Ты утешишь меня ранним утром

Кашель разрезает тишину. Я пробираюсь под завалами, тоннами пыли и редкими трупами разной живности. Раны цепляются за курточку, та, в свою очередь, – за всё подряд: выпирающие из ниоткуда гвозди, арматуру, куски глины и земли. Я смотрю вперёд. Солнцезащитные очки где-то позади, уже давно разбитые. Я щурюсь, моё зрение было приспособлено к темноте, поэтому особых проблем я не испытывал, только пыль, песок и грязь лезли в глаза, но это не критично. Я слышу голос Олега. Он поднимает какую-то полусгнившую доску, хватает меня за шиворот куртки и тянет на себя. — Ты с ума сошёл? Вот что встречало меня, когда яма закончилась, а беспроглядная тьма осталась позади. Я держусь за окровавленную руку. Боль не переставала пульсациями расходиться по всему телу, а, наоборот, становилась всё невыносимее. Я медленно перебирал ногами, чтобы выбраться наружу. Хотелось поскорее закончить этот ужас. — Ты бы туда не влез, поэтому не возражай. Со мной всё хорошо, значит, ничего страшного. Я натурально вздрогнул, когда услышал свой голос – уставший, тихий и немного охрипший от кашля. Внутри этой ямы пыли было столько, сколько снега снаружи, – дохера с горочкой. Гробовщик хмурится на мой ответ, особенно когда его взгляд задерживается на пораненной руке. Тварь мы не смогли поймать. Она обвела нас вокруг пальца, меня ранила и загнала в полуразвалившееся подобие погреба, а Гробовщика запутала и вывела не на тот след. Но счастье уже в том, что мы вообще выжили, особенно зная, на что способна эта еботень. Олег подходит ближе, стряхивает с моих плеч пыль, снимает мою порезанную куртку, чтобы рассмотреть ущерб. Ткань с мерзким хлюпом отлипает от кожи, свитер разорван, как и плечо. В общем, ситуация не самая лучшая – рана грязная, вся в пыли. — Пойдём, горе луковое. Продезинфицирую тебе рану и перевяжу, а потом домой отвезу. За руль ты в такую погоду да ещё и с такой раной не сядешь. Я робко кивнул. Сейчас не хотелось ничего, кроме отдыха и еды. Гробовщик выкинул мою куртку в ту же яму, из которой пару минут назад я вылез. Ей уже ничего не поможет. После того, как он её повертел, обнаружил ещё пару огромных разрезов от когтей твари на спине, а сама куртка насквозь пропиталась пылью и грязной водой. — А куда поедем-то? — Ко мне домой. Теперь я один. Твои родаки перепугаются, если увидят своего сынишку раненым и уставшим, как собака. Олег был прав. Как бы прискорбно это ни было, мои даже на улицу меня не отпустят после такой раны, про задания я совсем молчу. Гробовщик положил руку мне на нетронутое плечо, словно утешая, и потянул моё бренное тельце к машине. Я медленно шагаю за ним. Нога пульсировала от боли и жгла. Оказалось, из-за адреналина я не почувствовал боль, когда лазил под завалами, но сейчас она была – липкая, жутко сводящая мышцы. Тварь хорошенько прошлась мне когтями по бедру, из-за чего я опираюсь на Гробовщика, остановившегося, чтобы открыть машину. — Ты чего завалился на меня? Его голос быстро вывел меня из тумана мыслей. Язык казался тяжёлым, атрофированным, но руки железобетонной хваткой вцепились в чужой чёрный плащ, заставляя ткань жалобно скрипнуть. Олег разворачивается так быстро, что я не успеваю моргнуть, как уже лежу в его объятиях, полностью оперевшись на него. Я вижу, как он хмурится, пытается осмотреть меня, но не может в полной мере сделать это и только тяжело вздыхает. А я лишь дрожу от холода. Единственное, что было тёплым и легко укутывало меня, – это струящаяся по ноге и руке кровь. Ну и руки Олега, державшие меня за спину. Я слышу шорохи, матерные слова. Веки казались свинцовыми, а напарник передо мной – размытым пятном. Я чувствую, как меня укутывают во что-то мягкое и горячее, прижимают к чему-то такому же, легко поднимают на руки. В этот момент я даже представил себя принцессой, которую сейчас уложат в её королевское ложе и укроют мягким одеялом. Но меня ждало другое. Резкое погружение во тьму, голос напарника, казавшийся далёким, и лёгкий жар салона машины с не особо удобными для спины сиденьями.

