Теория катастроф (или как пережить две недели с Сенку)

Космический центр имени Линдона Джонсона, Хьюстон, Техас. 16:47, четверг.

      Воздух в кабинете Ксено Хьюстона Уингфилда пах озоном, старым кофе и легким отчаянием. Не отчаянием от неразрешимой задачи, а скорее от бесконечности самой Вселенной, которую он пытался загнать в жесткие рамки математических формул на своем мониторе.       На экране плясали цифры — моделирование гравитационного взаимодействия в экстремальных условиях. Ксено сидел, откинувшись в эргономичном кресле, и рассеянно крутил в пальцах ручку. Пепельные волосы, зачесанные назад, выбивались из строгой прически, падая тонкими прядями на высокий лоб. Строгий, почти аскетичный костюм-тройка сидел на его худощавой фигуре безупречно, но галстук был чуть ослаблен, а верхняя пуговица рубашки расстегнута — признак того, что он в глубоком мыслительном процессе. Темные глаза, лишенные оптики, смотрели в стену, где висел огромный снимок туманности Ориона, и видели не стену, а бесконечные слои математических абстракций. Он прокручивал в голове уравнения, когда тишину кабинета нарушил звук, который Ксено мог бы узнать из тысячи. Низкий, чуть хриплый голос с легкой немецкой картавостью, которая за четыре года их отношений стала для него чем-то вроде музыкального сопровождения жизни. — Scheiße...(блять) — раздалось за спиной. Протяжно, с чувством, с расстановкой.       Ксено даже не вздрогнул. Он привык. Стенли Снайдер матерился на трех языках — английском, немецком и, когда был особенно зол, на ломаном русском, который выучил специально для того, чтобы иметь возможность ругаться при Ксено так, чтобы никто вокруг не понял. Немецкий обычно означал, что он либо нашел снайперскую позицию в видеоигре, которую настойчиво называл «тренировкой тактического мышления», либо ему просто скучно. Учитывая, что Стенли сидел здесь уже два часа, Ксено склонялся ко второму.       Он медленно повернулся в кресле, и его взгляд упал на фигуру, живописно расположившуюся в кресле для посетителей. Стенли Снайдер — пилот, снайпер, военный в отставке, а ныне «консультант по безопасности» одной частной военной компании, что на самом деле значило, что он иногда летал в горячие точки и делал вещи, о которых предпочитал не рассказывать. Сейчас он выглядел как человек, который отчаянно пытается не заснуть от скуки. Его длинные ноги в грубых тактических ботинках были вытянуты и водружены прямо на журнальный столик, на котором лежала внушительная кипа отчетов для сенатской комиссии. — Стэн, убери ноги, — не оборачиваясь, устало попросил Ксено. Его голос звучал ровно, но в нем чувствовалась та особая усталость, которая появляется у человека, который уже двадцать раз просил об одном и том же. — Это отчеты для сенатской комиссии. Если на них будут следы твоей грязи, мне придется объяснять, почему я пачкаю документы правительства США грязью с базы «Форт-Брэгг».       Стенли даже не шевельнулся. Он только приподнял одну бровь — янтарный глаз смотрел на Ксено с вызовом и ленивой усмешкой. Его пшеничные волосы, доходившие до подбородка, были небрежно собраны в крошечный хвостик на затылке, но упрямые пряди лезли в лицо, и он то и дело сдувал их. — Документы у тебя в основном цифровые, Schatz (сокровище), — произнес он с таким видом, будто раскрыл неоспоримую истину. — Ты просто хочешь, чтобы я сидел ровно и не дышал. Но я так не умею. Я солдат, а не музейный экспонат.       Он лениво потянулся, и его рука скользнула в карман куртки, извлекая потертую серебряную зажигалку Zippo. Щелчок — и в воздухе запахло бензином. Ксено мгновенно дернул плечом, даже не оборачиваясь. За четыре года он выработал сверхчувствительность к этому звуку. — Только попробуй, — предупредил он, и в его голосе появились стальные нотки. — Курить в здании НАСА — это административный штраф в размере пятисот долларов, плюс выговор, который пойдет в мое личное дело. Я не хочу объяснять комитету по этике, почему мой парень, которого я, между прочим, провел сюда по гостевому пропуску, решил, что кабинет ведущего астрофизика — это курилка. Или я выставлю тебя на улицу. Там, между прочим, жара за сорок градусов по Цельсию.       Стенли тяжело вздохнул — тот самый вздох, которым он обычно сопровождал свое согласие с неизбежным. Зажигалка со щелчком закрылась и исчезла в кармане. — Ты слишком много работаешь, — произнес он, переходя на английский, но с тем едва уловимым акцентом, который Ксено находил невероятно притягательным. Этот акцент звучал как напоминание о Германии, где они встретились четыре года назад на научной конференции, где Ксено выступал с докладом о релятивистских эффектах, а Стенли, который тогда еще был действующим военным, охранял мероприятие по протоколу НАТО. Случайное знакомство в курилке переросло в ужин, который затянулся до утра, и с тех пор они практически не расставались. — Твоя научная депрессия заразительна. Пойдем. Я убью пару человек в «Колл оф Дьюти», а ты мне помассируешь плечи. Это терапевтически. Мой психолог сказал, что мне нужно находить способы расслабляться. — Твой психолог, — Ксено медленно повернулся в кресле, и его темные глаза с легкой иронией уставились на партнера, — сказал, что тебе нужно перестать сублимировать агрессию в видеоигры и начать заниматься йогой. Ты ему просто не сказал, что уже нашел другой способ сублимации, а именно — меня. И я, между прочим, не массажистка. — Ты лучший массажист, которого я знаю, — с наглой улыбкой парировал Стенли. — Особенно когда ты злишься. Твои пальцы становятся жестче. — Я моделирую движение плазмы в окрестностях аккреционного диска черной дыры, Стенли, — с нажимом произнес Ксено, указывая на экран, где бесконечные столбцы цифр сменяли друг друга. — Это немного сложнее, чем удерживать точку прицела в голове виртуального противника. Это требует концентрации. А ты... ты просто сидишь здесь и излучаешь такую мощную волну скуки, что я чувствую ее физически.       Стенли фыркнул, но в его янтарных глазах заплясали смешинки. Он поднялся с кресла с плавной, кошачьей грацией — все его движения были выверены, экономичны, как у человека, привыкшего рассчитывать каждый сантиметр пространства. Он подошел к креслу Ксено сзади и положил ему на плечи тяжелые ладони. Пальцы у него были длинные, с мозолями на подушечках — результат многолетнего обращения с оружием. Но сейчас эти пальцы двигались мягко, методично разминая затекшие от долгого сидения мышцы.       