Личное дело Круглова

      Тяжелая дубовая дверь за спиной Круглова захлопнулась с глухим, окончательным стуком, отрезая его от гулкого тепла коридоров Лубянки. На улице накрапывал мелкий ноябрьский дождь, смешиваясь с выхлопными газами и запахом мокрого асфальта. Николай спустился по гранитным ступеням главного входа ФСБ, но вместо того чтобы сесть в машину, остановился под козырьком крыльца.              Руки мелко дрожали. Он сунул их глубоко в карманы пальто, пытаясь унять постыдную дрожь, но это не помогало. Разговор со следователем был тяжелым до тошноты. Это была не дружеская беседа коллег из смежных ведомств, а жесткий допрос профессионала, который видит тебя насквозь.              — Майор, — следователь говорил тихо, почти ласково, что пугало еще больше, — мы знаем всё. Мы знаем про вашу жену. Вы прячете полковника Рогозину. Оберегаете её - это похвально. По-человечески я вас даже уважаю. Но сейчас речь идет не о ваших семейных проблемах и нарушении устава.              Следователь озвучил дальнейшие планы по поимке Левашева и обнаружении ампул с сибирской язвой. План был хорошим, за исключением одного большого НО!              — Я женат, — процедил Круглов.              — А мы сделаем так, что Галина Николаевна ничего не узнает, — жестко оборвал его следователь. — Официально вы будете проводить отпуск в пансионате «Сказка». Там уж придумаете, как на неделю спрятаться от своей благоверной. Поверьте, если Левашов применит ампулы, спасать Рогозину будет уже некому. Ни вам, ни мне. Выбор простой: либо рискнуть вашим семейным покоем ради спасения города, либо похоронить этот город вместе с вашей семьей.              Это был удар ниже пояса. Шантаж чистейшей воды, бьющий ровно в то место, где у Николая зияла вечная вина перед Галей. Защищая её покой, оберегая её сон, скрывая от неё любую тень опасности, он сам подписывал смертный приговор всему, что любил.              На крыльце ФСБ Круглов наконец достал сигарету. Пальцы все еще предательски дрожали, когда он чиркал зажигалкой. Он затягивался жадно, до боли в легких, глядя на проезжающие мимо машины.              Он только что согласился играть любовь к другой женщине. К Мариинской. К женщине, которая была правой рукой Левашова по секта. Ему придется смотреть в глаза этой женщине, держать её за руку, возможно, спать в одной кровати — всё это ради того, чтобы шизофреник расслабился. Чтобы подошел достаточно близко. Чтобы ФСБ успело выяснить, где он прячет ампулы.              А потом ему возвращаться домой. К Гале. Смотреть, как она играет с Ангелиной, как смеется над его попытками уложить дочку спать. Строить планы на покупку дома. Жить в том абсолютном счастье, которое они выстрадали кровью.              И знать, что прямо сейчас он положил бомбу замедленного действия под фундамент этого счастья. Одно неверное слово, один взгляд Мариинской, снятый случайным прохожим на телефон. Один сбой в плане ФСБшников — и Галя всё узнает. Узнает, что муж играет роль любовника террористки ради поимки другого террориста. Что он добровольно поставил её и дочь под удар возможной мести Левашова или утечки информации.              Николай докурил сигарету до фильтра, обжигая пальцы. Окурок полетел в урну. Он глубоко вдохнул сырой московский воздух, выдохнул облачко пара.              «Прости меня, родная», — беззвучно прошептал он в серое небо над Лубянкой. — «Я делаю это только ради тебя. Ради того, чтобы ты могла спокойно целовать нашу дочь перед сном. Другого выхода нет».              Он развернулся и пошел к машине. Впереди была самая страшная роль в его жизни. Роль человека, которому есть что терять.              

***

      

