Новая головная боль Бэтмена

Около получаса я плелась в сторону дома, и мысли за это время успели пронестись через голову табуном, толкаясь и путаясь друг с другом. Взрослое сознание из прошлой жизни — с его вечной тревожностью, депрессивными эпизодами и СДВГ, который никуда не делся даже после смерти, — накладывалось на детский, шоковый, неподготовленный мозг семилетнего тела. Гремучая смесь, иначе не скажешь. Мысли скакали, обрывались, возвращались снова. Я думала о том серийном убийце. О том, что фактически отправила его на тот свет — прямо или косвенно, уже не важно. Он это заслужил, каждой клеточкой заслужил, и всё же ощущение было мерзким, липким, будто я вымазалась в чём-то, что теперь не отмоется. Странно было осознавать, что за один день я успела и потерять мать, и — пусть чужими руками, пусть его же собственным приговором — стать причиной чужой смерти. Взрослая часть меня пыталась разложить это по полочкам, найти оправдание, логику, но логика упрямо буксовала на одном и том же: неважно, насколько он это заслужил, я всё равно это сделала. Потом мысли перескакивали дальше — на то, что я теперь сирота. Без матери. Без отца, которого никогда и не знала. Без единого родственника, чьё имя я могла бы вспомнить, сколько ни рылась в памяти этого тела. Одна, в теле ребёнка, у которого — я вспоминала по кусочкам, будто листая старую карточку в поликлинике, — топографический кретинизм, астигматизм, паршивое зрение и аллергия на шоколад впридачу. Замечательный набор для выживания в одиночку, ничего не скажешь. Взрослый мозг усмехнулся бы над этим списком, если бы не был слишком уставшим даже для сарказма. Я плелась по тёмным улицам, беззвучно материлась про себя на чём свет стоит — на судьбу, на убийцу, на саму себя за то, что вообще выбралась из того чулана, — и с каждым шагом всё сильнее ощущала, как накатывает что-то тяжёлое, вязкое, знакомое ещё по прошлой жизни. Оно наваливалось привычно, как старый плащ, который надеваешь на автомате, даже не замечая веса, потому что носил его слишком долго. Когда до дома оставалось метров сто, я остановилась в тени подворотни, прижавшись плечом к холодной кирпичной стене. Под окнами моей квартиры мигали синие и красные всполохи. Полицейские машины стояли в ряд, судмедэксперты и офицеры сновали туда-сюда, кто-то разматывал жёлтую ленту вдоль крыльца. Целое представление, освещавшее ночную улицу куда ярче, чем фонари, которые здесь и так едва тлели через один. Я подобралась чуть ближе, укрывшись за мусорным баком, и прислушалась. Голоса долетали обрывками — один офицер, помоложе, спрашивал у соседки, миссис Ковальски из третьей квартиры, не видела ли она чего-нибудь необычного. Та качала головой, кутаясь в шаль, и что-то бормотала про «тихую женщину и её девочку», про то, что «никогда бы не подумала». Второй офицер, постарше, стоял у входа и записывал что-то в блокнот, изредка бросая усталый взгляд наверх, на освещённые окна нашей квартиры, где двигались тени судмедэкспертов. — Ребёнка не нашли? — донёсся до меня обрывок разговора. — Пока нет. Соседи говорят, девочка лет семи. Может, спряталась где-то, может… Договорить он не успел, или я просто не расслышала — слова растворились в шуме подъехавшей ещё одной машины. Я стояла в темноте, наблюдая, и в голове крутилась дилемма. С одной стороны — логика подсказывала, что нужно выйти, назваться, дать себя найти. Полиция должна была искать пропавшего ребёнка, пока идёт расследование, обо мне бы позаботились — хотя бы формально, поставили на довольствие, выдали одеяло, задали десяток вопросов, на которые я не хотела бы отвечать честно, — прежде чем передать в социальную защиту. С другой стороны, я слишком хорошо помнила, чем в Готэме заканчиваются детские приюты. Обрывки комиксов из прошлой жизни, фильмы, сериалы, статистика — всё это всплывало разом, наслаиваясь на смутные, детские страхи этого тела, будто и оно откуда-то знало, что система здесь работает через раз, а сироты слишком часто становятся либо чьей-то статистикой, либо чьей-то добычей. Вывод был неутешительным: оказаться там казалось едва ли не хуже, чем то, что уже случилось сегодня. Я вздохнула, ощущая, как холодный воздух царапает горло, и отвернулась. Свернула в переулок, уходя всё дальше от мигающих огней, от дома, который больше не был домом. Бродила я долго. Район сменялся районом — заброшенные здания, тёмные окна, редкие пятна света от неработающих толком фонарей. Людей почти не встречалось, а те немногие, что попадались — бездомный, свернувшийся у решётки вентиляции, парочка подростков, куривших под навесом закрытого магазина, — не обращали на меня внимания. Обычное дело для этой части города: ещё один ребёнок в грязной одежде посреди ночи никого здесь не удивлял. В какой-то момент я подняла голову и увидела её — самую высокую из окрестных построек, недостроенную бетонную коробку, торчащую над остальными крышами тёмным скелетом, с торчащей во все стороны арматурой и незаконченными этажами. Я пошла к ней, будто что-то тянуло меня именно туда, не раздумывая особо зачем — просто ноги сами понесли, а голова была слишком занята, чтобы спорить. Забраться оказалось несложно — пожарная лестница с торца здания была расшатанной, местами проржавевшей насквозь, но целой. Я карабкалась медленно, цепляясь непослушными детскими руками за холодный металл, стараясь не думать о том, что где-то там, внизу, темнота, а мои пальцы слишком маленькие, чтобы уверенно держаться. Наконец я выбралась на плоскую крышу, продуваемую всеми ветрами, и застыла на мгновение, переводя дыхание. Я села на самый край, свесив ноги вниз, и стала смотреть на город. Готэм отсюда выглядел иначе — россыпь огней, дальний гул машин, чёрные силуэты небоскрёбов, подсвеченные снизу желтоватым заревом. Красиво, если не думать ни о чём. Но думать не получалось, сколько я ни пыталась просто смотреть и ничего не чувствовать. В прошлой жизни я умерла взрослой. С мышлением взрослого человека, застрявшим теперь в теле семилетнего ребёнка, слишком многое из сегодняшнего дня отзывалось не детским ужасом, а взрослой, знакомой усталостью — той самой, которую я, казалось, хорошо знала ещё до того, как оказалась здесь. Мыслью о том, что можно оборвать всё это сейчас — и не тащить на себе груз, который явно не по силам маленькому телу. Детская часть меня не сопротивлялась особо. Она потеряла всё за один день — мать, дом, всё, что казалось незыблемым, — и внутри было слишком пусто, чтобы спорить. «Я не в первый раз умираю, — подумала я, глядя вниз, на далёкие огни улицы. — Боль будет один миг. И пройдёт». Мысль показалась почти логичной. Почти правильной. Я поднялась на ноги, чувствуя, как ветер треплет волосы, и сделала шаг ближе к парапету. И тогда — сзади, в нескольких метрах — выросла тень. Она возникла беззвучно, будто соткалась прямо из темноты крыши, заслонив собой часть неба. А следом раздался голос — низкий, хриплый, словно нарочно исковерканный, — от которого у меня разом похолодело внутри и по спине пробежали мурашки. — Не думаю, что это хорошая идея.