Дай мне это, я заслужил

Дождь не дошёл до земли — он завис в воздухе тяжёлой влажностью, которая обволакивала кожу неприятными каплями. Где-то грязь прилипала к ботинкам, отбиваясь противными склизкими пятнами на идеально ровных чёрных брюках. Запах сырости смешался с чем-то металлическим, но жути знакомым... Кровь? И давно они делают вид, что не замечают этого? Вся одежда насквозь пропиталась вязкой алой жидкостью, въедаясь в кожу в местах, где та была открыта. Дазай и Чуя шли молча, не нарушая возникшей между ними тишины, будто пытаясь вслушаться в звуки и без того еле ощущаемого дождя. Накахара шёл впереди, быстрым, злым шагом, будто готов был разорвать любую тень, которая попадётся под руку. Лужи разлетались под его ногами мелкими мутными капельками, брызгая на асфальт словно фейерверк. — Ты идиот, Дазай..., — голос сорвался, почти дрогнув. Но рыжий упорно подавил это, тяжело сглатывая слюну. Он говорил из-за спины, не оборачиваясь, будто эти слова вовсе не предназначались для того, чтобы быть кем-то услышанными. Будто он разговаривал с тишиной и навязчиво шумным дождём. Шатен достал его двумя ленивыми шагами длинною, наверное, больше, чем его собеседник. Карманы скрывали кулаки, обмоченные в крови. Чужой крови. Драка сегодня не вышла гладкой, и пришлось показать некоторым животным их место. Цена за всё одна, но Дазай был грустным вовсе не из-за испорченного плаща. Ведь тот можно будет с лёгкостью отстирать порошком с отбеливателем. Как жаль, что с такой же лёгкостью не получилось бы стереть смесь гнева и злости на лице голубоглазого напарника. — Я? Хочешь сказать, это я полез под нож, не глядя? — брови поползли до линии волос, практически сливаясь с ней, отчего карие глаза буквально оказались на лбу. Они выражали настолько наивное и наигранное непонимание, что у рыжего появилось желание их выдавить. — Я делал свою работу, — угрюмо ответил Чуя вполголоса, взмахнув рукой. Он продолжал идти медленно, размеряя каждый шаг, словно пытаясь удержать собеседника рядом с собой, чтобы каждое его слово долетало до ушей. Он не хотел слышать никаких оправданий или объяснений. Или он просто старался убедить себя в этом? — К твоему сведению, наши работы совпадают. Так что уж извини, не одного тебя должны кромсать на кусочки. Накахара, цокнув зубами, продолжал идти вперёд, фокусируя свой взгляд на чём угодно, лишь бы не замечать плетущийся рядом с ним объект раздражения. — Ты ведь даже не видел..., — начал Чуя, но в последний момент оборвал себя, вновь нахмуривая брови. С губ почти слетело конечное «..., под что себя подвергаешь.» — А это имело значение? — Дазай точно был телепатом, ведь ответил так, будто знал мысли Чуи, как если бы он написал их у себя на лице. Рыжий сжал кулаки, захватывая ткань мокрого пальто, и грозно выдыхая, царапая лёгкие. «То, что тебе всё ровно на свою жизнь, не значит... Что на неё плевать... Всем.» — он сам не понял, когда успел так подумать. Мысль летела инерционно, будто на ракетном топливе, пробивая сознание и затуманивая злость. Чуя ненавидел себя за подобные откровенности, считая их проявлениями слабости и уязвимости. Но далеко ли убежишь от того, что крутилось в голове уже так долго? — Ты бесишься, потому что боялся, — голос Дазая стал ниже и задиристее. — Правда? Носок ботинка Чуи упёрся в тонкую трещину асфальта, царапая лакированную поверхность обуви и почти заставляя его упасть лицом вперёд. Он резко обернулся: щёки покраснели, волосы давно выбились из низкого хвоста, рубашка порвана на плече. Глаза поползли на лоб, вырисовывая на нём толстые морщины, а