***

Тепло. Я давно перестал понимать, где нахожусь, зная лишь то, что это точно безопасное место. Иногда я слышал тихие, а может, и не очень, шаги вокруг себя и где-то вдали. Они то приближались, то отдалялись. Я чувствовал, как мои конечности двигали, перематывали, обрабатывали раны. Я морщился от боли, от мягких, почти невесомых поцелуев в болевшие царапины, что казалось чем-то сверхъестественным. Гробовщик и подобная нежность? Это тяжело сочеталось в моём еле соображающем мозгу. Не могу даже понять, сколько времени прошло. По ощущениям – вечность. На деле, возможно, пару часов. Я приоткрываю один глаз, слабо, без энтузиазма. Мой взгляд сразу встречается с белым размытым потолком. Части тела, что были задеты когтями монстра, казались раскалённой магмой. Боли не было, был лишь жар, сводящий судорогой ноги и руки, вынуждая их обмякнуть. Я вдыхаю немного затхлый воздух. Где-то там витает запах чего-то вкусного, что подтверждает мой голодный желудок. Стук посуды, шуршание и голос Олега. Он не спеша разливает суп по тарелкам, напевает себе что-то под нос, открывает холодильник. Я слышу всё, что он делает. Почему-то это даёт какое-то облегчение на душе. Дверь в комнату, где я лежал, приоткрывается. Гробовщик заходит внутрь, не замечая, что я проснулся – стоило мне до этого закрыть глаза. Он ставит миску на тумбочку рядом, тихо вздохнув, снимает с моего лба компресс, который я даже не заметил. — Олег? — Да, что такое? Он будто бы совсем не удивился, даже когда я медленно открыл глаза. Сидит в одних домашних штанах на краю кровати, вытирая мой мокрый от компресса лоб сухой салфеткой. — У тебя был жар. Ты почти не просыпался, но я рад, что тебе уже лучше. Я молчу, не зная, что сказать, но мой желудок решил поговорить за меня, сварливо загудев от недостатка еды. Я вижу, как на лице Гробовщика появляется едва заметная улыбка, после которой он тут же сжимает губы в тонкую полоску. — Я оповестил твоих родителей заранее. Ну, точнее, они звонили, и мне пришлось взять трубку. Оказывается, они куда-то уехали по делам и переживали за тебя. Олег продолжал говорить, но я почти не слушал его. Он просовывает руки мне под спину и голову, аккуратно помогает сесть, оперевшись на спинку кровати, чтобы устроиться удобнее. — И они так просто доверились тебе? Что-то тяжело верится. — Я сказал, что мы с тобой друзья и ты у меня на ночёвке. А ты забыл их предупредить. Я закатываю глаза, цокнув языком. Ну конечно. Всегда виноват Максим, никто другой. Гробовщик виновато потёр шею и взял в руки тарелку вкусно пахнущего супа, немного зачерпнув ложкой содержимое. — Ну давай, принцесса на горошине, открывай рот. Кормить тебя буду. Я удивлённо посмотрел на Олега, который не мог сдержать улыбку, поднося ложку к моему рту. Мне хотелось спросить его, не ебнулся ли он где-то с лестницы, но я решил промолчать, послушно съев предложенный суп.