Кэмерон и "его" Ким

Запах мела смешивался с запахом мокрых курток, дешевого дезодоранта AXE и жареных пирожков из школьного буфета. Обычный вторник в Ла-Пуш. За окном классной комнаты висела тяжелая серая хмарь, готовая в любую минуту разродиться мелкой, нудной изморосью. Джаред сидел, развалившись на стуле, и откровенно скучал. Парта номер двенадцать в третьем ряду у окна была их личной территорией уже девять лет. С первого класса, когда мисс Коуп посадила их вместе, потому что фамилии Кэмерон и Конли шли в журнале друг за другом. С тех пор мир мог меняться, президенты — переизбираться, но Ким Конли всегда сидела справа от него. Она пахла просто и понятно. Яблочный шампунь «Шаума» и черничная жвачка по три цента за штуку. Джаред знал этот запах наизусть. Если бы его завязали глаза и заставили искать её в толпе, он бы не ошибся. — Кэмерон, ты вообще меня слышишь? — негромкий, чуть хриплый голос Ким выдернул его из созерцания капель на стекле. — А? Что? — Джаред даже не повернул головы, только повел плечом. — Сдай тетрадь. Варнер уже идет собирать самостоятельные. Ким аккуратно, стараясь не шуметь деревом о дерево, подвинула к нему лист, вырванный из середины её собственной тетрадки. Джаред мельком глянул на строчки. Почерк был его — размашистый, небрежный, с вечно недописанными хвостиками у букв «д» и «у». Ким научилась подделывать его руку еще в четвертом классе. Она специально брала старую шариковую ручку, которая слегка мазала чернилами, потому что Джаред всегда покупал самые дешевые канцтовары в местном магазине. — Ага, спасибо, — буркнул он, забирая листок и небрежно швыряя его на край стола, ближе к проходу. Он не чувствовал благодарности. Это было бы странно — благодарить за то, что происходит каждый день. Это как говорить «спасибо» водопроводному крану за то, что из него течет вода. Ким всегда делала за него домашку. Она выравнивала их общие учебники по линейке, следила, чтобы у него были запасные стержни, и всегда — абсолютно всегда — оставляла ему больше места на парте, прижимая свои вещи к самому краю. Мистер Варнер, старый высушенный индеец с вечной одышкой, прошелся между рядами, собирая листочки. Возле их парты он даже не задерживался. Ким Конли — круглая отличница, тихая, исполнительная. Если она говорит, что Джаред работал, значит, Джаред работал. Учителя верили ей безоговорочно. Когда звонок наконец завопил, возвещая об обеденном перерыве, Джаред поднялся первым. Колени хрустнули. Он за лето вымахал еще на пару дюймов, старые джинсы стали коротки в щиколотках, а плечи едва помещались в старую куртку-бомбер. — Ты в столовую? — Ким быстро складывала пенал. Пальцы у нее были тонкими, с короткими, чисто подстриженными ногтями без всякого лака. На запястье болтался копеечный браслет из бисера, который она сплела сама. — Не, на парковку. Перекурить надо, — Джаред уже закидывал рюкзак на одно плечо. — Семерку мне займи в очереди, ладно? Возьми пирог с мясом и колу. Он не дождался ответа. Просто развернулся и пошел к выходу, зная, что все будет сделано. На парковке было сыро. Джаред привалился спиной к ржавому борту своего старого пикапа Шевроле 1984 года, который заводился через два раза на третий. Достал из кармана мятую пачку «Мальборо», щелкнул дешевой пластиковой зажигалкой. Затянулся, с удовольствием впуская в легкие горький дым. Мысли лениво текли вокруг предстоящих выходных. Отец обещал взять его на охоту, если починят карбюратор. Надо было попросить у Ким конспекты по биологии на пятницу, чтобы не торчать в школе. Он вспомнил, как в пятом классе они поехали на экскурсию в Порт-Анджелес. Там, на набережной, трое белых парней из местной школы решили позабавиться. Они встали на пути у Ким, когда та шла из туалета. Один из них, жирный боров в куртке с эмблемой футбольной команды, перегородил ей дорогу и громко, на всю улицу, крикнул: «Эй, краснокожая корова, покажи, что у тебя в сумке!». Ким тогда сжалась, втянула голову в плечи и покраснела так, что казалось, сейчас расплачется. Джаред, который шел сзади с банкой газировки, даже не подумал. Он просто уронил банку и с ходу втемяшил жирному в челюсть. Тот отлетел на мусорный бак, хлынула кровь. Остальные