зрачки сузились до размеров виноградных косточек. Он кипел. Он был прекрасен в этой ярости, как приближающийся тайфун с кружащими в нём узорами пыли, как пожирающее всё на своём пути необъятное цунами. «Конченый придурок! Зачем я вообще волнуюсь?» Накахара дёргался, покрываясь противной мелкой дрожью. Он будто бы пытался стряхнуть с себя надоедливого жука, ползающего где-то под толстыми слоями испорченной одежды. Будто каждая секунда присутствия Дазая заставляла ощутить внезапное отвращение, хотя внутри он знал, что это не так... Правда не так? От колеблющихся мыслей и эмоций Чуя едва ли сдерживал себя, но продолжал стоять на месте. Отчего каждый раз сердце рыжего содрогалась, стоило придурковатому самоубийце полезть на рожон? Почему зубы сводило от злости в сто крат сильнее, чем когда тот вытворял глупости или вставлял очередную неуместную шутку про рост? Можно ли было объяснить, что ты готов был с удовольствие лечь под град пуль, лишь бы на нём ни осталось ни царапины? «Твою мать... Хватит!» — Накахара прикусил кончик языка, утопая в острой боли. Незаметно, не издав ни звука. Чтобы глаза не выдали... Истинных чувств. Шатен тоже остановился, вглядываясь в озёра глаз напарника. Что было в них? Тень непонимания? Туман ярости и вспыльчивости? Ясная решимость прекратить разговор здесь и сейчас? Даже зная друга так долго, ему сложно было читать Чую. Для него он — не открытая книга, а разве что черновик с кучей закладок, про существование и значения которых ты уже и сам давно забыл. Недолго постояв напротив товарища, он схватил его за локоть, одёргивая назад, словно тот вот-вот убежит, сверкая пятками. Чуя фыркнул, пытаясь уйти, но захват был сильным. Осаму будто надеялся, что бинты, всю жизнь связывающие его тело, станут оковами, чтобы хотя бы ненадолго удержать Чую рядом. Чтобы Чуя... Остался. — Что тебе надо!? — Накахара рявкнул в попытке выдернуть руку из хватки напарника. Венки на руках пульсировали от готовой сорваться с цепи мощи, проступая через кожу витиеватыми бордовыми лентами. — Чтобы ты стал и заткнулся, — голос едва не дрогнул. Это не было похоже на дазаевскую театральную игру. Он... Правда злился, нервничал. «Мне... Нужна эта минута. Просто... Не уйди.» — даже мысли Дазая тряслись, покрываясь мурашками. И только сейчас Чуя почувствовал — пальцы Осаму дрожат. Едва заметно, но дрожат. — Отпусти! — Нет. Воздух покачивал их волосы, звенел от напряжения, смешанного с адреналином, не выгоревшим до конца. А теперь к нему добавилась и колючая обида, прорезающая мелкие ранки, невидимые глазу, но так отчётливо ощутимые сердцем. Накахара был на взводе. Он хотел ударить Дазая по лицу, чтобы тот наконец отвязался, плюнуть на всё, уйти. Забыть о мимолётной, противной ему самому мысли о переживании за беспечного друга, которому так искренне плевать на свою судьбу. Но вместо этого шагнул ближе — на автомате, инстинктивно. Его тело будто осознало — сопротивления бесполезны, остаётся только принять всё и выслушать. — Чего ты хочешь…, — выдохнул он вымученно. Как попавшийся в ловушку маленький котёнок, как сломанный лёд, под который вот-вот провалишься. Никто, кроме Дазая, не мог его так... Ломать. Шатен поднял руку, коснулся под подбородком — аккуратно, будто Чуя был стеклянным. «Только не ближе...» Щёки рыжего горели, выдавая предательский румянец, а уши, прикрытые растрёпанными волосами, покрылись бледно алым. Глаза закатились то ли от переполняющего раздражения, то ли от... Удовольствия? — Тебя, — прошептал Осаму почти вплотную к покрасневшему лицу Чуи. Не пытаясь даже обдумать