Не по сценарию

Я стоял у окна со стаканом виски в руке и смотрел, как последние гости рассаживаются по машинам. Дорогие автомобили один за другим отъезжали от моего дома, унося с собой фальшивые улыбки и светские сплетни, и я думал о том, как искал ее весь остаток вечера и не нашел, хотя еще за час до этого она сидела на моем столе и смотрела на меня так, будто я был единственным мужчиной в мире. А теперь ее не было нигде, ни в одном из залов, ни на террасе, ни у бара, где я нарезал круги с упорством идиота, делая вид, что проверяю, как обслуживают гостей. Она уехала, растворилась, исчезла, и, наверное, это к лучшему, наверное, так правильно, наверное, вселенная дала мне шанс одуматься и сделать вид, что ничего не произошло, но почему тогда мне так паршиво и почему в груди такое чувство, будто я упустил что-то, что больше никогда не повторится? Я сделал глоток «Лагавулина», который берег для особых случаев, — хотя этот случай был особым только в том смысле, что я облажался, — и прокрутил в голове разговор с Энтони, когда он уводил меня к Маркусу. Я знал, что он не поверил ни единому моему слову оправдания в кабинете, потому что Энтони знает меня пятнадцать лет и может с первого взгляда определить, когда я вру, особенно когда я вру так бездарно, как сегодня. «Ладно, старик, — сказал он, когда мы отошли на безопасное расстояние от двери кабинета, и в его голосе слышалось обещание. — Маркус ждет. Но мы еще поговорим об этом». Я просто кивнул и пошел прощаться с Маркусом, который, слава богу, был слишком пьян, чтобы заметить, что мысли мои где-то не здесь, но слова Энтони засели в голове, как заноза, и теперь, стоя у окна и глядя на пустеющую подъездную дорожку, я понимал, что он не отстанет, что скоро он явится ко мне в офис, сядет в кресло и скажет что-нибудь вроде «ты же понимаешь, во что ввязываешься», и я не буду знать, что ему ответить, потому что я не понимаю, совсем не понимаю, но и остановиться тоже не могу. Я зашел в столовую, где горел приглушенный свет, и увидел Элинор. Она сидела за столом с чашкой травяного чая, который всегда пила перед сном, и просматривала какие-то заметки в планшете. На ней был шелковый халат цвета шампанского, который я подарил ей на прошлое Рождество, и волосы были убраны в низкий пучок. Она выглядела ровно так же, как всегда — красивая, ухоженная, чужая женщина, с которой я делил дом, бюджет и фамилию, но не жизнь. — Вечер был прекрасным, — сказала она, не поднимая глаз от экрана. — Мне удалось заручиться поддержкой фонда от Уэлшей и того продюсера, как его... Симмонса, кажется. Он обещал перезвонить на неделе, но я думаю, что это просто формальность, они заинтересованы. Я кивнул, хотя она на меня не смотрела, и прошел к столу, чтобы налить себе воды, потому что после виски во рту было сухо и горько, и мне нужно было чем-то занять руки, которые все еще помнили тепло ее бедер и шелк ее кожи под моими пальцами. — В четверг вечер у Картеров, — продолжала Элинор, перелистывая страницу на планшете, и я услышал, как она делает пометку стилусом, легкий стук пластика о стекло. — Твой смокинг готов, я отправила его в ателье на подгонку, так что забери в среду, пожалуйста. — Хорошо, — сказал я, и это прозвучало так, будто я соглашался на что-то гораздо большее, чем просто забрать смокинг из ателье, будто я подписывал контракт на продолжение этой жизни, этого брака, этого спектакля, в котором мы оба играли роли, выученные наизусть. Я сижу здесь и говорю с женой о смокинге, а пару часов назад я чуть не трахнул другую женщину на своем рабочем столе. Женщину, которая моложе меня на пятнадцать лет, женщину, которая работает на меня, и я должен чувствовать вину, я должен чувствовать себя последним подонком, я должен