Вписка

Вписка, непонятная квартира, левые люди. Музыка в соседней комнате била по вискам, но здесь, в спальне, было тише — только глухой ритм басов просачивался сквозь стены, как пульс огромного зверя. Дверь была закрыта. Вписка достигла своего пика, и те, кто остался, были заняты собой — кто-то спал вповалку в коридоре, кто-то целовался на кухне, кто-то просто курил в окно, обсуждая бессмысленность бытия. А здесь, на старом продавленном матрасе, который Глеб гордо назвал кроватью, происходило нечто совершенно иное. Серафим завалил его. Без лишних предисловий. Просто в какой-то момент их разговор на полу гостиной перетек в другое русло — колкий обмен репликами превратился в долгий, изучающий взгляд, тот взгляд — в движение, когда Серафим вдруг взял его за шкирку, как котенка, поднял с пола и молча повел в спальню. Глеб не сопротивлялся. Даже не пытался. Он бы и сам не смог объяснить почему, но сопротивление казалось чем-то неправильным. И вот теперь он лежал на спине, вжимаясь лопатками в матрас, а Серафим нависал над ним — широкоплечий, жаркий, пахнущий алкоголем, табаком и чем-то своим, терпким, от чего у Глеба окончательно сносило крышу. Кожаная куртка уже валялась где-то на полу. Футболка скомкана в углу. Глеб остался в одних джинсах, расстегнутых и спущенных до бедер, и чувствовал себя абсолютно, катастрофически голым. Серафим стянул с него носки. Сделал это медленно, почти церемонно — взял за пятку, потянул ткань, обнажая ступню. Глеб дернулся, но Серафим перехватил его лодыжку железной хваткой. — Лежи, — приказал он. — Не рыпайся. Глеб замер, часто дыша. А потом случилось то, чего он не ожидал. Серафим склонил голову и провел языком по его стопе. Медленно, с нажимом, от самой кромки пятки вверх, к пальцам. Влажная, горячая дорожка обожгла кожу. Глеб вздрогнул всем телом, издав какой-то невразумительный, полузадушенный звук — не то писк, не то всхлип. — Т-ты что делаешь? — выдавил он, с ужасом и непониманием наблюдая за происходящим. Серафим поднял глаза. В полумраке комнаты они казались совсем серебряными, и в них плясали черти. — А на что похоже? — он усмехнулся, не отпуская его ногу. — Ноги тебе лижу. Никто до меня не лизал? Бедный мальчик. Глеб открыл рот, но ответить не смог — Серафим снова припал губами к его ступне. На этот раз он обвел языком каждый палец по отдельности, втянул большой палец в рот, слегка прикусил подушечку. Глеб заскулил. Это было… невыносимо. Слишком странно, слишком интимно, слишком грязно. И в то же время от каждого движения этого наглого, уверенного языка по телу пробегали разряды удовольствия, концентрируясь где-то в паху. — Какие нежные пальчики, — прокомментировал Серафим, на секунду оторвавшись, чтобы перевести дыхание. Его голос звучал низко, с леденцой, как у сытого кота. — Как у девочки. Ты что, педикюр делаешь? — Н-нет, — пролепетал Глеб, краснея до корней волос. — Я просто… — Ага, просто, — Серафим снова лизнул — теперь подъем стопы, ведя языком по косточке, по выступающей жилке. — Чистенький. Вкусненький. — О господи, — выдохнул Глеб и зажмурился. Но это не помогло. С закрытыми глазами ощущения стали только острее. Язык Серафима путешествовал по его стопе, обводил каждый изгиб, спускался к пятке, возвращался к подъему. Он облизывал с подчеркнутым, почти демонстративным удовольствием — смаковал, причмокивал, иногда прикусывал нежную кожу, заставляя Глеба дергаться и пищать. А когда добрался до щиколотки и начал прокладывать дорожку из поцелуев вверх по голени, Глеб уже не понимал, где реальность, а где — его лихорадочные фантазии. — Ты чего кипишуешь? — пробормотал Серафим, не прерывая своего занятия. Его голос вибрировал у самой кожи