услышанное, рыжий выхватил вторую руку, резко ударив собеседника по щеке. На бледной коже теперь красовался след ладони, покалывающий и пульсирующий, отдающий болью даже в дёсны. — Прекрати. Сейчас. Же, — Накахара чеканил слова, словно нарезал их ножом. Краткие, острые, больно впивающиеся не только в слух. Сапфировые глаза наполнялись злостью, но в то же время их переполняла тоска. «Что у него на уме?!» — Чуя злился не на ситуацию, а на её неуместность. Он... Не хотел это заканчивать. Ему... Было приятно. Но не сейчас, не теперь. Дазай даже не притронулся к месту удара, мужественно перетерпев боль. Лишь сощурившиеся глаза намекали, что ему было неприятно, но ядовитая ухмылка скрывала эти эмоции. — Не ты ли говорил, что я идиот, что лезет под удары? — губы Осаму дрогнули в усмешке. Такой фальшивой, в его стиле. Снова. «Бесит.» — Одним больше. Тебе же всё ровно. — О, разве? — улыбка превратилась в откровенный оскал. Он не устрашал Чую, а наоборот, лишь подливал масла в огонь раздражения. — Я лишь говорил, что не люблю боль. — Отлично, мне плевать. — Врёшь, — Дазай даже не сказал, а почти крикнул это, отбрасывая звуковые волны эхом по рядом стоящим зданиям. — Будь тебе пофиг, не злился бы так, что я... — Ни слова больше! — рука победно освободилась от чужих прикосновений, и Чуя отступил на несколько шагов, отрываясь от Дазая. Кожу жгло, но не от боли захвата. На том месте впервые проступил холодок от окутывающего его влажного ветра. Стало неприятно зябко, а тело заныло, уже успев заскучать по человеческому теплу. — Мне всё ровно. Точка. Зачем-то он остановился. Ждал ли он, что Дазай пойдёт за ним? Надеялся ли, что тот продолжит убеждать его в неправоте? Хотел ли, чтобы он снова попытался удержать его? Секунда, две. Он просто молча двигался, не оборачиваясь на напарника. Точно каменная статуя, лишь одежда подрагивала от ветряных вихрей. — Чуя... — Замолчи, Осаму! — да, теперь это точно был крик. Злости, гнева, беспокойства, страха. Рыжий почти никогда не называл друга по имени, пользуясь лишь колкими прозвищами, которые, очевидно, никогда не задевали его чувства, либо простым привычным «Дазай». На секунду Чуя будто забыл о существовании других названий, используя самое первое, что пришло в голову. Самое подходящее, чтобы достучаться до друга. Самое... Близкое сердцу. Дазай подавил удивление, когда напарник выкрикнул его имя. Он будто не знал, что его так зовут, натурально офигев от внезапного порыва рыжего. «Он почти никогда не называет меня так.» — сложил шатен у себя в мыслях. — «Разве что...» В голове будто что-то щёлкнуло, и два плюс два сложилось в логичное четыре. Осаму понял, что его задело, но шок не сходил с его лица, опутывая тонкими нитками всё тело (эти нити что, из металла сделаны? Почему они так больно впивались в разум?!). Накахара... Переживал за него? Сколько бы тот ни отрицал этого, нарастающий гнев рыжего лишь подтверждал догадки. Ведь Чуя никогда не признает этого, хоть это и настолько очевидно. Пусть так, главное, что он сам видит истину. Но один вопрос никак не давал ему покоя: разве можно переживать за такого, как он? Разве он... Заслуживал этого? Грудь Чуи двигалась в такт с прерывистым дыханием. Каждая доза кислорода прожигала дыхательные пути, царапая их изнутри, заливая кровью и заставляя задыхаться, не в силах вдохнуть снова. Рот приоткрылся, давая воздуху больше путей для проникновения (будто это помогло бы), губы сохли, трескаясь, и подрагивали. «Если ему пофиг на свою жизнь, почему мне не должно быть!?» Чуя не жалел, что накричал на него. Не жалел