На вкус он был сливочным и очень нежным. Наверное, это было самое полезное и вкусное, что я ел за последнюю неделю. Гробовщик кормил меня с ложечки, как ребёнка, что мне, конечно же, не нравилось. Но мои руки слишком сильно тряслись и ослабели. Они даже не смогли схватить предложенную ложку, когда я капризно отказался есть с рук напарника. Футболка, точно не моя, уже была мокрой от пота. Всё ещё было тошнотворно жарко, а после тёплого супа стало даже хуже. Но желудок успокоился, что не могло не радовать. — И как ты себя чувствуешь? — Да вроде нормально, но тут жара, как в какой-то жопосрановке. Гробовщик повернул голову в сторону открытого окна и хмыкнул, ничего не говоря, сохранив приятную тишину в комнате. Хотелось закрыть глаза, провалиться в пустоту сна, но мнимая тревога не позволяла мне уснуть, лишь ненадолго задремать. Моментами я встречался взглядом с Олегом. Видно, он правда переживал за меня. Это казалось мне в новинку. — Я спиздил золотое кольцо у той твари. Широко распахнутые глаза мгновенно уставились на меня. Гробовщик открыл рот и сразу же захлопнул его, сжав пальцами одеяло, которым всё ещё были накрыты мои ноги. Олег ничего не говорил, лишь смотрел на меня, как на полуумного, который бегал с кастрюлей на голове и твердил о конце света. — Максим, скажи мне честно, ты, пока лазил в том погребе, где-то ещё и въебался? Я тихо засмеялся и указал на свой рюкзак, стоящий на стуле. Заприметил я его минуты две назад, потому и вспомнил про находку. Олег встал с места и подошёл к рюкзаку, открыл его, порылся там секунд тридцать, от силы, и вытащил золотое кольцо с крупным красным рубином, которое было старше нас двоих вместе взятых. Он вертел его в пальцах, осматривал со всех сторон, перекатывая драгоценность между ними. — Ты где это вообще достал? Оно выглядит старше говна мамонта. А ведь по правде рубин был запылённым, грязным, как и само кольцо, видно было, что оно старое, даже древнее, наверняка оно ещё застало крещение Руси, чумазое такое, страшно даже смотреть. — Я хотел положить его обратно, но эта ебулда напала на меня сзади, ну а я со страху сунул кольцо в карман и побежал оттуда со всех ног. — Знаешь, Кот, меня удивляет то, насколько сильно ты любишь тянуть всякую неведомую херь себе в карман, ну на кой чёрт тебе сдалось это кольцо? Выбросил бы его в том захолустье, и Бог с ним! Я нахмурился, было такое чувство, будто меня отругала мать за прогулы в школе. Олег же, напротив, сидел и продолжал смотреть на меня, разжав пальцы, сжимавшие одеяло. Гляделки продолжались недолго, точнее, пока мои глаза не стали слипаться от навалившейся из ниоткуда усталости, что заметил и мой напарник. Он взял меня одной рукой за здоровое плечо, другой – под ногу и легко уложил на кровать, заковав в уютные оковы серого одеяла. — Ладно, хер с тобой, я что-нибудь сделаю, мало ли эта штуковина проклята, а ты это, спи давай, сонный, как муха после ночной смены. Что правда, то правда, я широко зевнул, удобнее устраиваясь под одеялом, и закрыл глаза, веки отяжелели, мозг уплывал куда-то вдаль, погружая мой разум в царство Морфея, где я снова буду видеть сны, как при температуре тридцать девять, где-то вдалеке я слышу скрип кровати, а после – шаркающие шаги Гробовщика, уставшего, как собака, с огромными синяками под глазами, хамелеонами отливающими зелёным.