Ксено на секунду прикрыл глаза, позволив себе эту слабость. Он всегда позволял себе слабость только с Стенли. Только с ним он мог перестать контролировать каждую свою мысль, каждое движение. На работе он был безупречен — ведущий астрофизик НАСА, автор десятков публикаций, человек, к мнению которого прислушивались на международных симпозиумах. Здесь, в этом кабинете, он мог просто быть Ксено — уставшим, взвинченным, иногда раздражительным, но любимым. — Ты просто боишься, — промурлыкал Стенли, наклоняясь так, что его дыхание коснулось уха Ксено, — что я опять выиграю, и тебе придется мыть мою машину. Ксено фыркнул, не открывая глаз. — Твою машину, которую ты в прошлый раз залил пивом изнутри? Это было ужасно. Я два дня выводил запах. — Это был вкус победы, — Стенли наклонился еще ниже, и его губы почти касались мочки уха Ксено. Теплое, чуть прерывистое дыхание щекотало кожу. — И вкус твоего нежелания проигрывать. Ты всегда так сладко злишься, когда я выигрываю. Твои скулы краснеют, ты начинаешь говорить еще более заумными терминами, и это... это чертовски заводит.       Ксено открыл глаза и повернул голову. Их лица оказались в сантиметре друг от друга. Взгляд Стенли был пристальным, теплым, как растопленный янтарь — тот самый оттенок, который Ксено мог бы описывать часами, если бы ему понадобилось выбирать цвета для новой модели Вселенной. Они прожили вместе уже четыре года, но этот взгляд все еще заставлял сердце биться быстрее. Ксено чувствовал, как теплая волна поднимается от груди к лицу, и он мысленно выругал себя за то, что так легко поддается на эти провокации.       Он хотел было ответить какой-то колкостью, но его мобильный телефон, лежащий на столе, завибрировал, исполняя тревожную, резкую мелодию. Ксено поставил этот рингтон специально для одного человека в мире. На экране высветилось имя: «Бьякуя. Будь проклят его тайминг».       Ксено вздохнул и взял трубку. В голосе его давнего друга и коллеги, астронавта Бьякуи Ишигами, слышалась странная смесь торжественности и паники. Это был тот самый тон, которым люди сообщают о чем-то ужасном, но пытаются сохранить лицо. — Ксено-кун! — голос Бьякуи звенел, как натянутая струна. — Приветствую! Спасибо, что взял трубку! Я знаю, ты занят, я знаю, что у тебя сейчас моделирование, но... — Бьякуя, — Ксено перебил его, стараясь сохранять спокойствие, хотя внутри уже начинала закипать тревога. — Ты через шесть часов улетаешь на МКС на полгода. Ты должен быть в скафандре, а не звонить мне. Я тебя поздравлял вчера на брифинге, я тебе пожелал удачи. Что случилось такого, что требует звонка за несколько часов до старта? Он перешел на русский, потому что они оба владели им — Ксено учил его еще в аспирантуре, а Бьякуя подтянул ради совместных проектов с российскими коллегами. Русский давал им чувство приватности, которого не было у английского. Стенли, который стоял за спиной и все еще держал руки на плечах Ксено, напрягся — он понимал, что что-то серьезно. — Очень срочное, — голос Бьякуи стал серьезным, почти траурным. Он говорил быстро, сбивчиво, как человек, который пытается выгрузить весь свой страх в несколько секунд. — Я прошу тебя, Ксено-кун. Ты мой самый старый и доверенный друг. Мы знакомы уже больше десяти лет, ты был на моей свадьбе, ты крестил... ну, ты знаешь, что я хочу сказать. Это заключительная просьба перед полетом.       Ксено сглотнул. Он почувствовал, как руки Стенли на его плечах замерли, превратившись в тяжелые, неподвижные гири. — Говори, — коротко приказал он, стараясь, чтобы голос звучал тверже, чем он себя чувствовал. — Мой сын. Сенку. — Голос Бьякуи дрогнул. — Он остается один. Няня уволилась вчера, сказала, что не справляется с его характером. Тетя в Токио подвернула лодыжку, она не может лететь. Школа, где он учится, закрывается на ремонт на две недели, и у меня нет возможности оставить его с кем-то из коллег, потому что все разъехались по проектам. Он не может остаться один, Ксено-кун. Ему всего шестнадцать, он, конечно, гениальный, но он подросток. Он взорвет дом или изобретет машину времени, что еще хуже, потому что тогда он начнет менять историю, и я не хочу, чтобы он случайно стер меня из существования до того, как я слетаю на орбиту.       Ксено медленно закрыл глаза. Он знал Сенку. Еще когда тот был маленький, вечно взлохмаченный пацан с горящими, как у отца, пронзительными глазами, который в десятилетнем возрасте исправил одну из формул Ксено в черновике, случайно оставленном на столе Бьякуи. Он тогда просто посмотрел на уравнение, хмыкнул и написал на полях карандашом: «Здесь потерян член, вы уверены, что правильно учли спин?» Ксено до сих пор помнил этот холодок, пробежавший по спине, когда он увидел эту правку. С тех пор он относился к Сенку с уважением и легкой опаской. — Бьякуя. — Голос Ксено звучал ровно, но внутри все сжималось. — Бьякуя, у меня работа. У меня диссертации на проверке. У меня отчеты, которые я должен сдать в сенатскую комиссию через неделю. У меня, в конце концов, Стенли, который, кстати, вполне может устроить в этом доме филиал Апокалипсиса, если я принесу туда еще одного интеллектуала. Ты знаешь, как они не ладят на расстоянии. — Я знаю. — Бьякуя не сдавался. — Но ты единственный, кому я доверяю. Ты единственный, кто сможет справиться с его характером и при этом не убить его и не дать ему убить себя. Он будет с тобой всего две недели. Потом подъедет тетя, она выпишется и прилетит. Он умный, он не создаст проблем. Он будет жить в твоем гостевом доме, я видел, у вас есть отдельное крыло. Я сделаю за тебя все. Отчеты. Моделирование. Я поговорю с руководством NASA, если понадобится, я скажу им, что ты делаешь это для поддержки морального духа астронавта. Но спаси мой рассудок, Ксено-кун. Я не могу улететь, зная, что он разберет на атомы мою квартиру или, что еще хуже, решит испытать свой новый реактор на кухне.       