — слишком яркие для такого тёмного дома — быстро обшаривали комнату. Кэра зажмурилась и забилась в угол. Она не хотела, чтобы они её видели. Она хотела стать маленькой, маленькой, как мышка, чтобы они прошли мимо, не заметили её и не сделали ей больно. Но великан переступил через порог и зашёл внутрь. Его глаза остановились на ней. — О Мерлин... — выдохнул он, и в его голосе было столько боли, что Кэра открыла глаза. Он сделал шаг вперёд. Кэра закричала. Нет, не закричала — она взвизгнула, как раненый зверёк, и ещё крепче прижала Гарри к себе. Она не хотела отдавать его. Никому. Она его защитит. Она должна его защитить. Она не смогла защитить маму и папу, но Гарри она защитит. Великан замер, подняв руки в примиряющем жесте. Его лицо было мокрым — то ли от дождя, то ли от слёз. — Тише, тише, маленькая, — сказал он мягко, так мягко, как только может говорить такой огромный человек. — Я не трону вас. Я друг. Я друг твоих родителей. Кэра не поверила ему. Она видела друга родителей — он только что убил их. Откуда ей знать, что этот великан не такой же? Но второй человек вышел вперёд. Он опустился перед ней на колени, и Кэра увидела его лицо. Бледное, измождённое, с глубокими тёмными кругами под глазами. Он выглядел так, будто не спал несколько дней. Или недель. Но его глаза она узнала. Яркие, янтарные, с мягкой золотинкой. Она видела их раньше. Она видела их, когда он качал её на коленях и читал ей книжки. Она видела их, когда он смеялся вместе с папой. Она видела их, когда он прощался с ней перед тем, как уйти. — Кэра... — прошептал он. — Кэра, это я. Это Ремус. Твой крёстный. Она смотрела на него, не веря своим глазам. Она ждала, что он исчезнет, как мираж. Но он не исчезал. Он стоял перед ней, протягивал руки, и его глаза были полны слёз. — Ремус... — прошептала она, и голос её сорвался. — Ремус, это правда ты? — Да, маленькая, — сказал он, и голос его дрожал. — Я здесь. Я пришёл за тобой. Я больше никуда не уйду. Она рванулась к нему, но не отпустила Гарри. Просто вцепилась в его плащ свободной рукой и зарылась лицом в его плечо. Она чувствовала запах его мантии — лес, шоколад, и что-то горькое, похожее на полынь. Этот запах она помнила. Он пах домом. — Крёстный... — повторяла она сквозь слёзы. — Крёстный... я всё видела. Я видела, как он убил папу. Как он убил маму. Я видела его лицо. Я слышала, как он смеялся. Он смеялся надо мной. Он оттолкнул меня. Я ударилась головой, но я не упала. Я помню всё. Я всё помню. Ремус обнял её, притянул к себе вместе с Гарри. Он не говорил, что всё будет хорошо. Он не обещал, что боль пройдёт. Он просто держал её, и Кэра чувствовала, как дрожит его тело, как сбивчиво бьётся его сердце. Она чувствовала, как он сглатывает слёзы. — Я знаю, — сказал он тихо, и его голос был хриплым. — Я знаю, Кэра. Ты такая же умная, как твоя мама. Ты запомнишь. Но сейчас, сейчас ты должна быть сильной. Всего на одну минутку. Хагрид подошёл ближе — осторожно, как к дикому зверьку. Он протянул свои огромные руки к Гарри. — Я должен забрать его, маленькая, — сказал он, и голос его был низким и густым. — Дамблдор велел. Он будет в безопасности. Я отвезу его к его тёте и дяде. Они о нём позаботятся. Кэра замотала головой, прижимая брата к груди. — Нет! — закричала она. — Я не отдам его! Я его не отдам! Ты не знаешь его тётю! Я видела их лица! У них злые глаза! Они не будут любить его! Я не отдам! Ремус погладил её по голове, пальцами убирая спутанные рыжие пряди с