Глеба, отчего по телу бежали мурашки. — Я же не кусаюсь. Пока что. Расслабься. — Я не могу, — честно признался Глеб, вжимаясь затылком в подушку. — Это слишком… — Слишком что? — Серафим оторвался от его ноги и посмотрел с искренним интересом. — Слишком хорошо? Слишком стремно? Что именно, Викторов, формулируй. Ты же филолог. — Слишком всё, — выпалил Глеб и тут же пожалел об этом, потому что Серафим расхохотался — низко, утробно, запрокинув голову. Его смех прокатился по телу Глеба, заставляя сжиматься от стыда и возбуждения одновременно. «Слишком всё», — передразнил Серафим, отсмеявшись. — Великолепная формулировка. Прямо для диссертации. Ладно, давай помогу тебе расслабиться. Он потянулся к лицу Глеба и провел большим пальцем по его нижней губе. Глеб инстинктивно приоткрыл рот. Палец скользнул внутрь — сначала один, потом второй, надавил на язык. — Соси, — коротко приказал Серафим. — Слюнявь. Нам это понадобится. Глеб подчинился, и от осознания собственной покорности у него кружилась голова. Он обхватил пальцы Серафима губами и начал водить языком, щедро смачивая их слюной. Серафим наблюдал за этим с тем самым выражением лица — хищным, изучающим, слегка насмешливым. — Вот так, — одобрил он тихо, медленно двигая пальцами во рту Глеба, трахая его рот в миниатюре. — Хороший мальчик. Стараешься. А говорил — «слишком всё». Ничего, привыкнешь. Когда пальцы стали достаточно влажными, Серафим вытащил их и переместился ниже. Глеб почувствовал, как чужие руки разводят его бедра, как мокрые пальцы скользят между ягодиц, находят вход и начинают осторожно, но настойчиво проталкиваться внутрь. Он выгнулся дугой и заскулил. Громко. Очень громко. Надежда на то, что из-за музыки в соседней комнате никто ничего не услышит, была призрачной, но сейчас Глебу было плевать. Серафим проталкивал пальцы один за другим, растягивая его узкое, сопротивляющееся тело, и комментировал процесс с той же ленивой, слегка издевательской интонацией, с которой до этого обсуждал его ноги: — Узенький какой. Я так и думал. С виду худой, а тут вообще… Как ты вообще живешь с такой задницей, Викторов? Это же преступление — такую узость прятать. — Заткнись, — простонал Глеб, утыкаясь лицом в сгиб локтя. — Не заткнусь, — пообещал Серафим. — Я люблю разговаривать. Особенно когда есть что комментировать. А тут такой материал… — он добавил третий палец, и Глеб взвыл. — …богатый. Смазкой служила только слюна. Серафим не заморачивался. Он, кажется, вообще ничем не заморачивался — делал то, что хотел, так, как хотел, и с той скоростью, с какой ему было удобно. Презика не было. Глеб даже не подумал об этом, а Серафим явно не считал это проблемой. В конце концов, это была вписка. Всё происходило спонтанно, грязно и честно. — Хватит пальцев, — объявил Серафим, вынимая их. — Давай по-настоящему. Глеб услышал звук расстегиваемой ширинки и зажмурился. Его сердце колотилось где-то в горле. Когда Серафим пристроился между его разведенных ног и прижался головкой к растянутому входу, Глеб невольно глянул вниз — и глаза его расширились. Член у Серафима был большой. Нет. Большой — это мягко сказано. Для Глеба с его узким, почти нетронутым телом это было настоящее испытание. Толстый, с выступающими венами по всей длине, с широкой, темно-розовой головкой, которая сейчас упиралась прямо в сжатое от страха колечко мышц. — Нет, нет, нет, — забормотал Глеб, пятясь назад. — Оно не поместится. Я не смогу. Это невозможно. Ты порвешь меня. Я серьезно. — Поместится, — отрезал Серафим, перехватывая его за бедра и подтягивая обратно. — И не ори. Люди услышат. — Там музыка, — беспомощно возразил Глеб, всё ещё панически дёргаясь. — Перестань, — Серафим надавил, и головка