Новая головная боль Бэтмена

Пепел и химическая пыль забивали горло, когда я открыла глаза. Сначала было только гудение — тупое, размеренное, будто кто-то бил в старый чугунный котёл где-то у меня в черепе. Потолок надо мной провис ржавыми балками, сквозь дыры в крыше сочился тусклый вечерний свет, окрашивая всё вокруг в грязно-жёлтый цвет. Я лежала на бетонном полу, среди осколков стекла и ржавых цепей, а по правой стороне лица стягивало засохшую корку — кровь. Я попыталась пошевелиться, и голова отозвалась новой волной боли. Но вместе с болью пришло и другое — воспоминания, чужие и одновременно мои, потоком хлынувшие откуда-то из глубины сознания. Не сразу, не единым взрывом — они наслаивались друг на друга, путались, будто кто-то тасовал две колоды карт и раздавал их вперемешку. Я осталась сидеть на холодном бетоне около получаса, не двигаясь, только моргая и пытаясь разложить всё по полочкам. Меня звали Кея Рё. Мне было семь лет — исполнилось пару месяцев назад. Метиска, наполовину американка, наполовину японка, с чёрными прямыми волосами и глазами цвета мокрого асфальта. Отец умер ещё до моего рождения, а мать растила меня одна — в маленькой квартирке на окраине Готэма, где вечно пахло растворимым кофе и стиральным порошком. И мать была мертва. Воспоминание пришло резким, рваным толчком — как удар под рёбра. Дверь квартиры, распахнутая настежь. Крик матери, короткий, оборвавшийся на середине. Она втолкнула меня в чулан, зашептала «тихо, тихо, сиди тихо», и я сидела — сжавшись в комок среди старых пальто, прижав глаз к замочной скважине, потому что не могла не смотреть. Мужчина в гостиной. Нож. Мать больше не двигалась. Моё детское тело выбежало через чёрный ход, когда мужчина отвернулся, и бежало, не разбирая дороги, пока не оказалось здесь — на заброшенном химическом заводе, среди пустых чанов с застывшей мутной жижей на дне. Я вскарабкалась по ржавой лестнице, чтобы спрятаться повыше, но нога соскользнула на мокрой ступеньке, и я рухнула вниз, ударившись головой о край какой-то трубы. Я осторожно ощупала лицо. Кровь уже подсохла, рана не казалась глубокой. Руки и ноги двигались нормально. Значит, не смертельно. Просто очень больно. Я медленно поднялась на ноги, придерживаясь за холодный металл, и постояла немного, пока пол перестал качаться под ногами. Пыль осыпалась с моей одежды хлопьями. Я побрела к выходу — мимо ржавых труб, мимо покосившихся стеллажей, мимо чанов, от которых всё ещё едко пахло чем-то химическим. На улице уже темнело. Район был из тех, что в Готэме называют мёртвыми зонами — заброшенные склады, разбитые фонари, ни одной живой души. Я шла медленно, обхватив себя руками, потому что вечер был холодным, а я — в одной тонкой футболке. И тогда я увидела его. Он стоял у поворота, между двумя заброшенными зданиями, будто ждал именно здесь. Тот же мужчина. Тот же нож, теперь убранный за пояс, но я узнала его силуэт, его сутулую фигуру, его лицо — узкое, с глубоко посаженными глазами, которые сейчас смотрели прямо на меня. Он, кажется, искал меня. И нашёл. Улыбка расползлась по его лицу медленно, почти с удовольствием, будто он предвкушал что-то. Я застыла на месте, ноги вдруг стали ватными, а в груди образовался ледяной ком. Он сделал шаг вперёд. — Не подходи, — прошептала я. Голос вышел тихим, дрожащим, совсем не похожим на приказ. И он замер. Не просто остановился — застыл, как статуя, с занесённой для следующего шага ногой, с тем же выражением удивления на лице, которое теперь медленно сменялось растерянностью. Он моргнул, попытался что-то сказать, но губы лишь беззвучно шевельнулись. Я смотрела на него, не дыша, не понимая, что произошло. Может, показалось? Может, он просто споткнулся о что-то? — Подойди на два шага, — сказала я тише, почти не веря собственным словам. Он подошёл. Ровно на два шага, механически, как марионетка, у которой дёрнули за нужную нить. Я отступила назад, сердце колотилось где-то в горле. Это было не совпадением. Внутри меня что-то щёлкнуло — вспышка узнавания, обрывок знания из той, прошлой жизни, из мира, где такие вещи существовали только в комиксах и фильмах. Абсолютное внушение. Способность подчинять волю других одним словом, если они оказывались достаточно близко. Я проверила ещё раз, осторожно, будто боялась спугнуть эту хрупкую, невозможную власть. — Подними правую руку. Рука взметнулась вверх, дёрганно, как у сломанной куклы. — Закрой глаза. Он закрыл. Я стояла перед ним — семилетний ребёнок с разбитой головой, — и человек, убивший мою мать несколько часов назад, покорно исполнял каждое моё слово. Что-то внутри меня — то ли детский ужас, то ли холодный расчёт из прошлой жизни — подсказывало, что второго шанса может не быть. Что если я его отпущу, если просто убегу, он снова придёт за мной. Или найдёт другую семью, других детей. — Ты пойдёшь в ближайший полицейский участок, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты во всём признаешься. В том, что сделал с моей матерью. Во всём остальном, что ты делал раньше. Он кивнул, медленно, будто через силу — но кивнул. Я помолчала, глядя на его безучастное, застывшее лицо. Внутри что-то оборвалось — то самое, детское, что ещё несколько часов назад пряталось в шкафу и боялось дышать. Но голос, которым я произнесла следующие слова, был уже не совсем детским. — И когда окажешься в камере, один, без свидетелей — ты найдёшь способ, чтобы больше никогда никому не причинить вреда. Насовсем. Он снова кивнул. Пустым, механическим кивком. — Забудь меня, — добавила я тише. — Забудь моё лицо. Всё, что ты помнишь — это то, что решил прийти и признаться сам. Он моргнул, будто просыпаясь, тряхнул головой — и медленно пошёл прочь, в сторону, где, я знала, находился участок. Ни разу не обернувшись. Я осталась стоять одна посреди пустой улицы, дрожа — то ли от холода, то ли от того, что только что произошло. Ни камер, ни свидетелей, ни единого огонька в окнах ближайших зданий. Только я, темнота и гулкое эхо собственных шагов, когда я наконец заставила себя двинуться с места. Я не знала, что буду делать дальше. Не знала, куда идти — квартира, где всё случилось, была меньше чем в получасе ходьбы, но мысль о том, чтобы туда вернуться, отзывалась новым приступом тошноты. И всё же ноги сами понесли меня в ту сторону — потому что больше идти было некуда. Я закуталась в собственные руки и пошла вперёд, в сторону дома, который больше никогда не будет прежним.