Ксено сглотнул. Он посмотрел на Стенли, который стоял, скрестив руки на груди, и выжидающе смотрел. В янтарных глазах читалось: «Ну? Что там?» Ксено прикрыл трубку рукой и перешел на шепот, хотя Стенли все равно услышал бы. — Бьякуя просит подержать у нас его сына. Сенку. На две недели. Стенли коротко, почти по-военному, кивнул. Его лицо осталось невозмутимым, но в глазах промелькнула искра — смесь любопытства и предвкушения. — Der kleine Pisser (Тот мелкий паршивец)? — спросил он вполголоса, и в его голосе прозвучала странная смесь нежности и раздражения. — Тот, который в десять лет исправил твою работу по квантовой механике? Тот, который на прошлом Рождестве разобрал мой армейский нож и собрал его обратно быстрее, чем я чищу винтовку? — Тот самый, — обреченно выдохнул Ксено. Он убрал руку от трубки и снова прижал ее к уху. — Бьякуя. У него там есть вещи? И вообще... — он вздохнул с тяжестью человека, соглашающегося на авантюру, которая может разрушить его упорядоченный мир. — Пусть приезжает. Но я предупреждаю. Если он тронет мой телескоп или начнет эксперименты с натрием, я лично позвоню тебе на МКС и устрою такую взбучку, что ты ее услышишь даже в вакууме. — О, спасибо! — радостно выдохнул Бьякуя, и в его голосе появились нотки облегчения, которые мог испытывать только человек, которого только что сняли с крючка. — Я велю ему приехать через час. Я уже собрал его вещи, он будет у твоего дома через сорок пять минут. Спасибо, Ксено-кун! Я твой должник на всю жизнь! Я привезу тебе сувенир с МКС, настоящий, не тот, что в сувенирной лавке!       Связь оборвалась, и Ксено уронил телефон на стол, как будто он обжигал пальцы. Он уставился на экран монитора с моделью черной дыры, и вдруг эта сложная, многослойная математическая конструкция показалась ему невероятно простой и логичной штукой по сравнению с тем хаосом, который надвигался на его дом.       Стенли, который все это время стоял сзади, наконец нарушил молчание. — Verdammt (проклятье), — тихо произнес он, и в этом слове было столько же обреченности, сколько и в голосе Ксено. — Только что мы жили в спокойном доме с идеальным порядком, где я могу ходить голым после душа, а ты — писать свои формулы на окнах. Теперь у нас будет подросток. — Ты ходишь голым после душа всегда, Стенли. — Ксено говорил автоматически, его мысли были где-то далеко. — Это не привилегия, а травма для соседей. И для меня, когда я случайно наступаю на мокрый пол. — Соседи не жалуются, — усмехнулся Стенли, вновь подходя к нему. — Они завидуют. — Он погладил Ксено по затылку, пальцами запутываясь в пепельных волосах, и Ксено инстинктивно прикрыл глаза, чувствуя это прикосновение. — Но, Schatz (сокровище), если этот мальчишка начнет читать мне нотации о законах термодинамики вместо того, чтобы смотреть футбол или хотя бы молчать, я могу нарушить обещание больше не закидывать людей в багажник. — Ты никогда не обещал этого не делать, — парировал Ксено, приоткрывая один глаз. — Ты обещал не делать этого при мне. Это разные вещи, и ты это отлично знаешь. — Вот видишь. Я держу слово. — Стенли наклонился и поцеловал его в висок, коротко, но тепло. — Ладно. Пойду готовить гостевую спальню. Надеюсь, у него нет аллергии на мой одеколон. Или на тебя.       Он направился к выходу из кабинета, но на пороге остановился. Закатное солнце Техаса пробивалось сквозь жалюзи, освещая его фигуру — высокую, поджарую, мускулистую, с широкими плечами и узкой талией. В этом свете Стенли выглядел как кадр из старого фильма про суровых военных, которые возвращаются домой и не знают, как жить в мире. — И, Ксено?.. — Он обернулся, и в его янтарных глазах мелькнула озорная искра. — Если он окажется скучным, я просто возьму его на полигон. Пусть постреляет. Это дисциплинирует. Я научу его правильно дышать при выстреле, и он перестанет быть таким дерганым. — Только через мой труп, Стенли, — спокойно, но весомо ответил Ксено. — Ты не будешь учить шестнадцатилетнего мальчика стрелять из боевого оружия. Это незаконно. — А кто узнает? — Стенли ухмыльнулся, обнажая ровные белые зубы. — Мы же в Техасе. Здесь каждый второй имеет ружье в багажнике. — Стенли. — Ладно, ладно, — Стенли поднял руки в жесте капитуляции. — Я просто пошутил. Или нет. В любом случае, увидимся дома.       Он вышел, оставляя Ксено наедине с его мыслями, монитором и нарастающей головной болью, которая пульсировала в висках так же ритмично, как цифры на экране.

***

Час спустя.

Резиденция Уингфилда-Снайдера, пригород Хьюстона.

      Дом, который они делили, был современным, минималистичным, с большими панорамными окнами, выходящими на аккуратно подстриженный газон. Ксено любил порядок — каждая книга стояла на своем месте, каждая вещь имела свое назначение. Стенли любил хаос, но уважал Ксено, поэтому хаос был аккуратно локализован в его мастерской на первом этаже, где лежали детали от разобранных приборов, старые военные нашивки и несколько коробок с патронами, которые Ксено предпочитал не замечать.       Сейчас Ксено стоял в гостиной, нервно переставляя книги на полке. Он уже трижды переставил томик стихов Бодлера с левого края на правый и обратно. В его голове прокручивались сценарии развития событий: Сенку приедет, Сенку устроит взрыв, Сенку поссорится со Стенли, Сенку уйдет жить на улицу, Сенку изобретет что-то, что потребует вмешательства ФБР. Все эти сценарии заканчивались одинаково — нервным срывом самого Ксено.       С улицы донесся звук тормозов — старенький, но ухоженный «Форд» Бьякуи, а затем раздался громкий, энергичный стук в дверь. Стук был ритмичным, почти веселым, с каким-то особым, нахальным тактом. — Открывай, старик! — донесся звонкий, еще юношеский, но уже с нагловатыми нотками голос. — Я знаю, ты там! Я видел твою машину! Значит, ты дома и не спишь!       Ксено дернулся. Старик. Ему было тридцать пять. Всего тридцать пять. Он еще не был стариком. Он был в самом расцвете научной карьеры. Но для шестнадцатилетнего парня, чей мозг работал на скорости света, любой старше двадцати пяти, вероятно, казался древним ископаемым.       Взяв себя в руки, он глубоко вздохнул, расправил плечи и открыл дверь.       На пороге стоял Сенку Ишигами. Он вырос. Если в прошлый раз, на Рождество, он был чуть ниже Ксено, то сейчас почти сравнялся, хотя все еще был худым, с той подростковой угловатостью, которая обещает в будущем превратиться в стать и силу. Его зеленоватая шевелюра, всегда взлохмаченная, как будто он только что вылез из постели или из лаборатории, торчала в разные стороны. Из-под нее выглядывали пронзительные, умные глаза — такие же, как у отца, но с добавлением той искры безумного любопытства, которая была свойственна только Сенку. Он был одет в растянутую черную футболку с логотипом аниме-группы, которую Ксено никогда не слышал, но на которой красовалась надпись на японском, вероятно, что-то про «эксперименты» или «взрывы». Джинсы висели мешком, как будто он нашел их на распродаже и не удосужился подогнать по размеру. В одной руке он держал огромный рюкзак, набитый до отказа, из которого торчал свернутый плакат с формулой Эйнштейна, а в другой — большой пластиковый контейнер, из которого доносился странный гул и периодически раздавалось бульканье. — Сенку. — Ксено выдавил улыбку, которая больше походила на гримасу боли, чем на приветствие. — Ты вырос. На голову. И у тебя что-то гудит в руках. — А ты стареешь, — парировал Сенку, бесцеремонно вваливаясь в дом, как будто он здесь жил всю жизнь. Он прошел мимо Ксено, даже не сняв кроссовки, и с любопытством огляделся. — У тебя седина в висках. Это от стресса или от того, что ты спишь с этим... как его... воякой? Или это из-за того, что ты, наконец, понял, что твоя модель гравитации не работает в масштабах Вселенной, и теперь это отражается на твоей ДНК? — Стенли, — из глубины дома раздался низкий, спокойный голос. — Его зовут Стенли, и он не «вояка», а... — Стенли появился в дверном проеме, опираясь плечом о косяк и скрестив руки на груди.       