начала погружаться внутрь. Медленно. Неумолимо. Глеб дёрнулся и ударил его ладонью по лицу. Звук вышел звонкий. Не то чтобы сильный удар, но ощутимый. Серафим замер. В комнате повисла тишина — только музыка из-за стены продолжала бахать, как обезумевшее сердце. Серафим медленно повернул голову обратно. На щеке проступал слабый красный след. Выражение его лица было… сложным. Раздражение пополам с любопытством. — Драться будем? — поинтересовался он ледяным тоном. — Я не специально, — прошептал Глеб, холодея от ужаса. — Просто… рефлекс. — Рефлекс у него, — проворчал Серафим, перехватывая его лодыжку одной рукой и фиксируя ногу в поднятом положении. — Не рыпайся, понял? Как девственник, честное слово. Хотя погоди. Ты же реально девственник, да? Глеб залился краской. Отвечать вслух было не нужно — всё было написано у него на лице. Серафим ухмыльнулся. — Ну вот и не рыпайся. Я тебя не убью. Будет больно, но потом привыкнешь. Лучше расслабься, так легче войдёт. Он снова надавил, и на этот раз Глеб заставил себя не дергаться. Член входил в него — медленно, сантиметр за сантиметром, растягивая узкие стенки до предела. Ощущение было такое, будто его разрывают изнутри. Глеб скулил. Не тихо, не сдержанно — в голос, как щенок, как раненое животное. Слезы выступили на глазах. — Ш-ш-ш, — Серафим положил ладонь ему на живот, успокаивая. — Тише, филолог. Ты такой громкий. Хорошо, что музыка играет, иначе бы вся парадная сбежалась. Такой узкий, что у меня самого сейчас крыша поедет. Ты как ловушка. Сжал меня всего. — Б-больно, — всхлипнул Глеб. — Больно, но ты же не хочешь, чтобы я останавливался? — Серафим заглянул ему в лицо, и в его глазах снова плясали черти. — Нет? Вот и я не хочу. Он вошел до конца, до самого основания, и замер на секунду, давая Глебу привыкнуть. Тот дышал часто и поверхностно, цепляясь пальцами за скомканную простыню. Тело дрожало, как натянутая струна. Внутри всё горело, но странным образом эта боль смешивалась с чем-то другим — глубинным, темным, почти эйфорическим. — Привыкаешь? — уточнил Серафим. Глеб неуверенно кивнул и тут же с удивлением понял, что не врет. Он действительно втягивался. Тело понемногу привыкало, мышцы расслаблялись, и боль уступала место чему-то новому — странному распирающему чувству, почти приятному. — Вот и молодец, — Серафим взял его за талию. Крепко. Две широкие ладони обхватили узкое тело Глеба. — А теперь давай по-настоящему. Он начал двигаться. Сразу, без перехода. Быстро, ритмично, сильно. Его бедра вбивались в тело Глеба с размеренностью метронома. Каждый толчок выбивал из легких воздух, заставлял тело сотрясаться, пальцы — хвататься за воздух в поисках опоры. Серафим ебался в своей манере — так же, как делал всё остальное: уверенно, дерзко, с наслаждением. — У тебя жопа — произведение искусства, — сообщил он, перехватывая Глеба поудобнее и сжимая его ягодицы обеими руками. — Узкая, тугая и такая сладкая, что я сейчас реально кончу быстрее, чем планировал. Ты меня сжимаешь со всех сторон. Глеб не отвечал — он просто не мог. Слишком много ощущений накрыли его с головой. Боль отступала, уступая место жгучему, почти невыносимому удовольствию. Каждый толчок задевал что-то внутри, от чего перед глазами вспыхивали искры. Тело больше не слушалось — оно жило своей жизнью, подстраиваясь под ритм, задаваемый Серафимом. А тот продолжал комментировать, смакуя каждое слово. — Ты так скулишь, что у меня стоит еще сильнее. Ты вообще в курсе, какие звуки издаешь? Как маленький. Как потерявшийся. Аж сердце щемит. — П-просто… не останавливайся, — выдавил Глеб, сам не веря, что говорит это. Серафим усмехнулся и ускорился. Его пальцы впивались в бедра Глеба, оставляя