Последний день под землёй

Каждый мужчина и каждая женщина в их подземном городе крепости исполняли строго отведенную роль. Не было там ни попрошаек, ни тунеядцев. Одни занимались войной, другие управляли ими и поддерживали привычный уклад жизни. Прочие служили и поддерживали их. Не было никого, кто сидел без дела, были те, чье дело было менее ценно для их подземного божества. В конечном итоге, все они были слугами, но кое-то на фоне темных пещерных сводов выделялся особенно. Ша-Граас выделялся, подобно вороне среди воробьев. На десятый год службы его лицо закрывала золоченая маска, на пятый год он имел право заходить в любые помещения храма, после третего года Госпожи примечали и выделяли его среди прочих своих слуг. В воинстве не было неверных и пропащих, но Ша-Граас выделялся и среди них тоже. Он заслужил все знаки отличия, все исполнял прилежно и был одним из лучших орудий в руках теократок, правивших здесь. Верной и правдой, согласно высшей воле Ша-Граас двести лет бессменно защищал местные порядки. Сейчас он возвращался обратно в город, идя тихо и неслышно среди полуразрушенных ходов и тоннелей, идущих прямиком в главное здание города. Дворец, храм и главная цитадель, смешанные в одном здании были доступны не всем, а о этих тоннелях знали только теократки и сам Ша-Граас. Может быть, знал кто-то ещё, но они не пережили службы. Никто не ожидал, что он вернётся. Ша-Граас понял это, как только увидел замершую в своём кресле Госпожу Анаит, от удивления чуть склонившую голову на бок. – Граас, – наверное, под своей маской, в отличии от маски Ша-Грааса белой, она улыбнулась. Среди высокопоставленных церковных служащих не было тех, чье лицо открывалось после принятия на службу. – Неожиданно увидеть тебя снова. Как все прошло? Серия инициаций, преследовавшая всех на протяжении жизни, периодически настигала и Ша-Грааса. Его инициации стали чисто символическим вызовом, чтобы он не зазнавался слишком сильно. Не забывал своего места и доказывал покорность. Чтобы поддерживать порядок нужно самому следовать правилам. Ша-Граас низко поклонился, почтительно опуская голову. Ему лестно, очень лестно, потому что никто не возвращался оттуда, откуда он вышел живым совсем недавно. Тридцать лет никто не возвращался, даже если удостаивался чести спустится вниз. – Неплохо. Там внизу мрачновато, – он кивает. После разрешения жестом он выпрямляется и снова держится прямо и гордо. – Не с пустыми руками. Он разворачивает тряпицу. В ней аккуратно завернут маленький, полупрозрачный минерал, отчетливо отливающий красным, с желтоватыми прожилками. Нигде на поверхности, да и нигде в пещерах таких не могло встретится. Только внизу, гораздо ниже подземных городов в которых они обосновались, могли встретится такие минералы, но даже там они были редки и малочисленны. Госпожа Анаит кивает. – Оставь себе. Пусть будет при тебе. Если хочешь, вставь в маску – так будет заметнее. Все таки ты должен гордится. Ша-Граас кивает. Обязательно вставит, обязательно будет молча гордится и хвастаться. Такое положение, такая выслуга немыслима. Настолько редка, настолько необычна, что теперь Ша-Граас раздувался от гордости, как напившаяся крови летучая мышь. – Раз уж ты вернулся, можешь ходить и говорить, то я могу только поздравить тебя, – Госпожа Анаит улыбается. Рукой, затянутой в перчатку, она протягивает ему свернутый несколько раз лист бумаги. – Работа не ждёт, мой верный друг. Ша-Граас принимает бумагу. Разворачивает, бегло читает написанное. Глаза от усталости слезятся, но он упорно моргает и продолжает читать. – Зачем? – только и спрашивает он. – Он же не дурак. Мы не дураки. Таар будет недоволен. – Так и нужно, – Госпожа скупо хмыкает. – Он стал вздорным юнцом, хотя ребенком я помню его не самым плохим. Нужно напомнить, где его место. Присмотри за ним в походе, сделай вид, что поддерживаешь его. А потом, когда мы поймём, насколько он плох, решим, что делать. Ша-Граас сжимает губы. Идея не кажется ему слишком хорошей, но сколько бы веса он не имел, сколько бы заслуг у него не было, его слово в этомместе не имеет никакого веса. – Он будет ожидать угрозы. – И ты будешь ему угрожать, столь прямо, сколь это потребуется. Напомни ему, что его армия велика, но выживаем мы благодаря нашему знанию. Напомни ему, где он вырос и откуда вышел. Нравы с поверхности сделали его мягкотелым, – в голосе женщины слышится неодобрение. Конечно же она не одобряет того, кто медленно и постепенно выползает из-под её каблука. – Как будет приказано, – Ша-Граас снова кланяется, собираясь выходить. – Отправляйся к нему завтра же. Мой приказ, – она кивает ему свиток. Ша-Граас ловко его хватает в полёте, но чуть не теряет равновесие, получая лишь короткую усмешку в ответ. – Будет нужно – ударь свитком его пару-тройку раз. Может, мозги его сложатся правильным образом.