Он смерил Сенку взглядом с головы до ног — оценивающе, спокойно, как оценивают цели или потенциальные угрозы. — Ну, ты вырос. Но не поумнел, судя по тому, как ты разговариваешь. — Привет, дядя Стенли, — просиял Сенку с настолько наигранной вежливостью, что Ксено вздрогнул, ожидая подвоха. — Ты все так же выглядишь как терминатор, который забыл, что он не на войне. Или как модель из журнала про выживание в дикой природе. А это тебе. — Он протянул Стенли пластиковый контейнер, и тот загудел громче. — Папа сказал, что ты любишь пиво. Это мое домашнее производство. Захватил экспериментальную партию. Честно говоря, не уверен, что оно пригодно для питья, потому что я добавил туда экстракт полыни и чуть-чуть перекиси водорода для окисления, но это же эксперимент, да? В науке важно пробовать.       Стенли и Ксено переглянулись. В этом взгляде читалось полное взаимопонимание. Ксено едва заметно покачал головой, мол, не пей это, ради Бога. — Später (Позже), — сказал Стенли, забирая контейнер с таким видом, будто в нем лежала бомба замедленного действия. — Сначала покажу тебе комнату. Идем.       Он развернулся и пошел по коридору, а Сенку, усмехнувшись своей наглой улыбкой, последовал за ним. Ксено шел сзади, чувствуя себя между молотом и наковальней. С одной стороны, мальчишка, которого он уважал за ум, но опасался за его энтузиазм. С другой — мужчина, который мог пристрелить этого мальчишку взглядом.       Они прошли в гостевую часть дома — отдельное крыло с маленькой спальней, ванной и отдельным выходом в сад. Сенку с любопытством вертел головой, разглядывая плакаты с формулами на стенах, которые Ксено развесил для вдохновения. — Ого, это же уравнение Навье-Стокса для сжимаемых жидкостей, — присвистнул Сенку, тыкая пальцем в стену. — Ты до сих пор пытаешься его решить? Папа говорил, ты застрял на нем еще в институте. Ты что, хочешь получить премию за решение одной из задач тысячелетия? Или просто коллекционируешь сложности?       Ксено дернул глазом. Он почувствовал, как желваки заиграли на его скулах. — Я моделирую его для конкретного случая, Сенку. Это немного сложнее, чем школьная алгебра, в которой ты, возможно, разбираешься лучше меня, но в реальной жизни все не так просто. Ты еще не сталкивался с турбулентностью в астрофизических масштабах. — Да ладно, это просто поток. Я в прошлом году на тригонометрии такое решил, когда мне скучно было. — Сенку плюхнулся на кровать, и она жалобно скрипнула. — Тут даже кровать нормальная. Я думал, вы меня на диван поселите. Или вообще в гараж. — Ты гость, — сухо сказал Стенли, стоя у двери и буравя Сенку взглядом. — Хотя, если будешь вести себя как придурок, гараж быстро найдет нового жильца. В нем, кстати, бетонный пол. Спать жестко, но зато тихо. — Угрожаешь? — Сенку прищурился, но в его глазах мелькнул интерес, а не страх. — Ну, это я люблю. Слушай, дядя Стенли, а ты правда можешь сбить муху с расстояния в километр, не прицеливаясь? Мне отец рассказывал, что ты в армии был лучшим снайпером. Я даже читал про тебя в каком-то военном журнале, там писали про твой рекорд. — Правда, — спокойно ответил Стенли. На его лице не дрогнул ни один мускул, но в глазах мелькнула едва заметная искра тепла. — На таких, как ты, я обычно не трачу патроны, потому что тебя даже муха обгонит, если ты будешь столько говорить. И кстати, ты не читал про меня в военном журнале. Там не пишут про действующих снайперов с такой точностью. Ты, наверное, нашел какой-то старый пост в интернете. — Ха! — Сенку откинулся на кровать и уставился в потолок, заложив руки за голову. — Ну вы и парочка. Ученый-зануда, который может говорить о черных дырах часами, и солдафон-псих, который смотрит на мир через прицел. Как вы вообще уживаетесь?       Ксено и Стенли переглянулись. В этом взгляде было все — годы знакомства, понимание, ирония и скрытая нежность. Это был тот самый взгляд, который возникает у людей, которые прошли через многое и научились читать друг друга без слов. — Zum Glück (к счастью), — медленно произнес Стенли, глядя на Ксено, и его голос стал мягче, — мы оба умеем слушать друг друга, когда надо. А ты, — он перевел взгляд на Сенку, и голос снова стал сухим и резким, — учись закрывать рот и слушать. Ужин через час. Если опоздаешь — будешь есть ту кашу, которую твой «гениальный» отец оставил в холодильнике в прошлый раз. Я ее там видел. Она уже стала живой.       Сенку скорчил рожу, но промолчал — впервые за весь разговор. Когда Стенли вышел, Ксено задержался у двери. Он чувствовал, что должен сказать что-то важное, чтобы установить хоть какой-то порядок в этом хаосе. — Сенку. — Он понизил голос, делая его серьезным, почти официальным. — Ты здесь на две недели. Это дом, а не полигон для экспериментов. Постарайся не взорвать мой телескоп, не поджечь кухню и не вывести из строя систему кондиционирования. И не обижай Стенли. Он может казаться жестким, но на самом деле он... он просто такой. — А что, его можно обидеть? — с иронией спросил Сенку, но в его голосе уже не было прежней наглости, а скорее любопытство. — Нет, — честно ответил Ксено. — Но тогда обижусь я. А это в тысячу раз хуже. Я умею быть невыносимым, когда хочу. Я могу говорить о формулах часами, пока у тебя не закружится голова. — Как ты можешь быть невыносимее, чем сейчас? — фыркнул Сенку. — Ты и так выглядишь как человек, который только что проглотил лимон. — Поверь мне, — Ксено улыбнулся, но в этой улыбке была сталь. — Ты еще не видел меня по-настоящему злым. А теперь распаковывай вещи, ужин в семь. И ради всего святого, не трогай ничего в кабинете. Там лежит модель, которую я считаю уже три месяца.       Он вышел, оставляя дверь открытой, чтобы Сенку чувствовал, что его не запирают.