следы, которые завтра превратятся в синяки. Он вдалбливался в него с методичностью, и Глеб только сжимался сильнее, непроизвольно, рефлекторно, чем вызывал у Серафима новые одобрительные комментарии. — Вот так, вот так. Сжимаешься — это пиздец как хорошо. Я сейчас… Блять, Викторов, ты просто космос. Глеб скулил. Ух, как он скулил. Звуки вырывались из его горла сами собой, он не мог их контролировать — высокие, жалобные, перемежаемые всхлипами и невнятными просьбами. Он не знал, о чем просит. О большем? О передышке? О том, чтобы это никогда не заканчивалось? Всё смешалось в кашу. Серафим трахал его жёстко, но ровно, без лишних пауз. Его член скользил внутри Глеба с влажным, пошлым звуком. Слюны было достаточно, чтобы обеспечить скольжение, но недостаточно, чтобы сделать его полностью безболезненным. И эта смесь боли и наслаждения сводила Глеба с ума. — Узкий, — повторил Серафим, теперь уже почти с благоговением. — Я не шучу, ты реально самый узкий из всех, кого я трахал. Это… нечто. Подарок судьбы. Глеб хотел ответить что-то колкое, но смог только всхлипнуть и зажмуриться, когда очередной толчок попал точно по простате. Перед глазами вспыхнули белые молнии. Он вскрикнул — громко, но как-то сдавленно. — Ага, — удовлетворенно отметил Серафим. — Нашел. Понравилось? Хочешь еще? Глеб отчаянно закивал. И Серафим дал ему еще. Он продолжал бить по простате, от чего Глеба выгибало дугой и швыряло из стороны в сторону. Его руки блуждали по телу Глеба — сжимали бедра, оглаживали бока, скользили по животу, иногда поднимались выше, к груди, сминали соски, вызывая новые волны дрожи. Глеб больше не понимал, где заканчивается его тело и начинается тело Серафима. Они двигались как единый организм — один вбивался, второй принимал. — Ты такой податливый, — выдохнул Серафим ему на ухо, ложась грудью на его, и Глеб почувствовал жар чужого тела всей поверхностью кожи. — Как пластилин. Что хочу, то и делаю. И тебе нравится. Я же вижу — нравится. Это была правда. Нравилось. Настолько, что Глеб почти терял сознание от переизбытка ощущений. Он был заведен до предела, и хотя Серафим еще ни разу не прикоснулся к его члену, он чувствовал, что готов кончить в любой момент — от одних только толчков внутри. — Серафим, — прошептал он, и собственный голос показался ему чужим. — Я сейчас… — Давай, — разрешил Серафим, ускоряясь. — Кончай. Я тоже близко. Давай вместе. Он сделал последнюю серию резких, глубоких толчков, и Глеб сорвался. Оргазм накрыл его с головой — сильный, сокрушительный, как волна. Он кончил, даже не прикасаясь к себе, содрогаясь всем телом и издавая сдавленный крик. Его мышцы сжались вокруг члена Серафима с такой силой, что тот застонал сквозь зубы и, сделав еще пару движений, кончил следом — глубоко внутрь, заполняя Глеба горячей спермой. Несколько секунд они лежали неподвижно, тяжело дыша. Серафим все еще был внутри, не спеша выходить, Глеб чувствовал, как чужое семя вытекает из него и стекает по внутренней стороне бедра. Это было грязно. Неприлично. И абсолютно прекрасно. Серафим первым нарушил молчание. Приподнялся на локтях, посмотрел на Глеба сверху вниз. Его лицо раскраснелось, кудри прилипли ко лбу, но ухмылка осталась при нем — довольная, сытая, до жути самодовольная. — Ну что, филолог, — произнес он с усмешкой, — теперь понял, что такое «слишком всё»? Глеб не нашел в себе сил ответить. Он просто лежал, раскинувшись на смятых простынях, и чувствовал, как его тело ноет приятной, тянущей болью. Где-то за стеной галдели люди и по стенам били басы, но ему было не до этого. Ведь в комнате пахло потом, сексом и сигаретами. А Серафим смотрел на него — и не уходил. И это, пожалуй, было самым главным