***

Ша-Граас следующим утром стоял у больших дверей, ведущих в жилище Ма-Таара. Жилища высокопоставленных людей в их городе представляли собой сложные системы ходов и пещер, выдолбленных в горной породе. На поверхности, тем не менее, могло быть любое время суток, но их город жил по-другому. Все из время вертелась вокруг механических часов, большого механизма, который соорудили первые теократки. Нынешние, включая Госпожу Анаит, заботились о механизме, улучшали его и немало гордились. Устройство было великолепно сработаным, никогда не замирало и работало исключительно при помощи изощренного колдовства, которым обладали только теократки. Колдовство было главной причиной и главной опорой их власти. Ма-Таар, несмотря на это, претендовал на большую власть тоже. Ма-Таар не хотел оставаться очередным князьком с дружиной, теократки не желали ему уступать, и потому они грызлись последний десяток лет. Ма-Таар выходил на поверхность, а потому хорошо знал, что там, наверху, металлическая палка давала право короноваться, править, возможно даже основать свою династию. Под землей мечи в руках умелых людей нивелировались колдовством в руках ещё более умелых людей. Ма-Таару не давали покоя мечты о поверхности, солнце и всему тому, что их предки оставили, когда бежали под землю. Ша-Граас не стучится – у золотого воинства есть множество самых разнообразных вольностей – но двери отворяет. Они не заперты. Ма-Таар их приказывает всегда держать открытыми, в знак того, что его положение гораздо выше остальных и никто не посмеет из-за страха ограбить или украсть что-то. Первый грот в жилище представлял собой небольшой двор, покрытый мхом и слабо светящейся травой. Вид, тоже выведенный при церкви предшественницей Госпожи Анаит, теперь распространился по всему городу. Дышать после этого стало ощутимо легче. Во дворе замерла женщина, испуганно глядя на него. Лицо её не похоже на лица их соотечественников, одежда на ней не местная и для их города слишком открытая. В общие подземные коридоры в таком виде нельзя было выйти, но и в своих домах никто так не ходил. Никаких эмоций женщина не проявляет, только смотрит большими испуганными глазами, практически не мигая. Глаза слишком большие, для той, кто родился в пещерах, а кожа имеет не синеватый оттенок, а розово-желтый, как у наземников. – Стража! – женщина истошно кричит, так, что у Ша-Грааса закладывает уши. – Стража! Ша-Граас не застывает, но женщину догонять не смеет. Чужих жен, а это скорее всего была жена Ма-Таара, судя по внешности, трогать не разрешалось даже верным слугам теократок. Говорят, её привезли из северного похода. С тех пор прошло много времени, именно она родила ему единственного сына, а поэтому Ма-Таар ею особенно дорожил. Если верить слухам жизнь под землёй женщина переносила плохо, пошатнулась умом и из дома нередко доносился плач и скорбные крики. Стража не заставляет себя ждать, но перед Ша-Граасом они несколько робеют, их запал видимо затухает. – Недоразумение, – говорит Ша-Граас. – Я пришёл не по ваши души. Позовите своего хозяина и ступайте прочь, – он отмахивает от них. Если бы захотел, мог ранить их, причинить вред, и ему ничего не предъявили бы. Ша-Граас иногда старается быть вежливым. Иногда нужно быть вежливым, потому что с дуру Ма-Таар может больно ткнуть чем-нибудь в живот. У Ма-Таара буйный нрав, а Ша-Граас не хочет проверять мощь теократок относительно медицины. Стража уходит. Издалека слышится голос, молодой и мягкий, совершенно не похожий на голос человека, который командует войсками. Во двор выходит юнец, похожий как