***

День второй. Утро пятницы.

      Ксено проснулся от запаха жженого тоста и громких немецких проклятий, доносившихся с кухни. Он натянул халат — шелковый, темно-синий, который Стенли подарил ему на годовщину — и, потирая глаза, спустился вниз. На лестнице он уже слышал, как Стенли ругается, используя такие выражения, которые Ксено обычно слышал только во время их редких ссор.       На кухне царил апокалипсис. Стенли, стоя к нему спиной, яростно скреб сковороду металлической щеткой, и от его движений по кухне разлетались черные хлопья сгоревшего хлеба. На столе лежал обугленный кусок хлеба, который, судя по цвету, мог претендовать на звание космического угля. Сам Стенли был в одних спортивных штанах, надетых на бедра, и расстегнутой футболке, открывающей загорелую мускулистую грудь. — Was zur Hölle... (какого черта) — бормотал он, энергично работая щеткой. — Почему это не работает? Я делаю то же самое, что и вчера!       Ксено подошел сзади, бесшумно, как кот, и обнял Стенли за талию, положив подбородок на его широкое плечо. Он чувствовал, как под его пальцами напряжены мышцы спины — Стенли всегда злился, когда что-то не подчинялось ему. — Потому что ты, мой дорогой воин, — мягко сказал Ксено, целуя его в плечо, — выставил температуру на максимум, масло забыл налить. Я же говорил тебе, вчера, перед сном, что нужно ставить таймер. — Я не слышал, — проворчал Стенли, но его голос уже стал теплее. Он прекратил скрести сковороду и, повернув голову, поцеловал Ксено в уголок губ — коротко, но с той интимностью, которую они позволили себе за годы совместной жизни. — Ты бормотал что-то в подушку, я думал, ты говоришь во сне. — Я редко говорю во сне, — хмыкнул Ксено, прижимаясь плотнее. — Только когда ты храпишь. — Я не храплю. — Храпишь, когда устаешь. И это одновременно мило и раздражает. — Ich hasse Toast (я ненавижу тосты), — Стенли тяжело вздохнул, но в его дыхании уже не было злости, только усталость. — И хлеб. И утро. И весь этот день, если честно. — Доброе утро, я тоже тебя люблю, — усмехнулся Ксено. — Но ты испортил тосты, так что придется есть хлопья. Или я могу сделать яичницу.       В этот момент из коридора донесся топот — тяжелый, сбивчивый, как у человека, который проснулся от шума и решил срочно узнать, что происходит. В дверях кухни материализовался сонный, но уже раздраженный Сенку. Его волосы торчали во все стороны, он был в пижамных штанах с принтом уравнений Максвелла — откуда у него такие, Ксено даже не хотел думать — и мятая футболка висела на нем как на вешалке. — Как можно так громко убивать технику в семь утра?! — воскликнул он, и его голос сорвался на фальцет от возмущения. — У меня там в голове формула релятивистского замедления времени вставала на место, я почти нашел решение для перехода из одной системы отсчета в другую, а вы тут устроили... — он осекся.       Потому что Ксено, все еще не отошедший ото сна, стоял, обнимая Стенли за талию, и его халат сполз с правого плеча. На коже, прямо у ключицы, виднелся свежий, отчетливый засос. Засос был ярким, багровым пятном на бледной коже Ксено, и он явно не собирался исчезать в ближайшее время.       Сенку на секунду замер. Его глаза расширились. Лицо, еще секунду назад выражавшее гнев, сначала вытянулось, потом покраснело, а потом стало пунцовым, почти как тот засос. Он резко отвернулся, уставившись в стену, на которой висел календарь с котиками, подаренный кем-то из коллег Ксено. — О, господи, — произнес он голосом человека, который только что увидел то, что нельзя увидеть никогда. — Вы... вы вообще не стесняетесь? Вы... вы серьезно? — Доброе утро, Сенку, — совершенно невозмутимо сказал Стенли, даже не думая отодвигаться от Ксено. Наоборот, он положил руку на поясницу партнера, притягивая его ближе и почти усаживая к себе на бедро. — Тосты не хочешь? У меня, к сожалению, сгорели все до одного. Придется есть сухие хлопья или... — он выразительно посмотрел на Ксено, — может, закажем доставку. Ты любишь бургеры? — Я... — Сенку заикался, его взгляд метался по стене, где календарь с котиками вдруг стал самым интересным объектом во Вселенной. — Я... я пойду... Я не хочу завтракать. Я вообще хочу забыть это утро. Вы ненормальные, оба! Вы... у вас завтрак, а вы... — он издал нечленораздельный звук, развернулся и почти побежал в свою комнату, громко хлопнув дверью.       Тишина на кухне стала оглушительной.       Ксено вздохнул и уткнулся лбом в плечо Стенли. — И что теперь? — спросил он, и его голос прозвучал глухо. — Он будет думать, что мы... что мы ненормальные. Что мы не способны контролировать себя. — Ничего, — хмыкнул Стенли. В его голосе звучало странное удовлетворение, как у кота, который только что съел канарейку. — Пусть знает, кто тут главный. И кто тут спит с главным. Может, это охладит его пыл, и он перестанет умничать за завтраком. — Ты невыносим, — Ксено поднял голову и посмотрел в янтарные глаза, в которых плясали смешинки. — Абсолютно, — без капли смущения признался Стенли. — Я же не хочу, чтобы он думал, что я какой-то пуританский монах. Я военный. У меня есть репутация. — Репутация, — фыркнул Ксено, но не смог сдержать улыбки. — У тебя репутация психопата, который научился разбирать людей на запчасти с закрытыми глазами. — И то, и другое правда, — Стенли ухмыльнулся, обнажая белые зубы. — Но я все равно тебя люблю. А теперь, — он отпустил Ксено и взял его за руку, — пойдем, успокоим нашего юного гения. Он наверняка сейчас пишет гневный пост в своем блоге о безумных взрослых.

***

День третий. Возвращение из школы.

