Не по сценарию

Наконец-то. Полгода я просыпалась с мыслью о нем и засыпала с ней же, прокручивая в голове его голос, его манеру смотреть на меня так, будто я стеклянная и он боится разбить, и сейчас, когда его губы наконец на моих, а его руки сжимают мою талию с такой силой, что я чувствую каждый палец через тонкую ткань платья, мне плевать на все, на его жену, на его возраст, на то, что он мой режиссер и что завтра нам снимать сцену, в которой я должна буду смотреть на него как на чужого человека, хотя теперь я никогда не смогу смотреть на него иначе, чем сейчас — с желанием, от которого темнеет в глазах и подкашиваются колени. Его губы отрываются от моих и скользят ниже, по подбородку, по шее, туда, где пульс бьется так сильно, что он наверняка чувствует его языком, и я запрокидываю голову, вцепляясь пальцами в его плечи, потому что если я не буду держаться, то просто упаду со стола. Его руки мучительно медленно поднимаются по моим бедрам, сминая ткань платья, задирая его выше, и я слышу собственный стон, приглушенный его губами, которые вернулись ко рту. Его пальцы находят кружево моих трусиков и замирают там, на границе между приличием и катастрофой, и я подаюсь бедрами вперед, требуя большего, не оставляя ему выбора. Я хочу его прямо здесь, на этом столе, среди его сценариев и раскадровок, и пусть весь мир катится к черту вместе с его женой, его репутацией и моими попытками быть хорошей девочкой, которая не спит с женатыми мужчинами и уж точно не стонет им в рот на вечеринке, где за дверью сотня гостей. Мои пальцы нащупывают пуговицы его рубашки, которая сидит на нем как влитая, и пытаются расстегнуть их, но руки дрожат, и пуговицы не поддаются, скользят в петлях, будто издеваются надо мной, и я дергаю сильнее, чем нужно, одна из них отлетает с тихим щелчком и падает на стол где-то рядом с моим бедром, и мне плевать, совершенно плевать, потому что теперь моя ладонь может проскользнуть под ткань и коснуться его горячей, гладкой кожи, с редкими жесткими волосками на груди. Я спускаюсь ниже, к животу, который напрягается под моей ладонью, и я чувствую, как он перестает дышать на секунду, а потом выдыхает мне в губы что-то среднее между стоном и рычанием, и от этого звука у меня сводит низ живота. Я веду рукой еще ниже, туда, где его брюки предательски выдают то, что он пытается скрывать. Я чувствую его стояк через тонкую ткань, твердый и горячий, и у меня перехватывает дыхание от одной мысли о том, что это я сделала его таким. Я провожу по нему ладонью, медленно и изучающе, и он снова рычит, на этот раз громче, и его пальцы на моих бедрах сжимаются до боли. Я уже представляю, как он сдергивает с меня трусики, как притягивает меня к самому краю стола, как я обхватываю его ногами и прижимаюсь еще ближе, еще теснее, и то, что я чувствую под ладонью, не оставляет сомнений в том, что он хочет этого так же сильно, как я, и сейчас весь его хваленый контроль трещит по швам вместе с его рубашкой, и это лучшее, что я когда-либо видела в своей жизни. Но вдруг он замирает, и его рука, лежащая на моем бедре, поднимается в предостерегающем жесте. Я не понимаю, что происходит, почему он остановился, почему его глаза, еще секунду назад затуманенные желанием, становятся острыми и напряженными. — Что? — выдыхаю я, и мой голос звучит как после долгого бега. Он подносит палец к губам, призывая к тишине, и в этот момент я слышу приближающиеся шаги за дверью, и мое сердце, которое только что колотилось от возбуждения, теперь колотится от ужаса. — Старик, ты здесь? — голос Энтони раздается с той стороны двери, и я вижу, как дверная ручка начинает поворачиваться, время растягивается в резину, давая мне ровно секунду на то, чтобы осознать масштаб катастрофы: я сижу на столе моего режиссера, моего женатого режиссера, с задранным до бедер платьем, с припухшими от поцелуев губами, а у него расстегнута