капля воды на сбежавшую женщину. Её сын – понимает Ша-Граас. Щенок выглядит злобным и зажатым, на своего отца он похож мало, разве что юноша не слишком смиренен и не слишком покорен. Плохо. – Позови отца, – Ша-Граас не здоровается. – Ты мне здесь ни к чему. Твоя мать неправильно поняла моё появление. Огромные глаза юноши становятся видимо уже, из-за того, что он щурится, с недоверием глядя на Ша-Грааса. – Отец никого не ждёт сегодня. – Я его жду. Если хочет спорить – я доложу. Но я сомневаюсь, что твой отец отморозил последние мозги на севере. Позови его, мальчик, потому что разговаривать с тобой больше нужного я не намерен, – Ша-Граас складывает руки на груди. К короткому мечу он и не думает тянутся. Хватит с этого дома потрясений на сегодня. За спиной мальчика, который наверное уже юноша, возможно даже молодой мужчина, возникает кто-то более весомый. У Ша-Грааса складывается впечатление, что видит своё отражение. Кто-то достаточно сильный, чтобы соревноваться с Ша-Граасом в горделивости и презрении ко всем вокруг, появляется перед ним. Кто-то, кто держится так же прямо и неприступно. Ша-Граас давно не смотрел в зеркало, избегал их, но сейчас сбегать будет позорно. Ма-Тиир служил бы для него хорошим зеркалом, жаль был занят другими делами. Ша-Граас приближается, шаги его быстрые и уверенные. Мальчик отходит обратно, повинуясь жесту отца, скрывается с глаз также быстро, как и появился. – Приказ, – Ша-Граас без лишних слов протягивает бумагу. Ма-Таар смотрит с видимым отвращением на свиток, но в руки берет. – Вас, собак, вежливости не учили, чтобы таскать мне приказы, – Ма-Таар ворчит. Он стоит перед Ша-Граасом в домашней одежде, несколько растрёпанный, неготовый к внезапным новостям. – Скажи спасибо, что я не взялся за оружие сразу. – Будь благодарен, – вкрадчиво говорит Ша-Граас, явно передразнивая Ма-Таара, – что мне приказали вести себя более мирно, чем обычно. – Спасибо. Не люблю трупы в своём дворе. Жалею слуг, им потом разгребать то, что я натворю. Ша-Граас в ответ лишь фыркает. Самоуверенный мягкотелый тюфяк, вот кто этот Ма-Таар. Жалеет слуг, а дальше что? Будет жалеть неверных? Жалеть врагов? – Господин! Господин Митра, Госпожа пришла в себя, – служка подбегает, тараторя не успев остановится. Выражение лица Ма-Тиира меняется, вмиг становится озабоченным и внимательным. – И как? – Передает свои извинения, – Ша-Граас махает рукой, призывая замолчать. Ма-Таар неодобрительно на него косится, свирепствуя внутри. – Ей очень жаль и за сына она тоже… – Довольно, – так называемый Митра хмурится. – Ей не нужно думать о таких мелочах. Пускай занимается своими делами. Для остального здесь есть я. Иди. Служка торопливо убегает. Ша-Граас под маской кривится. Он слышал слово, которым называют Ма-Таара. Северное, инородное, совершенно противное на слух. Митра – чужое имя. Такое не должно звучать под землей. – И ты не стой на месте, – Митра махает рукой. – И не открывай рот лишний раз. – Я в праве осудить, – Ша-Граас морщится. – И я осуждаю. Молча. – Молчи менее выразительно. У тебя на маске крупными буквами написано, насколько тебе не нравится. Я рад, что мы в этом сошлись: мне не нравится тоже, – Митра петляет по пещерам, пытаясь, наверное, запутать незваного гостя. Ша-Граас недоволен, но путь запоминает. Запоминает расположение малочисленной стражи, запоминает крутые повороты и лестницы. Дом Митры велик, и он явно предпочитает окапываться в самой дальней части. В кабинет Митра заходит первым. В этой части дома слуг уже нет. Ша-Граасу думается, что это способ показать себя, мол, даже