о том, что врезал. Не жалел ни о чём, что сделал. Он даже не злился по-настоящему на то, что этот идиот полез под нож. Его трогало лишь то, с какой... Беспечностью он пошёл на это. Внезапно спиной он почувствовал прилив тепла. Каждый позвонок отозвался электрическим током, пробираясь по лопаткам, задевая плечи и ключицу, проходя тонкой струйкой по шее, щекам, ушам, доходя до кончиков пальцев. Дазай прильнул, словно гуляющий ветер, обхватывая напарника, притягивая того к себе. Руки сжались на пояснице, закрываясь на замок, который нельзя было открыть. Никому, кроме самого Дазая. Голова опустилась на тонкое плечо, видневшееся из-под рванной рубашки. Его лоб коснулся свежих ран, накрывая их, отчего Чуя, дёрнувшись от боли, закусил губу. — Прости... Меня..., — Осаму шептал в плечо, едва различимо, не так громко, чтобы это можно было услышать. Но рыжий услышал. Чуя слышал момент откровения и, как ему показалось, искреннего раскаяния Дазая. Хотя нет, вовсе не показалось. Он слишком хорошо знал этого придурка, чтобы не отличить натянутой игры от еле родившейся правды. Сердце закололо, разрезая горячим лезвием. Кровь пролилась наружу, грея грудную клетку. «Он... Действительно... Извинился?» Руки перестало потрясывать, кулаки расслабились. Он перестал пытаться убежать, а просто позволил непутёвому другу излить свою душу, если это можно было так назвать. Чуя услышал то, что хотел. Больше не нужны были дополнительные объяснения, в чём именно тот виноват, за что извиняется и почему решил сделать это так резко. Было достаточно простого «прости» — и Накахара уже расплылся в благодарной, лёгкой улыбке. Руки рыжего накрыли ладони Дазая, согревая. Когда они стали такими тёплыми? Они касались живота, заставляя его дрогнуть от тепла. Так ощущаются пресловутые бабочки? Если да, то пусть их там будет хоть целая куча. Чуя молча кивнул, откидывая голову назад, упираясь затылком в грудь напарника. Один лёгкий кивок — и шатен заметно расслабился, ведь знал: он простил его. Запах бинтов и крови, перемешанный с влагой дождевых капель — именно это сопровождало Дазая и именно этот запах ассоциировался у Чуи с ним. Так он знал, что тот здесь. Что тот находятся рядом с ним. — Почему..., — голос Осаму бархатный, как мягкий шёлк, врезался в плечо Чуи, — Ты вообще так волнуешься? — Спрашиваешь бредятину, — раздражённо выдохнул Чуя. — Ты и сам знаешь. — Знаю, — даже не стал отрицать шатен, продолжая лежать на напарнике. — Но почему ты переживаешь за... Меня? Ком застрял в горле Накахары, а сердце пропустило удар. Почувствовал ли это Дазай через рубашку? Неясно. Да и было это не столь важно. Или всё же было? «Ты сейчас серьёзно?» — то ли раздражённо, то ли с грустью подумал Чуя. А можно ли было трактовать его действия как-то по-другому? И так, чтобы Дазай не понял этого? Рыжий не понимал, то ли его мотивы были недостаточно ясными, то ли Осаму был таким тупым, что не понимал этого, то ли просто делал вид, что не видел. Винить ли в этом себя или его? Чуя закусил губу, заставив ту кровоточить. Вязкая красная жидкость потекла по щеке, когда он ловко остановил её языком. Вкус металла. Такого же, каким стала сейчас его грудная клетка. Она будто даже перестала двигаться, перестала качать воздух. — Ты слишком высокого о себе мнения..., — начал Чуя, но не закончил, сделав паузу. Когда Осаму устало выдохнул, наверняка подумав «теперь всё точно встало на свои места», он продолжил, — ... Раз считаешь себя всесильным и думаешь, что за тебя не стоит волноваться. Теперь стук сердца Осаму прекратился, а после вновь забился в