рубашка и не хватает пуговицы, и мы оба выглядим так, будто нас прервали на полпути к сексу — потому что нас прервали на полпути к сексу. Дэвид отскакивает от меня с такой скоростью, будто его ударило током, и я одергиваю платье, пытаясь вернуть его на место, пока дверь открывается, мои пальцы дрожат так сильно, что я едва справляюсь с тканью, которая прилипла к бедрам и не желает опускаться. Я приглаживаю волосы и чувствую, что они в полном беспорядке, глубоко вдыхаю, пытаясь унять румянец, который, я знаю, горит на моих щеках, выдавая меня с головой, и краем глаза замечаю, что Дэвид стоит ко мне спиной, застегивая рубашку, и я молюсь всем богам, в которых никогда не верила, чтобы Энтони не заметил, как тяжело мы оба дышим. Дверь открывается полностью, Энтони застывает на пороге, и я вижу, как его взгляд скользит по комнате, выхватывая следы преступления, и в этом взгляде нет осуждения, но есть понимание, и мне хочется провалиться сквозь землю, раствориться в воздухе, стать невидимкой, кем угодно, только не актрисой, которую застукали в кабинете режиссера в компрометирующей ситуации. — О, — говорит Энтони, и в этом «о» слышится все, что он не говорит вслух, — Вы чего здесь? Пауза висит в воздухе ровно секунду, но мне кажется, что прошла вечность, прежде чем Дэвид отвечает, и когда он открывает рот, его голос звучит до отвращения ровно. — Эмме стало плохо, — говорит он, и я готова расцеловать его за это, — Слишком душно в зале. Я дал ей воды. Энтони переводит взгляд на стол, и я вижу, как он ищет стакан, графин, бутылку, что угодно, что подтвердило бы эту версию, и не находит ничего, кроме бокала с вином, которое я так и не допила. — Да, — подхватываю я, и мой голос звучит на октаву выше обычного, — Уже лучше. Правда, лучше. Просто... душно. Наверное, давление упало. Бывает. Я понимаю, что несу чушь, что слова сыплются из меня слишком быстро и слишком неубедительно, но я не могу остановиться, потому что если я остановлюсь, то тишина в комнате станет невыносимой и Энтони придется что-то сказать, а я не хочу слышать, что он скажет. Он медленно кивает, и в этом кивке читается целая симфония скепсиса, но он, слава богу, не комментирует, просто стоит и переводит взгляд с меня на Дэвида, а потом обратно, и я понимаю, что он все знает, но то ли из уважения к Дэвиду, то ли из жалости ко мне, то ли просто потому что он сам — тот еще повеса и наверняка бывал в ситуациях и похуже, — решает не подавать виду. — Ну-ну, — говорит он наконец, и в его тоне нет насмешки, но есть что-то такое, от чего мои щёки вспыхивают еще жарче, — Там, кстати, Маркус собрался уходить, хочет с тобой попрощаться лично. Ты же знаешь, он обижается, если не проводить. Идем, пока он не уехал и не разнес всем, что ты негостеприимный хозяин. Дэвид кивает, и на секунду, всего на одну секунду, его взгляд встречается с моим, и в этом взгляде столько невысказанного, что у меня перехватывает дыхание, как минуту назад, когда он целовал меня. Я понимаю, что он не хочет уходить, так же сильно, как я не хочу его отпускать, но Энтони стоит в дверях и ждет, и у нас нет выбора. Он выходит первым, поправляя манжеты, а Энтони делает шаг в сторону, пропуская его, и бросает на меня последний изучающий взгляд, будто он только что увидел что-то, чего не ожидал, и закрывает за собой дверь, оставляя меня одну в кабинете, который еще минуту назад был самым горячим местом на земле. Я сижу на столе, на том самом месте, где он только что стоял между моих коленей, и смотрю на закрытую дверь, за которой слышны удаляющиеся шаги. Я не знаю, что будет дальше, не знаю, как мы будем смотреть друг на друга завтра на площадке, когда между нами повиснет этот незаконченный момент. Но одно я знаю точно, так точно, как знаю, что меня зовут Эмма Свон и что я никогда в жизни не хотела ничего так сильно, как его: это еще не конец. Ни для него, ни для меня.