извиниться, признаться, упасть на колени и молить о прощении. Но я не чувствую ничего, кроме глухого, ноющего желания, которое поселилось в груди и не хочет уходить, и единственное, о чем я могу думать, глядя на безупречный профиль своей жены, это о том, что я хочу коснуться ее снова, хочу так сильно, что у меня сводит челюсти и темнеет в глазах, и это желание сильнее вины, сильнее страха, сильнее здравого смысла. — Я пойду в душ, — сказал я, и Элинор кивнула, не поднимая головы. Я вышел из столовой, поднялся по лестнице, прошел через спальню, и закрыл за собой дверь ванной комнаты. Горячая вода ударила по плечам, и я уперся руками в кафельную стену, опуская голову и позволяя струям стекать по спине, смывая остатки вечера, запах виски, прикосновения чужих рук, которыми меня хлопали по плечу и пожимали мою ладонь, но не ее запах, не ее вкус, не ощущение ее пальцев в моих волосах, которое въелось под кожу и отказывалось уходить. Я закрыл глаза, и пар окутал меня, как кокон, и в этом коконе не было ни Элинор, ни Энтони, ни всего Голливуда, были только я и она, и тишина, которую никто не прерывал. Нас прервали сегодня, грубо и беспощадно, вырвав меня из нее и ее из меня, но в моей голове никто не стучал в дверь, в моей голове дверь была заперта намертво, и я мог делать с ней все, что хотел, все, что не сделал, все, о чем мечтал последние полгода. В моей фантазии нас никто не потревожил, и я не отстранился — я притянул ее к себе еще ближе, мои руки под ее платьем поднялись выше, до самой талии, и я стянул с нее трусики одним движением, услышав, как она ахнула мне в губы, и этот звук был лучше любой музыки, которую я когда-либо слышал. Ее пальцы, тонкие и жадные, расстегнули мой ремень и освободили член, который уже пульсировал от желания. Она коснулась его, сперва неуверенно, кончиками пальцев, изучая форму и длину, а потом смелее, обхватывая ладонью и ведя по всей длине, и ее прикосновение было одновременно невинным и порочным, как все в ней. Я застонал так громко, что мой стон, наверное, разнесся по всему дому, но мне было плевать. Я прижал ее к столу, раздвигая ее колени шире, и заглянул в глаза, потемневшие от желания, с расширенными зрачками, в которых я видел собственное отражение, и спросил, хотя ответ уже знал: «Ты хочешь этого?», и она ответила, задыхаясь: «Да... да, с первого дня». Я вошел в нее медленно, давая ей привыкнуть, чувствуя, как она сжимается вокруг меня, горячая и тесная. Ее ноги обхватили мою талию, притягивая ближе, голова запрокинулась назад, открывая шею, и ее стоны заполнили кабинет, смешиваясь с моими. Я трахал ее на собственном столе — медленно, а потом быстрее, а потом еще быстрее, теряя ритм, теряя рассудок, теряя все, — и мне было плевать, что кто-то может войти, плевать на жену, на возраст, на карьеру, на весь этот чертов мир, потому что в этот момент существовала только она и ее тело, сжимающееся вокруг меня. Я почувствовал, как она выгибается подо мной, как ее тело отвечает на каждое мое движение, и мир взорвался, в фантазии и в реальности, где я стоял под горячей водой, сжимая член в руке и чувствуя, как оргазм накрывает меня с головой, вырывая стон, который я заглушил, упершись лбом в мокрый кафель. Я открыл глаза, тяжело дыша, и чувствовал только опустошение и стыд, смешанный с облегчением, и где-то глубоко внутри — голод, который не утолила эта жалкая разрядка. Я кончил, думая о ней. Мне почти сорок, у меня жена, карьера, обязательства, а я дрочу, как подросток, на женщину, которую я даже не имею права хотеть, не то что любить, но слово «любить» уже всплыло откуда-то из подсознания, и я не стал его отгонять. Я пропал окончательно, бесповоротно, без шансов на спасение, и хуже всего было то, что мне это нравилось.