двойном ритме. В ушах зазвенело, оставив лишь слова Чуи, отбивая их эхом от барабанных перепонок. «Чуя... Ты..!» Ему было так странно осознавать, что только что произошло. За него... Переживают. Его... Ценят. Ладони Дазая сдавили одежду рыжего, цепляясь за нагрудные ремни как за последние канаты, возвращающие в реальность. — Ты мне... Дорог, — Накахара сглотнул громче, чем стоило, пропуская свои пальцы в дрожащие ладони Дазая, оплетая их, словно лианы. — Поэтому я и... Волнуюсь, — слова выходили через силу, будто борясь с силой трения. Они боялись прозвучать неправильно, двусмысленно, неуместно. Дазай их вообще услышал? Страшно повернуть голову, страшно податься вперёд, но и на месте стоять стало невыносимо тяжело. Что он теперь скажет? Как отреагирует? Прижмётся ближе или... Оттолкнёт? Слова, сказанные на пике эмоций, когда мысли устали сдерживать порыв искренности, теперь резали Чую лучше любого лезвия. Также больно, также резко. Он прикусил внутреннюю сторону щеки, сдерживая себя, чтобы не сматериться на свою беспечность и необдуманность. — Ты мне... Тоже... Чиби, — шипи розы такие колючие, но почему-то до боли приятные, проткнули сердце Накахары в разных местах, заставляя замлеть и в то же время двигаться быстрее. — Я тоже... Переживаю за тебя, — неуверенность в голосе Дазая была такой редкой, что Чуя никогда не успевал к ней привыкнуть. Вот и сейчас она завела его в неконтролируемый ступор, блокируя все рациональные мысли. И в ту же секунду, не раздумывая, он потянулся сам — рвано, резко —, украдкой касаясь своими губами его. Их губы столкнулись, сводя обоих с ума. Поцелуй — не ласка, а вспышка, сбившая дыхание, хватка за воротник, пальцы в мокрых волосах. Чуя с силой прижал Дазая к ближайшей стене, будто боясь, что тот исчезнет. Им не хватало воздуха, но ни один не отстранялся, лишь сильнее вжимая другого в себя. Их языки соприкоснулись, закручиваясь, скользя по белоснежным зубам друг друга. Лишь колкость запёкшихся на губах ран напоминала о реальности, которая так мимолётно ускользала сквозь сплетённые пальцы. Одежда начала казаться лишней, а сырость дождя — невыносимым зноем, когда Осаму упёрся коленом в стену, надавив на пах Чуи. Тот с ехидством ухмыльнулся, беспардонно краснея. Да и сам шатен перестал чувствовать робость, забывая о том, на что злился ещё минуту назад — весь мир перестал иметь значение, когда рядом тот единственный, кто тебе по-настоящему важен. — ...Са... Му..., — Чуя почти выговорил его имя полностью, если бы не дрожащий голос и нехватка воздуха в лёгких. Он покраснел, смущаясь, что не в силах сейчас произнести даже такую мелочь, и попытался прикрыть свои глаза рукой, боясь, что в кристальных озёрах вот-вот мелькнёт малиновый стыд. Дазай пресёк его порыв, впечатывая запястье в стену. Его рука была по температуре подобна бетону, но тело было таким горячим, что рыжий, не сдержавшись, резко выдохнул ему в ладонь. — Оставь так... Мне... Нравится, — игривая улыбка блестела, зажигая звёздочки пламени в ореховых глазах. В них отражался Чуя. Его красные щёки и закатившиеся глаза. Прерывистое дыхание переходило в стоны, которые Чуя с трудом подавлял, закусывая губы и сжимая пальцами чужой воротник. Глаза закатились в ощущении разливающегося экстаза, конца которому не было видно. Мир закрутился, размывая границы, приглушая шумы вокруг. Пустота. Они точно находились в небытие, забывшись, что всё ещё на улице. Чуя будто находился рядом с раскалённой лавой, даже маленькие прикосновения которой обжигали кожу, оставляя приятные ожоги. Влажные поцелуи покрывали его