лица. Его рука была тёплой, и Кэра почувствовала, как её сердце замедляет бег. — Кэра, — сказал он мягко, но твёрдо. — Это Хагрид. Он был другом твоего отца. Он спас бы тебя, если бы мог. Он отвезёт Гарри к Дамблдору. Я обещаю тебе, с Гарри ничего не случится. Дамблдор — самый сильный волшебник в мире. Он защитит Гарри. Ты веришь мне? Она подняла на него глаза. Зелёные, как у Лили, но уже слишком взрослые для ребёнка. — А что будет со мной? — спросила она. Ремус сглотнул и прижал её к себе. — Ты будешь со мной, — сказал он. — Ты поедешь со мной. Мы будем жить вместе. Я буду учить тебя всему, что знаю. Ты никогда не будешь одна. Обещаю. Она посмотрела на Хагрида. Великан вытирал лицо огромной ладонью, и по его щеке текла слеза. — Ты будешь беречь его? — спросила она. — Ты не дашь ему упасть? Ты не дашь ему замёрзнуть? Хагрид кивнул, и его борода качнулась. — Клянусь, маленькая. Клянусь тебе своей жизнью. Кэра медленно разжала руки. Хагрид принял ребёнка так бережно, будто тот был сделан из стекла. Он прижал Гарри к своей огромной груди, укутал его в одеяло, и тот, уставший от крика, всхлипнул и затих. — Добрый мальчик... — прошептал Хагрид. — Добрый маленький мальчик... Ремус поднялся, не выпуская Кэру из объятий. Она прилипла к нему, как маленький лисёнок, и он поднял её на руки. Она была лёгкой — слишком лёгкой для девочки, которая должна была весить в два раза больше. — Ты вся в крови, — прошептал он, осматривая её висок. — Что он сделал с тобой? — Оттолкнул, — сказала она без выражения. — Как куклу. Но я не упала. Я запомнила его лицо. Я запомню всё. Я всегда всё запоминаю. Ремус сглотнул, и его глаза заблестели. Он посмотрел на Хагрида, и в его взгляде была такая горечь, от которой великан отвёл глаза. — Пойдём, — сказал Ремус. — Нам пора. Здесь больше нельзя оставаться. Хагрид уже стоял в дверях с Гарри на руках. Он обернулся и посмотрел на Кэру. — Ты храбрая девочка, — сказал он. — Храбрая, как твой отец. И сильная, как твоя мать. Они бы гордились тобой. Кэра не ответила. Она просто уткнулась лицом в шею Ремуса и закрыла глаза. Они вышли из дома. Дождь хлестал по их лицам, ветер трепал волосы, но Кэра не чувствовала холода. Она чувствовала только запах Ремуса — лес, шоколад, полынь. И тепло его рук, которые держали её так крепко, будто она была самым ценным сокровищем на свете. Она закрыла глаза и провалилась в темноту. Она очнулась от рёва мотора на долю секунды. Открыв глаза, Кэра увидела серое небо, мелькающие огни домов и огромные руки Хагрида, которые держали руль мотоцикла. Ремус сидел сзади, прижимая её к себе, укутав в свою мантию. Гарри спал на руках у Хагрида, завернутый в одеяло. Она хотела что-то спросить, хотела понять, где они и что происходит, но веки были слишком тяжёлыми, а тело — слишком уставшим. Боль в голове пульсировала, в ушах стоял звон, и всё тело ломило так, будто её переехала карета. — Спи, маленькая, — услышала она голос Ремуса, приглушённый ветром. — Спи. Я здесь. Я держу тебя. И она послушалась. Она закрыла глаза и снова провалилась в темноту, уносясь в сон, где не было зелёного света и маминого крика. Там был только лес, и солнце, и Ремус, который держал её за руку. Она не слышала, как мотоцикл приземлился на тихой бирючиновской улице. Она не видела аккуратных домиков с подстриженными газонами и горшками с цветами на крыльцах. Она не видела двух фигур, стоящих в темноте под фонарём — высокой, тощей, с длинной серебряной бородой, и