      Ксено вернулся домой раньше обычного. Кондиционер в офисе снова сломался, одна из младших научных сотрудниц пролила кофе на его расчёты, а совещание с сенатской комиссией прошло так, что Ксено хотелось выть. Он чувствовал себя выжатым, как лимон, и единственным его желанием было упасть лицом в подушку и не вставать до завтра. Или хотя бы до ужина.       Он зашёл в дом, бросил ключи в миску на тумбочке и уже открыл рот, чтобы позвать Стенли, как услышал голос из спальни. Голос был низкий, томный, с той особенной хрипотцой, которая появлялась у Стенли только в одном случае — когда он был настроен на долгий и приятный вечер. — Ja, genau so, Schatz...(да, именно так, дорогой) — донеслось из-за приоткрытой двери спальни. Ксено замер. Дверь была приоткрыта. Не заперта. Стенли, видимо, был уверен, что Ксено вернётся не раньше шести, и, возможно, даже не ждал его, а просто разговаривал по телефону? Но нет — интонация была слишком интимной для разговора с кем-то посторонним. Ксено на цыпочках подошёл к двери и заглянул внутрь.       Стенли лежал на кровати, раскинувшись в своей обычной расслабленной позе. Он был почти раздет — джинсы расстегнуты и низко сидят на бёдрах, футболка снята и валяется на полу, обнажая загорелую, мускулистую грудь. Пшеничные волосы, влажные после душа, разметались по подушке. В одной руке он держал телефон, но его глаза были закрыты, а на лице играла ленивая, довольная улыбка. Он явно не ждал Ксено — он наслаждался моментом, тишиной и, возможно, собственными мыслями.       Ксено тихо, чтобы не спугнуть этот момент, проскользнул в спальню и закрыл за собой дверь. Но он был так уставшим, так сосредоточенным на том, чтобы не издать ни звука, что забыл провернуть замок. Дверь закрылась, но осталась незапертой. Щелчка не было. Но Ксено этого не заметил.       Стенли открыл глаза, увидел Ксено и усмехнулся. Он отложил телефон в сторону и приподнялся на локтях. — Schatz (сокровище), — протянул он, в его голосе была та самая кошачья томность. — Ты рано. Я не ждал тебя до вечера. — Совещание кончилось раньше, — сказал Ксено, начиная медленно расстёгивать рубашку. — Я устал. Я хочу просто лечь и забыть этот день. Но сначала... — он посмотрел на Стенли с вызовом, который не соответствовал его усталому голосу, — ты обещал мне массаж. — Обещал, — подтвердил Стенли, садясь на кровати и похлопывая рукой по матрасу рядом с собой. — Иди сюда. Я всё сделаю как надо. И даже больше, если захочешь.       Ксено снял рубашку, бросил её на стул, скинул брюки и в одних трусах лёг на живот, уткнувшись лицом в подушку. Стенли сел на его бёдра сверху, и его тяжёлые, тёплые ладони легли на плечи Ксено, начиная методичное, глубокое разминание. — Ты напряжён, — заметил Стенли, нажимая большими пальцами на узлы у основания шеи. — Опять эти твои сенаторы? — Опять, — простонал Ксено в подушку. — Они не понимают, что такое астрофизика. Они хотят, чтобы я объяснил им гравитационные волны на пальцах. На пальцах, Стенли! Это невозможно! — Почему? — Стенли наклонился ниже, и его дыхание коснулось уха Ксено. — Ты же мне объяснял. Очень даже понятно. На пальцах. — Ты — другое дело, — проворчал Ксено, чувствуя, как его тело начинает таять под руками Стенли. — Ты... ты умеешь слушать. Они только делают вид. — Я умею не только слушать, — промурлыкал Стенли, и его руки скользнули ниже, к пояснице Ксено, надавливая на напряжённые мышцы. — Я ещё много что умею. Хочешь, напомню?       Ксено застонал — на этот раз от приятной боли, когда Стенли нажал на особенно тугой узел. — Напомни, — выдохнул он, и его голос сорвался.       Стенли наклонился, целуя его между лопаток, потом выше, к шее, оставляя влажную дорожку из поцелуев. Его руки двигались всё медленнее, всё откровеннее, и Ксено чувствовал, как внутри него разгорается жар, заглушая усталость. — Перевернись, — скомандовал Стенли, и Ксено, не думая, подчинился.       Он перевернулся на спину, и Стенли навис над ним, удерживая себя на локтях. Их взгляды встретились — в янтарных глазах Стенли горел голод, и Ксено видел в них отражение своего собственного желания. Стенли наклонился и поцеловал его — глубоко, властно, беря контроль в свои руки, как делал всегда.       Ксено выгнулся навстречу, обвивая руками шею Стенли, притягивая его ближе. Поцелуй становился всё более жадным, Стенли уже не просто целовал его, он исследовал его рот, как будто пробовал на вкус каждую секунду разлуки. Его руки скользнули по телу Ксено, снимая с него последнюю одежду, и Ксено не сопротивлялся — он хотел этого, хотел забыться в этом жаре и ощущении близости. — Я соскучился, — прошептал Стенли, отрываясь от его губ и опускаясь губами к шее. — Я всегда по тебе скучаю, когда тебя нет. — Я знаю, — выдохнул Ксено, запрокидывая голову, чтобы дать Стенли больше доступа. — Я тоже.       Стенли двигался вниз, целуя кожу Ксено, оставляя мокрые дорожки на его груди, на животе, опускаясь всё ниже. Ксено дрожал под его прикосновениями, его дыхание сбивалось, он терял контроль над собой — и это было прекрасно.       Стенли потянулся к тумбочке, достал смазку, и его пальцы скользнули внутрь Ксено, подготавливая его. Ксено выгнулся, тихо вскрикнув, когда Стенли нашёл нужную точку и надавил на неё. — Bitte... — выдохнул Ксено на немецком, автоматически переходя на язык, которым они часто пользовались в постели. — Пожалуйста... не мучай меня... — Я и не мучаю, — усмехнулся Стенли, — я готовлю. Это называется заботой. — Ты называешь это заботой? — простонал Ксено. — Это... это пытка. Стенли рассмеялся — низко, хрипло — и убрал пальцы. Он надел презерватив и нанёс смазку на свой член, который уже был твёрдым и готовым. Он навис над Ксено, поцеловал его в губы, тихо говоря: — Сейчас будет не пытка. Обещаю.       Он вошёл в Ксено медленно, глубоко, позволяя ему привыкнуть. Ксено выгнулся дугой, впиваясь пальцами в плечи Стенли, и выдохнул — длинно, хрипло, как будто выдыхал всю свою усталость. — Да, — прошептал он. — Да... вот так... Стенли начал двигаться — плавно, ритмично, принося удовольствие обоим. Ксено чувствовал, как его тело откликается на каждое движение Стенли, как жар разливается по венам, как все мысли исчезают, остаётся только этот момент — только Стенли, его тяжесть, его тепло, его дыхание, его руки, которые держали Ксено за талию, притягивая к себе.       