шею, ключицу, спускаясь на грудь до пупка. Когда Дазай успел расстегнуть ему рубашку? А она точно была на нём? Ткань пропиталась влагой, прилипая к телу, переставая быть чем-то отдельным. Волосы непослушно распутались из строгого хвоста, раскидываясь на плечах и щекоча лицо Осаму, когда тот прильнул к уху Накахары. — Так ты..., — процедил Дазай, прерывисто выдыхая горячий воздух в шею Чуи, отчего тот вздрагивал ещё больше, — Волнуешься... Да? Накахара не успел ответить и краткого «да», превращая слово в предательский стон наслаждения, когда Дазай аккуратно лизнул мочку его уха, в тот же час накрывая её нежным прикосновением губ. Щёки рыжего горели, болели от не сходящей с них улыбки, заставляли виски пульсировать, пытаясь мысленно продлить это чувство как можно дольше. Что угодно, лишь бы оно никогда не кончалось. Ноги дрогнули, сгибаясь в коленях, заставив рыжего почти упасть пятой точкой на асфальт. Так бы и случилось, не удержи его Дазай. Он резко притянул Чую к себе, одной рукой прижимаясь к его спине, проходясь пальцами по позвоночнику, заставляя тот изгибаться в попытке увеличить частоту таких желанных прикосновений, а второй накрывая его голову, захватывая волосы и вдыхая их запах. Голова кружилась от знакомого аромата, забыв о том, как сморщился нос от щекотаний мягких волосинок. Он прикрыл глаза, губами опустился до чужих губ. Начало всегда там же, где и конец. Он отстранился, украдкой глядя на покрасневшего Чую. Тот расплывался в улыбке и тяжело дышал. Непривычно растрёпанный вид так шёл ему сейчас — так казалось Дазаю. Будучи таким несобранным, он был настоящим, был его Чуей. — Ты доведёшь... Меня до... Инфаркта, — выдавил из себя рыжий, пытаясь привести сбившиеся дыхание в норму. — Ты ничего не сказал, вот я и продолжил, — уголки губ потянулись наверх, озаряя лицо Осаму улыбкой. Ласковой, светлой. Именно той, что так нравилась Накахаре. — Я пытался! — рука зацепилась за один распутавшийся бинт, свисающий по шее, покрасневшей от частых прикосновений и где-то даже поцарапанной. «Твою мать, надо контролировать себя в следующий раз.» — виновато подумал Чуя, опуская глаза ниже, прочь от пульсирующей сонной артерии. И тут его глаза стали стеклянными, а в груди расплескалось тепло: он действительно подумал «в следующий раз»? Выходит, он... Будет? — М-да, видел я, как ты пытался, — Дазай опять съязвил, касаясь большим пальцем кровоточащей губы, которая уже начала подсыхать. Кровавые отпечатки оставались и на уголках губ, щеках и даже подбородке. Следы ответных поцелуев. Не менее хищных, не менее страстных. Чуя резким движением вновь притянул Осаму к себе. Так близко, что его дыхание снова обожгло ему ключицы. Расстояние, если его можно было так назвать, оставалось постоянным, но в сознании меркло с каждой секундой. Хотелось разрушить его, превратить в пыль, в мелькающие капли дождя. — Ещё... Что-то... Скажешь, м? — ответные стрелы пылкости вылетели из голубых глаз, цепляя самые тонкие фибры души Дазая. Подобную дерзость он оценил с лихвой. — Хочу тебя... Чиби... Он накрыл губы Накахары своими, сцепляя руки на его тонкой шее, откидывая огненные волосы. Чуя отпустил треплющуюся медицинскую ткань и схватился за вырез его рубашки с такой силой, что почти разорвал, и ответил на поцелуй. Оба окончательно позабыли о том, куда шли, и как вообще они пришли к такому исходу. А это имело значение? Им просто было приятно и хорошо. Усталость после тяжёлой битвы перетекла в неутихающую страсть, и никто не чувствовал, что это неправильно. Они оба заслужили этого. Оба заслужили быть вместе.