***

Половицы снова натужно скрипят под моим весом, квартира пропахла пылью, может, немного смертью, но это уже от меня. Даже спустя много дней моей заботы о Коте я не смог забыть Лену. Она приняла своё решение, собрала вещи, попросила отвезти её домой, и только там, на пороге родительского дома, сказала, что мы расстаёмся. Я видел, как капли солёной воды скатывались по её щекам, как радужка глаз расплывалась от слёз. Она говорила, что не хочет портить мне жизнь своей инвалидностью, что не хочет, чтобы я от этого страдал. Её отец, вышедший за ней, лишь упорно прогонял меня взглядом. Он никогда не любил меня, никогда не принимал в семью. Я видел, как он мягко вцепился морщинистыми руками в плечи своей дочери, а я и слова проронить не мог. Мне пришлось уйти. Я не хотел бросать Лену, я хотел быть с ней до конца жизни. Она – моя любовь, моё желание жить и существовать. Я не видел будущего ни с кем, кроме неё, но она приняла решение. На душе словно кошки скреблись, слёзы на щеках не высыхали, глаза начинали болеть от беспрерывного наблюдения за потолком, а после прогремела леденящая душу новость: ночью дом её родителей сгорел дотла вместе с ней, вместе со всем, что было там. Всё превратилось в пепел. Первое предположение – утечка газа, но я не мог поверить в это, не хотел верить. Обугленные трупы её родителей и её самой нашли не так быстро, как надеялись. Они лежали среди обломков, как мусор, заваленные чем попало, скрытые от любопытных глаз. Я просыпаюсь от ступора, замечаю, что смотрю в никуда. Ну же, Олег, приди в себя! На этом жизнь не останавливается, хотя хотелось бы ровно наоборот – чтобы остановилась, сойти с рельсов жизни, забыть всё, лишь бы не ощущать пустоту внутри. Но я могу лишь сесть на кровать рядом с Максимом, что скинул с себя тёплое одеяло. Его кожа горячая, мягкая. Я провожу пальцем по мокрой от пота и слёз щеке. Мои руки холодные – я только-только пришёл с балкона, докурив очередную сигарету. Я пропах дымом, смертью и усталостью – это чувствовал даже Кот. Я вижу, как его губы дрожат, как дыхание сбивается от жара. Что-то было в когтях той твари? Или Максим просто простудился? Я надеюсь, что это обычная простуда, а не яд. Тарелка из-под куриного бульона на тумбочке остывает, но она всё ещё тёплая, еле-еле. Стоило её забрать. Грудная клетка Максима тяжело поднимается и медленно опускается. Я хочу взять его за руку, поддержать, помочь это перебороть и забыться в заботе о напарнике. Мои пальцы откидывают мокрые волосы с его лица. Он морщится, но не возражает. Он и вправду напоминал кота, и это грело душу. Я провожу большим пальцем по его щеке, поддаюсь редкому чувству эйфории и наклоняюсь, в невинном детском поцелуе коснувшись пересохших губ Максима. Его ресницы трепещут, он пытается открыть глаза, но болезнь, резко подкосившая его, не позволяет ему сделать это. Я ощущаю тихий выдох в свои губы, когда Кот расслабляется, прижимаясь щекой к моей руке. Он поджимает губу, небольшим клыком прикусив её и содрав пересохшую кожу. Я слизываю выступившую кровь, стараясь целовать мягко, чтобы он забыл об этом позже, а ещё лучше – вовсе не вспомнил. Я глажу его по голове, по лицу, по мокрой шее и плечам, отрываясь от покрасневших губ. Он слабо мычит, почти неслышно дышит ртом, пока ресницы припадочно трепещут в попытке открыться. Его тело труханит, пробирает озноб. Мне хочется прижаться к нему, согреть и обезопасить от всего мира – ведь он никогда не выглядел так, как сейчас: слабо и жалко. Я прижимаюсь к губам Максима ещё раз, требовательно оглаживая стиснутые зубы, чувствуя, как кровь под кожей закипает. Я сжимаю его щёки – не слишком сильно, чтобы не было больно. Он открывает рот, захлёбываясь в слюне и своём дыхании, когда я поцелуем вжимаю его в скрипучую кровать до тихого мычания. Мои руки отпускают его щёки. Мне хотелось продолжать, поглотить целиком напарника и утолить жажду – обыкновенную, почти непримечательную жажду тепла. Руки скользят по мокрой футболке, очерчивают тяжело