В комнате было слышно только их прерывистое дыхание, тихие стоны Ксено и низкий, почти звериный рык Стенли, когда он ускорял темп. Ксено уже был на грани, его тело дрожало, он чувствовал, как разрядка приближается, как пальцы ног сводит судорогой, как он вот-вот сорвётся в крик.       И в этот самый момент, когда он уже готов был закричать, когда Стенли практически рычал над ним, внизу, в прихожей, раздался громкий звук.       Хлопнула входная дверь.       Ксено замер. Его глаза широко раскрылись от ужаса. Он попытался оттолкнуть Стенли, но тот был слишком тяжелым, слишком поглощённым моментом, чтобы сразу понять, что происходит. — Стенли, — прошептал Ксено, и его голос сорвался от страха и внезапной остановки. — Стенли, стой! Он вернулся! Сенку вернулся!       Стенли замер, его глаза распахнулись, и на его лице промелькнуло выражение человека, которого только что облили ледяной водой. Он выругался по-немецки — коротко, резко, — и попытался выйти из Ксено, но его тело не слушалось, мышцы всё ещё были напряжены от близости разрядки. — Чёрт, — выдохнул он, наконец выходя из Ксено и скатываясь с него. Он потянулся к джинсам, пытаясь натянуть их, но его руки дрожали. — Почему он так рано? Он должен быть в школе! — Я не знаю! — Ксено уже вскакивал с кровати, хватая халат, который висел на спинке кровати. Он натянул его на себя, пытаясь завязать пояс, но пальцы не слушались. — Я не знаю, почему, но он здесь!       Снизу уже доносился голос Сенку — звонкий, наглый, с той особенной подростковой беспечностью, которая обычно предшествовала катастрофе. — Эй, старики! — крикнул он. — Вы дома? Я решил прогулять последние уроки! Там скучно! А вы где?! У вас в холодильнике есть кола?       Ксено и Стенли переглянулись. Взгляд Стенли был паническим — что для него было большой редкостью. — Скажи что-нибудь, — прошептал Ксено. — Скажи, что мы заняты! Что мы... что мы читаем! — Я не могу сказать, что мы читаем! — прошипел Стенли. — У меня член всё ещё торчит из штанов! — Ну тогда засунь его обратно! — зашипел Ксено.       Но было уже поздно. Сенку уже поднимался по лестнице — они слышали его шаги, громкие, уверенные, и его голос, который становился всё ближе. — Я слышал какие-то звуки! — крикнул он. — Вы там живы вообще? Или вы уже засели за свои формулы и забыли про время? Я голоден! — Сенку, подожди! — крикнул Ксено, пытаясь завязать пояс халата и одновременно подтолкнуть Стенли к гардеробу. — Мы сейчас выйдем! Мы... мы переодеваемся! — Переодеваетесь? — голос Сенку был полон подозрения. — В четыре часа дня? Вы что, собираетесь на вечеринку? — он уже был на лестничной площадке, прямо за дверью. — И почему у тебя такой голос, Ксено? Ты как будто пробежал марафон! — Я... — Ксено начал, но не успел закончить.       Сенку распахнул дверь спальни. Он, видимо, не ожидал, что она откроется так легко — он, наверное, думал, что она заперта. Но она была не заперта. Стенли, уверенный, что у них есть ещё несколько часов, даже не подумал провернуть замок.       И Сенку влетел в комнату, как ураган, с широкой улыбкой на лице, готовый сказать что-то язвительное.       А потом он увидел их.       Ксено стоял у кровати в одном халате, который едва прикрывал его бёдра. Халат был наспех запахнут, но не завязан, и из-под него виднелись голые ноги, бледные и чуть дрожащие. На его шее и ключицах красовались свежие, яркие засосы, оставленные Стенли всего несколько минут назад. Его лицо было красным, волосы растрёпаны, а дыхание всё ещё было сбивчивым.       Стенли стоял у гардероба, натягивая джинсы. Он успел застегнуть их, но молния не была до конца затянута, и он всё ещё был босой. Его грудь блестела от пота, волосы тоже были влажными, а на его лице застыло выражение человека, которого застали на месте преступления. Он даже не пытался притворяться — руки замерли на молнии, и он просто смотрел на Сенку с выражением абсолютной, вселенской обречённости. Но самое ужасное было на кровати.       Простыни были смяты, сброшены в кучу. На них, прямо в центре, виднелись влажные пятна — смазка, которая растекалась по ткани, оставляя блестящие разводы. Рядом с подушкой, на тумбочке, стояла наполовину пустая бутылка смазки и лежал презерватив, который Стенли сорвал с себя в спешке.       Презерватив был влажным, и он лежал прямо на виду — на белой салфетке, которую Стенли, видимо, схватил, чтобы не испачкать постель.       Сенку замер на пороге. Его лицо, ещё секунду назад улыбающееся, медленно вытянулось. Сначала оно стало белым, потом красным, потом пунцовым, почти фиолетовым. Он переводил взгляд с Ксено на Стенли, потом на кровать, потом снова на Ксено. Его глаза расширялись всё больше и больше. — О, — сказал он голосом, который сорвался на писк. — О... нет. О, Боже.       Ксено чувствовал, как кровь отливает от его лица и приливает к щекам одновременно. Он хотел сказать что-то, объяснить, но слова застревали в горле. Он видел, как взгляд Сенку останавливается на презервативе, который лежал на тумбочке, и на смазке, и на пятнах на простынях. — Это... — Сенку начал, и его голос дрогнул. — Это... я не хочу знать, что это. Я не хочу знать, что там... что это... — он закрыл глаза руками, но потом, не выдержав, снова открыл их и посмотрел на Ксено. На его шее. На засосах. — Сенку, — начал Ксено, делая шаг к нему, но Сенку отшатнулся, как будто Ксено был радиоактивным. — Не подходи! — заорал он. — Не подходи ко мне! Я видел... я видел... — он махнул рукой в сторону кровати, где лежал презерватив. — Там... там это! И ты... ты в халате! А он... — он указал на Стенли, который застегнул молнию и теперь стоял, скрестив руки на груди, с видом человека, который решил встретить свою гибель стоя. — Он без футболки! И у вас... у вас там... — Сенку, — сказал Стенли, и его голос звучал ровно, хотя в нём проскальзывали нотки усталости. — Это не то, что ты думаешь. — НЕ ТО?! — завопил Сенку, его голос перешёл в фальцет. — Я вижу презерватив! Я вижу смазку! Я вижу засосы у Ксено на шее! Вы там... вы там... — он не мог договорить, он просто махал руками и издавал нечленораздельные звуки. — Мы взрослые люди, — попытался объяснить Ксено, но его голос звучал слабо, почти жалко. — Это нормально. — Нормально?! — Сенку на секунду замер, и его глаза вылезли из орбит. — Вы называете это нормальным?! Я видел, как у тебя... у тебя там... — он махнул рукой на постель. — И у него... о, Боже, у него... Он развернулся и выбежал из комнаты, громко крича: — Я ухожу! Насовсем! Я живу на улице! Там безопаснее! Там нет извращенцев!       