так, даже когда я один меня никто тронуть не посмеет. Ша-Граас с горечью готов признать, что тронуть действительно не посмеет. Приказа убивать не было. – Я прочту ваши записки. А потом ты можешь идти туда же, откуда вылез, – Митра снова разворачивает свиток. Он перечитывает его с крайне суровым выражением лица, будто бы сейчас швырнет бумагу прямо Ша-Граасу в лицо. – Мне лишние люди в моём славном войске не нужны. – Мне не нужны твои славные войска. Я не за ними должен смотреть. – А за мной, – Митра качает головой. – Что? Будешь ходить за мной, как утенок за уткой? Придется потерпеть, сегодня ночью я иду к жене и тебя впускать не собираюсь. К солдатам, впрочем, пускать тебя тоже не хотелось бы. Ша-Граас разводит руками, молча застыв в дверях. Ему не позволено никуда уходить. – В приказе написаны все мои полномочия и все твои возможности. Мне приказано следить, ты не юродивый, чтобы этого не понять. Тебе приказано не дёргаться, и это ты тоже должен это понимать. Митра морщится. Наконец, он легким движением руки отбрасывает свиток, переводя взгляд на Ша-Грааса. – Моими людьми управляю я. Будешь много говорить, мои ребята бросят тебя в ближайшей канаве гнить. Будешь много шевелится – гнить. Беспокоить солдат – гнить. Я пойду на уступки вашей … нашим Госпожам. Но на поверхности все полномочия мои. Спасать тебя никто не будет. Мы едем в поход, не в паломничество. Придется смириться и воевать. Я не знаю, куда деть бесполезного человека на поле. Ша-Граас остается безразличным к угрозам. Ма-Таар говорит так, будто бы у него есть выбор. Выбора под землей нет и было, есть только слово из самых глубоких пещер и мистическое знание теократок, которые держат Ма-Таара, как способ привозить в город новое серебро и новых мастеров. – Я раньше воевал. До того, как мы ушли под под землю. Я – знаменосец. Ма-Таар на секунду замирает. Думает, пытаясь сообразить, как человек перед ним смог жить так долго. Ша-Граас легко улыбается. Он стал крайне живучим благодаря своей верной службе. – Ты хорошо сохранился, – Митра улыбается. – Очень хорошо для такой древности. Не видно, что ты настолько стар. Ты случайно не?.. – Ша-Граас понимает к чему идёт разговор. Мистическое знание было исключительно уделом теократок. Ша-Граас, как и остальные, не имел права претендовать на такую власть. – Нет, – резко отсекает он. Рука его предательски тянется к короткому клинку на поясе, чтобы защитить свою опороченую честь. Обвинение в таком страшном нарушении его задевает, бьет по-больному, бьет по верности. – Ни в коем случае. За малейшее подозрение в таком нарушении Ша-Грааса прилюдно растащили бы на куски. – Тогда мне интересно знать, отчего ты живёшь настолько долго. Знаешь ли, не часто встречаешь кого-то настолько древнего. Пережить пять поколений теократок, служа им и не умереть… надо же. Я думал, они убивают своих, когда те становятся слишком сильными. – Я тоже так думал. Но они сделали так, чтобы я жил. И я живу. – Пока позволено, – Митра усмехается. – Тебя расквартируют, выдадут снаряжение. Доспехи сдашь в храм, маску оставишь. Плащик возьми с собой. Возьми с собой, все что считаешь нужным, потому что за триста лет война не изменилась и ты знаешь, что может пригодиться. Ша-Граас кивает, гордо удаляясь. Триста лет он безвылазно сидел под землёй и теперь настала пора выходить наружу. Внутри зашевелилась отвратительная нервозность. Прошлый свой бой Ша-Граас проиграл, утратил знамя и положение. Теперь пришло время вернутся обратно, туда, откуда Ша-Граас вышел едва живой очень давно. Туда, куда возвращатся не должен.