маленькой, в клетчатой мантии и квадратных очках. Она спала. Она спала, когда Ремус спустился с мотоцикла, держа её на руках. Она спала, когда её голова бессильно упала на его плечо, а рыжие волосы рассыпались по его мантии. Она спала, когда Хагрид подошёл к Минерве МакГонагалл и показал ей Гарри, и когда профессор ахнула и прикрыла рот рукой. Она спала, когда Альбус Дамблдор перевёл взгляд с Гарри на неё и сказал: — Это Кэра? Ремус кивнул, прижимая девочку к груди. Его лицо было бледным, глаза покраснели от слёз, но голос звучал твёрдо, когда он заговорил. — Она видела всё, Альбус, — сказал он, и в голосе его дрожала сдерживаемая ярость. — Каждую секунду. Она была там. Она закрывала Гарри своим телом, когда он вошёл. Он отшвырнул её, как мусор. Она ударилась головой о стену. Она слышала, как умирали её родители. Она помнит. Она помнит всё. МакГонагалл подошла ближе и заглянула в лицо спящей девочки. Кэра дышала ровно, но её брови были нахмурены даже во сне, а пальцы судорожно сжимали ткань мантии Ремуса, будто боялись, что он исчезнет. — Но ей только три года... — прошептала МакГонагалл. — Как такое возможно? — Она всегда была умной, — сказал Ремус, и в голосе его послышалась боль. — Слишком умной для своего возраста. Лили говорила мне... она говорила, что Кэра схватывает всё на лету. Что она запоминает каждое слово, каждую деталь. Она запоминает лица, запахи, голоса. Она может описать человека, которого видела один раз, даже спустя месяц. И теперь она запомнила смерть. Дамблдор стоял неподвижно, глядя на спящую девочку. Его голубые глаза за стеклянными линзами очков были спокойны, но в них промелькнуло что-то — может быть, сожаление. Может быть, печаль. — Она видела его лицо? — спросил Дамблдор тихо. — Да, — ответил Ремус. — Она говорила мне. Она сказала, что запомнит его навсегда. Она сказала, что он улыбался, когда убивал Лили. Что он смеялся, когда отбрасывал её. Она сказала, что запомнит всё. Она всегда всё запоминает. МакГонагалл прижала ладонь к груди и покачала головой. — Бедное дитя... — прошептала она. — Бедное маленькое дитя... Дамблдор шагнул ближе и протянул руку, чтобы коснуться волос Кэры, но Ремус отшатнулся, прижимая девочку к себе. — Нет, — сказал он резко. — Не трогайте её. Она и так достаточно пострадала. Дамблдор опустил руку и посмотрел на Ремуса с лёгким удивлением. — Ремус, я понимаю твои чувства, но девочке нужна помощь. Она видела смерть своих родителей. Ей нужна защита. Ей нужна семья. — Семья? — переспросил Ремус, и голос его стал холодным. — Вы хотите отдать её магглам? Вы хотите оставить её у Петуньи, которая ненавидит всё магическое? Вы хотите, чтобы она росла в доме, где её будут бояться и презирать? Она видела, как убивали её мать! Она слышала, как она умирала! Она не выживет там. Не как Гарри. Она будет помнить. Она будет помнить каждую секунду, каждое слово, каждый взгляд. Она сломается. МакГонагалл положила руку на плечо Дамблдору. — Альбус, Ремус прав, — сказала она тихо. — Гарри — другое дело. Он ничего не помнит. Он сможет вырасти нормальным ребёнком, если его никто не тронет. Но Кэра... она всё видела. Она слишком умна для своего возраста. Если оставить её с магглами, которые не поймут её, которые будут бояться её вопросов, её памяти... она просто перестанет быть собой. Ремус посмотрел на Дамблдора в упор. В его янтарных глазах горел огонь, которого никто из них никогда не видел. — Я забираю её, Альбус, — сказал он твёрдо. — Она будет