Его шаги прогрохотали по лестнице, потом хлопнула входная дверь, и наступила тишина.       Ксено и Стенли стояли в спальне, глядя друг на друга. Ксено чувствовал, как его лицо горит, как сердце колотится где-то в горле, и как стыд накатывает волнами. — Ну, — сказал Стенли, нарушая тишину. — Это было... неловко. — Неловко? — переспросил Ксено, и его голос звучал истерически. — Неловко? Стенли, он видел презерватив! Он видел смазку! Он видел, как я стою в халате, а ты без футболки! Он видел всё! — Ну, не всё, — попытался успокоить его Стенли. — Мы успели натянуть штаны. — Ты не успел натянуть футболку! — взвизгнул Ксено. — И у меня засосы на шее, которые я не могу скрыть! — он подошёл к зеркалу и посмотрел на своё отражение. Засосы были яркие, багровые, и их было много — Стенли явно перестарался. — Я выгляжу как жертва вампира! А он теперь будет думать, что мы... — Что мы любим друг друга, — спокойно закончил Стенли. — Что в этом плохого?       Ксено повернулся к нему, и его глаза горели от гнева и смущения. — В том, что ему шестнадцать, Стенли! Он теперь будет видеть нас в каждом кошмаре! Он будет думать, что мы... что мы... — Что мы нормальная пара, — перебил его Стенли. — Слушай, — он подошёл к Ксено и положил руки ему на плечи, заставляя посмотреть в глаза. — Да, он увидел то, что не должен был увидеть. Но это не конец света. Это просто неловкий момент. Мы переживём его. — Он убежал из дома! — закричал Ксено. — Он кричал, что будет жить на улице! — Он вернётся, — уверенно сказал Стенли. — Он голодный, и у него нет денег. Он вернётся через полчаса, когда поймёт, что на улице жарко и скучно. А пока, — он взял Ксено за руку и потянул к двери, — пойдём, найдём его. И будем говорить спокойно. Ты умеешь быть спокойным? — Я умею быть спокойным, — выдавил Ксено. — Я умею быть спокойным, когда меня не застают за сексом подростки! — Ну, теперь будешь знать, что дверь надо запирать, — философски заметил Стенли.       Ксено закрыл глаза, сделал глубокий вдох и пошёл за Стенли вниз.

      Они нашли Сенку в саду. Он сидел на скамейке под большим дубом, обхватив колени руками, и смотрел вдаль с видом человека, у которого только что рухнула вера в человечество. Когда он увидел их, он вскочил, готовый бежать дальше, но Стенли, двигаясь с той скоростью, которая заставляла Ксено всегда восхищаться им, перекрыл ему путь. — Сядь, — сказал Стенли, и в его голосе была сталь. — Мы поговорим. — Я не хочу говорить, — пробурчал Сенку. — Я хочу забыть этот день. — Ты его не забудешь, — сказал Стенли, садясь на скамейку и похлопывая по месту рядом с собой. — Поэтому давай просто примем это как факт. Мы — взрослые люди, мы занимаемся тем, чем занимаются взрослые люди в отношениях. Это не грязно, это не стыдно. Это просто часть жизни. — Но я видел... — Сенку замялся, и его лицо снова покраснело. — Я видел... там было... — он махнул рукой, не в силах описать словами. — Презерватив, — прямо сказал Стенли. — Он не кусается. Он нужен, чтобы мы не заразили друг друга. Мы мужчины, так что без него никак. — Боже, — простонал Сенку, закрывая лицо руками. — Ты говоришь об этом так, как будто мы обсуждаем погоду. — Потому что это так же естественно, как погода, — спокойно ответил Стенли. — Ты рано или поздно тоже будешь заниматься этим. И когда это случится, ты поймёшь, что это не страшно и не стыдно.       Сенку опустил руки и посмотрел на Стенли с выражением абсолютного ужаса. — Я никогда не буду заниматься этим, — заявил он. — Никогда. — Будешь, — усмехнулся Стенли. — Все так говорят. А потом влюбляются.       Ксено, который стоял в стороне и слушал этот разговор, почувствовал, как его щёки всё ещё горят, но внутри начало отпускать. Стенли был прав — это был просто неловкий момент. Это не конец мира.       Он подошёл и сел с другой стороны от Сенку, так что мальчик оказался между ними. — Послушай, — сказал Ксено, стараясь, чтобы его голос звучал мягко. — Нам жаль, что так вышло. Мы не хотели, чтобы ты это видел. Но это ничего не меняет. Мы всё ещё твои... ну, временные опекуны. И мы всё ещё хотим, чтобы тебе было у нас хорошо. Так что, — он помолчал, — давай просто забудем об этом? И не будем рассказывать твоему отцу?       Сенку перевёл взгляд с Ксено на Стенли, потом снова на Ксено. — Вы серьёзно хотите, чтобы я забыл то, что я видел? — спросил он, и в его голосе появилась странная смесь иронии и всё ещё шока. — Да, — сказал Ксено. — От всей души. — Ладно, — вздохнул Сенку. — Но это будет сложно. Я теперь буду видеть это каждый раз, когда закрываю глаза. — Тогда не закрывай глаза, — усмехнулся Стенли. — Или вспоминай что-то приятное. Например, как я обещал тебя на полигон сводить.       Сенку поднял на него глаза, и в них промелькнула искра интереса, которая начала гасить ужас. — Полигон... — протянул он. — Ты его обещал? — Обещал, — подтвердил Стенли. — Завтра в девять. Если ты не будешь больше заглядывать в спальню без стука. И если ты перестанешь называть нас «извращенцами». — Я не обещаю, что перестану, — честно сказал Сенку. — Но я постараюсь.       Ксено выдохнул. Это был не идеальный мир, но это был прогресс. Он взял Сенку за плечо и помог ему подняться. — Пойдём, — сказал он. — У нас есть недопитая кола. И пицца, которую мы заказали вчера. И, если хочешь, мы можем не говорить об этом никогда.       Сенку, уже идя к дому, через плечо бросил: — Вы всё равно странные. И Ксено, и Стенли переглянулись. — Я убью тебя позже, — прошептал Ксено Стенли, пока они шли за Сенку. — Обещаешь? — усмехнулся Стенли.       И Ксено, несмотря на всё, не смог сдержать улыбки.