двое кинулись на Джареда. Драка была недолгой, но грязной. Джареду знатно разукрасили физиономию, порвали любимую толстовку и отстранили от занятий на три дня. Вечером того же дня Ким пришла к нему домой. Тайком от родителей, через заднее крыльцо. Она принесла пакет с замороженным зеленым горошком из морозилки своего отца. Джаред сидел на ступеньках, сплевывая кровь в траву. Ким села рядом. Пальцы ее дрожали, когда она прижимала холодный пластиковый пакет к его распухшей, синеющей щеке. — Больно? — тихо спросила она тогда. Глаза у нее были огромные, блестящие от сдерживаемых слез. — Нормально, — буркнул он, морщась не столько от боли, сколько от ее взгляда. В том взгляде было слишком много всего. Там была не просто благодарность. Там было то самое чувство, от которого у Джареда внутри начинала шевелиться глухая, неприятная совесть. Он ведь знал. Он не был тупым. Он прекрасно видел, как Ким замирает, когда он случайно касается ее руки, передавая учебник. Видел, как она краснеет, если он хвалит ее дурацкие пироги. Она была влюблена в него — преданно, по-собачьи, уже несколько лет. И Джаред принял решение еще тогда, на ступеньках: прикинуться шлангом. Так было проще. Если сделать вид, что ничего не происходит, можно продолжать пользоваться ее добротой, оставаясь «просто лучшим другом». Он защищал ее от чужих? Да. Он выкидывал парней, которые пытались к ней подкатывать на школьных дискотеках? Разумеется. Но делал он это не ради нее, а ради своего комфорта. Ким Конли принадлежала к его привычному миру. Она была частью его жизни. Такой же привычной, как этот пикап, дом отца или лес вокруг Ла-Пуш. ...Щелчок пальцев перед самым носом заставил его вздрогнуть. — Кэмерон, ты уснул? — перед ним стояла Ким. В руках она держала бумажный пакет с пирогом и банку теплой колы. — Задумался, — Джаред забрал еду. — Чего так долго? — Очередь большая, — она убрала прядь темных волос за ухо. Руки у нее были холодными от сырого воздуха. — Джаред, я... в общем, в пятницу меня не будет после уроков. Мы с Колином едем в библиотеку Форкса. Джаред замер с пирогом у рта. Медленно опустил руку. — С кем? С этим придурком из параллельного? — Он не придурок, — Ким отвела взгляд, и на ее щеках проступил едва заметный румянец. — Он отличник. Помогает мне с проектом по социологии. Внутри Джареда словно что-то царапнуло. Не больно, но неприятно. Как будто кто-то без спроса взял его любимую старую кружку и унес к себе в комнату. — Нахрена тебе Форкс? — грубовато спросил он. — У нас своя библиотека есть. — Там три калечные книги, Джаред, — Ким впервые за долгое время повысила на него голос, хотя в нем все равно слышалась привычная робость. — А Колин достал пропуска в архив. В общем, я пошла. Скоро звонок. Она развернулась и пошла к зданию школы. Джаред смотрел ей в спину. Ким шла не так, как обычно — не семенила рядом с ним, подстраиваясь под его широкий шаг. Она шла быстро, уверенно, и у самого входа ее встретил Колин — этот вылизанный парень в чистом синем джемпере с эмблемой колледжа. Он улыбнулся Ким, взял у нее из рук тяжелый рюкзак и открыл перед ней дверь. Джаред сплюнул на землю остатки табака. Пирог вдруг показался безвкусным, как картон. На следующем уроке — химии — Ким сидела, уткнувшись в свой новый телефон. Телефон был простенький, кнопочная Нокиа, но она строчила смс с такой скоростью, словно от этого зависела ее жизнь. — Эй, — Джаред ткнул ее локтем под столом. — Дай ластик. — Возьми в пенале, — не глядя на него, отозвалась Ким. Пальцы продолжали щелкать по кнопкам. На губах блуждала дурацкая, слащавая улыбка, которую Джаред никогда раньше у нее не видел. Он залез в ее пенал. Ластик лежал на дне, облепленный крошками грифеля. Джаред со злостью потер им страницу, порвав бумагу. Ким даже не обернулась. Она была там — в своем телефоне, с Колином, в Форксе, где угодно, но только не с ним. Джаред Кэмерон привык быть центром ее вселенной. И теперь, когда эта вселенная внезапно сжалась до размеров дешевого пластикового экрана в ее руках, ему впервые в жизни стало по-настоящему холодно. В груди зарождалось странное, тяжелое чувство, похожее на глухой рык, который он пока еще не умел издавать.