дышащее тело. Задев резинку чужих трусов и оттянув её, я не брезгую схватиться за полувставший орган. Лёгкие горят, как и лицо, воздуха не хватает, а слюна, кажется, превышает свой лимит. Максим мычит мне в рот, извивается под удушливым воздухом комнаты, что наполнился запахом пота и лекарств. Стоило проветрить позже, но не сейчас об этом думать нужно. Кот жадно вдыхает затхлый воздух ртом. Я нависаю над ним, сидя рядом и так же тяжело дыша. Его глаза тяжко открываются, радужка зелёных «кошачьих» глаз затуманена, размыта, как тина в болоте, но сосредоточена на мне. Его зрачок расширился, когда я сжимаю основание члена в кольце из пальцев. Он стонет, тихо скулит и цепляется за мою руку, царапнув короткими ногтями. Максим запрокидывает голову назад, открывает шею и мычит, прерывисто всхлипывая. Я целую открытую кожу шеи. На вкус – как соль, но от этого она не становилась противной; напротив, будто бы придавала вкус изысканному блюду. Я как изголодавшийся зверь впиваюсь в бледноватую кожу зубами, сжимаю, благодарно выцеловывая каждый новый и старый укус. Его бёдра сжимаются вокруг моей руки, стоило мне в последний раз провести ей до конца, сжав напряжённую головку. Он вцепляется в меня, лениво мямлит слова, обняв за шею и прижимаясь ближе. Коротко всхлипнув, оргазм накрывает его тело. Он дрожит, чуть ли не кричит, пока слёзы скатываются по красным щекам, а тело конвульсивно выгибается дугой. Я не могу отвести взгляд от его запыхавшегося лица, лишь чувствую, как горячая сперма обжигает мою руку, крупными каплями выскальзывает из сжатой ладони, оказываясь на подрагивающей коже паха. Слышится тихий выдох и шуршание подушки. Кот тихо мычит, его руки ослабли. Сам он походил на неудачную марионетку, чьим фарфоровым личиком я не могу налюбоваться. Он похож на неё: волосы цветом тёмного шоколада, пронзительные зелёные глаза и миловидные ямочки на щёчках при малейшей улыбке. Он очень похож на Лену – просто другого пола, просто немного агрессивней, чем она. Мои губы растягиваются в улыбке. Я вынул испачканную руку, повертел её перед собой, как даун карандаш, лишь для того чтобы подняться и пойти смыть белую липкую жидкость.

***

Жар чужого тела рядом разбудил меня. Не было тяжести, не было желания выйти из окна от подкосившей меня болячки. Я прижимаюсь к чему-то тёплому, твёрдому и в то же время мягкому. Оно ходит ходуном, я слышу размеренный стук – он успокаивает, заставляет прижаться плотнее, чтобы вслушаться. Меня обнимают чьи-то руки, такие же тёплые, большие и заботливые. Осознание приходит медленно, не спеша. Я приоткрываю глаза, вижу перед собой мужскую голую грудь. Я был готов отдать всё, лишь бы не чувствовать бабочек в животе, которые решили устроить там дискотеку. Я отрываюсь от немного загорелой груди Гробовщика. Он мирно спал, у него были приоткрыты губы, отчего был слышен редкий храп, а волосы походили на чёрное кубло, на котором решили поселиться вороны. Я тихо выдыхаю. Вставать не хотелось, даже если сон с полуголым напарником рядом смущал. Хотелось снова закрыть глаза, погрузиться во тьму сна, но, как бы мне этого ни хотелось, нужно было растолкать Олега, ну или скинуть на пол – это был лишь вопрос времени. — Олег... — я толкаю его в плечо. Он мычит, хмурится, но не просыпается, лишь сильнее сжимая меня в своих объятиях, будто не собирался отпускать. Мне тепло и хорошо. Он согревает меня в своих объятиях, бормочет тихо-тихо, лишь бы я не ушёл, остался рядом с ним, утешил его этим ранним утром. Я не сопротивляюсь, позволяю ему расслабиться, перестать нервно вздрагивать, стоило мне начать извиваться, пытаясь выбраться. Кольцо блестит на прикроватной тумбочке в свете утренних лучей зимнего солнца. За окном падает снег. Я прикрываю глаза, тихо вдохнув жар комнаты. Здесь чувствовались уют и безопасность, даже если это означало лежать в объятиях своего почти голого напарника, уткнувшись лицом в его загорелую грудь. И всё же кольцо надо выкинуть или сжечь, даже если оно мне «помогло».