      Николай сел за руль, но двигатель заводить не стал. Он просто уронил голову на руль, вдыхая запах остывающей кожи и собственного отчаяния. В кармане завибрировал телефон — наверняка Галя. Пальцы сами нажали кнопку сброса. Сейчас он не мог слышать её голос. Не имел права.              Он выудил из другого кармана свой старый кнопочный аппарат — тот самый, номер которого знали только трое: он, Галина и Султанов. Генерал ответил после первого же гудка. Голос был сухим, деловым:              — Круглов? — голос Султанова в трубке был сухим, как обычно, но за этой сухостью майор слышал привычную готовность слушать.              — Руслан, мне нужна встреча. Срочно. На нашей старой точке, через час, — хрипло выдавил Николай.              На том конце провода повисла пауза, заполненная лишь шумом помех. Султанов слишком долго служил с ними бок о бок, чтобы переспрашивать «что случилось».              — Буду через тридцать минут.              Султанов сидел за дальним столиком: монументальный, пахнущий хорошим одеколоном и властью, методично работающий вилкой над порцией беляшей со сметаной. При виде лица Николая генерал отложил приборы и молча кивнул на стул напротив.              Круглов упал на скрипучий стул. Ему не нужно было ничего объяснять — один взгляд на осунувшуюся физиономию друга сказал генералу больше, чем любой рапорт.              — Подписал? — коротко спросил Султанов, подвигая к Николаю стакан с водой.              — До последней буквы, — хрипло выдохнул Коля.              — И подписку о неразглашении тоже. Я даже тебе всё рассказать не могу. Но одно ясно — дело дрянь. Меня затащили в такую мясорубку, что я оттуда могу просто не выйти. А если выйду... — он сглотнул ком в горле, глядя куда-то сквозь стену.       — В лучшем случае останусь без жены. Она узнает правду и уйдет. А с дочкой я буду видеться только по решению суда, раз в месяц, в присутствии приставов. Это все лирика, конечно. С этими проблемами буду разбираться по мере их поступления. Если доживу.              Султанов слушал, медленно намазывая масло на хлеб. Его лицо оставалось непроницаемой маской старого контрразведчика.              — Лирика сейчас важнее всего, Коля. Потому что именно ради них ты полезешь в пекло. Выкладывай, чего надо. Оружие? Группу прикрытия?              — Нет. Вернее, да, оружие мне, возможно, понадобится, но потом. Сейчас — другое, — Николай наклонился вперед, упираясь локтями в стол, понижая голос до шепота.               — Забери Ангелину. На месяц. Лучше — улетите в отпуск. За границу. Как можно скорее. Прямо завтра.              Брови генерала удивленно поползли вверх.              — Все настолько плохо?              — Хуже, чем вы думаете, товарищ генерал. Если что-то пойдет не так, ударят не в меня. Ударят в Галю или Гелю. Или ФСБ решит слить операцию и сделать из моей семьи информационный повод, чтобы прижать Рогозину. Я не смогу защитить их обеих, если начнется пекло.              Султанов долго смотрел на Николая. Затем тяжело вздохнул, отодвинул тарелку и промокнул губы салфеткой.              — Конечно я ее крестный отец, и отпуск мой заждался. Мы уедем, не переживай. Первым же рейсом. Не волнуйся за бумаги, я подтяну ресурс, вылетим хоть частным бортом. Но учти, Коля, — голос генерала стал жестким, стальным, — если с тобой там что-то случится, твой ребенок будет расти, считая героем своего дядю Руслана. Я удочерю её официально. Так что постарайся выжить хотя бы из уважения к моему будущему отцовству.              Николай впервые за вечер позволил себе слабую, кривую улыбку. Только Султанов мог шутить так мрачно и при этом абсолютно серьезно.              — Спасибо, Руслан. За всё.              — Благодари потом, когда закроешь все свои проблемы, и будешь живой и здоровой, — отрезал генерал, поднимаясь.              Они вышли в промозглый вечер. Дождь усилился, барабаня по крыше генеральского седана. Султанов остановился под козырьком крыльца, загородив широкой спиной ветер. Он положил свою огромную ладонь на плечо майора.              — Коля, послушай меня внимательно, — тон генерала изменился, став почти отеческим. — Чтобы ты там ни придумал и какую бы спецоперацию мирового масштаба ни провернул. Главное — не потеряй Галку. Ты такую женщину больше не найдешь. Таких делают штучно, понимаешь? Раз в сто лет. Береги её.              — Я знаю, — глухо ответил Николай.              — И второе, — палец Султанова уткнулся в грудь Круглова.              — Не ври ей никогда. Никогда, слышишь? Твоя жена — это ходячий детектор лжи. Она твои микроспазмы лицевых мышц читает раньше, чем ты успеваешь открыть рот. Да и врать у тебя особо никогда не получалось. Для опера твоего уровня ты удивительно бесхитростный мужик. Чуть глаза отведешь — она уже все видит. Поэтому либо выходи сухим из воды и рассказывай ей всё потом, падай в ноги и кайся, либо... лучше вообще не возвращайся. Понял?              Круглов молча кивнул, чувствуя, как тяжелый узел в груди немного ослабевает. Пока у него есть тыл в лице этого огромного, ворчливого человека, который готов забрать его дочь на край света одной подписью — он не имеет права проиграть.              — Есть, товарищ генерал.              — То-то же. Свободен. И позвони своей жене прямо сейчас. Скажи, что любишь её. Простой приказ.              Султанов сел в машину и уехал, оставив после себя запах дорогого табака и чувство абсолютной надежности. Николай проводил красные огоньки задних фар тяжелым взглядом, развернулся и пошел обратно к своему внедорожнику. Впереди у него оставался всего один вечер — последняя тихая гавань, островок хрупкого покоя в кругу самых любимых людей перед тем, как шагнуть в ледяную неизвестность.