жить со мной. Я её крёстный. Джеймс и Лили хотели, чтобы я защищал её. Я не смог тогда, когда она была в Годриковой Впадине. Но теперь я заберу её. Я вылечу её. Я научу её жить с тем, что она видела. Я не позволю ей превратиться в монстра, как я. Я превращу эту боль во что-то иное. Во что угодно, только не это молчание. Дамблдор молчал. Он смотрел на Ремуса, на спящую Кэру, на Хагрида, который держал на руках Гарри, и в его глазах было что-то тяжёлое, что-то такое, что он никогда не произносил вслух. — Ты знаешь, что это будет тяжело, Ремус, — сказал он наконец. — Девочка видела такое, что взрослым не под силу вынести. У тебя самого есть свои... особенности. Ты уверен, что справишься? Ремус посмотрел на Кэру. Она спала, прижавшись к нему, и даже во сне её рука сжимала его мантию, будто она боялась, что он исчезнет. Её рыжие волосы разметались по его плечу, и на виске темнел синяк — там, где она ударилась о стену. — Я справлюсь, — сказал он тихо. — Она — моя семья. Она единственное, что у меня осталось от Джеймса и Лили. Я не брошу её. Никогда. Дамблдор вздохнул и повернулся к дому номер четыре. В окне горел тусклый свет, и за занавеской двигалась тень. — Тогда пусть будет так, — сказал он. — Гарри останется здесь. Он будет в безопасности под защитой крови Лили. А Кэра... Кэра поедет с тобой. Хагрид подошёл к порогу дома Дурслей, держа Гарри на руках. Его огромные плечи тряслись, и слёзы текли по щекам, падая на каменные ступени. Он положил Гарри на холодные ступени, завернул в одеяло и рядом положил письмо. Потом выпрямился, вытер глаза рукавом и прошептал: — Прощай, маленький Поттер... Прощай... Ремус развернулся и пошёл прочь, неся Кэру на руках. Она даже не пошевелилась, когда он сделал первый шаг, — она спала так крепко, как может спать только ребёнок, который пережил слишком много за одну ночь. Он шёл по тёмной улице, прижимая её к себе, и чувствовал, как её дыхание согревает его шею. Она была жива. Она была с ним. Он не знал, что будет дальше, но знал одно — он не отпустит её. Никогда. Ветер шелестел листьями, где-то вдалеке лаяла собака, и ночь медленно уступала место рассвету. Ремус ушёл в темноту, унося с собой девочку, которая видела слишком много, и оставляя позади другого ребёнка — мальчика, который ничего не помнил, но который тоже был частью этой истории. Кэра спала. Она не видела, как Хагрид с трудом оторвался от крыльца. Не слышала, как Дамблдор прошептал заклинание, оставляющее на доме защиту. Не знала, что через несколько часов Петунья Дурсль откроет дверь и найдёт на пороге ребёнка, который навсегда изменит её жизнь. Она спала. И ей снилась мама. Лили Поттер сидела в кресле-качалке, держа на руках маленького Гарри, и улыбалась. Её волосы были рыжими, как у Кэры, и такими же длинными и вьющимися. Она пела колыбельную — тихую, тёплую, как летнее солнце. «Спи, моя маленькая лисичка, — пела она. — Спи. Я всегда буду с тобой. Я буду ждать тебя в каждом рассвете и в каждом закате. Я буду в твоём сердце, пока ты помнишь меня. А ты помнишь, Кэра. Ты всегда помнишь». Кэра улыбнулась во сне. Она не знала, что больше никогда не увидит маму. Не знала, что её брата вырастят чужие люди, которые будут бояться его и ненавидеть за то, что он — другой. Не знала, что её ждёт долгая дорога, полная боли и потерь. Она знала только одно — сейчас она в безопасности. Ремус держит её в своих руках. Он пахнет лесом, шоколадом и полынью. Он не даст ей упасть. И этого было достаточно.