След времени

Солнце палило так, что даже тени под старой яблоней казались прохладным сокровищем. Пятилетняя Галя Рогозина сидела на крыльце, болтая ногами и сжимая в руке потрёпанного плюшевого зайца. Она смотрела на соседний участок, где всё время что-то происходило — там жил Николай Круглов, пятнадцатилетний парень, который для Гали был почти как герой из книжки. Он не замечал её, конечно. У него были свои дела: то велосипед чинил, то с друзьями мяч гонял, то помогал отцу таскать доски. Но Галя замечала всё. Как он смеётся — громко, будто раскаты грома, но не страшные, а весёлые. Как легко поднимает тяжёлые ведра, будто они с водой из сказки, где сила даётся добрым. Как поправляет кепку, когда солнце слепит глаза, и как всегда говорит «сейчас, пап», даже если ему хочется бежать играть. В тот день Галя решилась. Она сорвала с клумбы три ромашки — одну для себя, одну для мамы, а третью — для него. Спрятав цветок за спину, она подошла к забору, где Николай возился с велосипедной цепью. — Ты умеешь делать так, чтобы всё работало? — спросила она, стараясь говорить важно, как взрослая. Николай поднял голову, улыбнулся и вытер руки о штаны. — Ну, стараюсь. А что? — У моего зайца ухо почти оторвалось. Мама говорит, надо пришить, но я боюсь иголки. А ты… ты сильный. Ты мог бы… ну, не сам, но сказать, как сделать? Он посмотрел на зайца, потом на неё — и в его взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти заботливое. — Давай сюда. Я не шью, но могу узел крепкий завязать. Чтобы держалось. Галя протянула игрушку, и Николай аккуратно, будто боялся сломать, осмотрел ухо. Потом достал из кармана маленький моток прочной нитки, которую использовал для починки чего-то на велосипеде, и ловко, за пару минут, сделал крепкий узел, закрепив ухо так, что оно держалось намертво. — Вот. Теперь он снова герой, — сказал он, возвращая зайца. — Только не таскай его по грязи, ладно? Галя прижала зайца к себе и кивнула, а потом протянула ему ромашку. — Это тебе. Чтобы всё чинилось. Николай замер на секунду, будто не знал, что с этим делать. Потом осторожно взял цветок, улыбнулся шире и сунул его в нагрудный карман футболки. — Спасибо, Галя. Пригодится. С тех пор она каждый день находила повод оказаться рядом: то «помогала» поливать грядки, хотя только мешала, то сидела на скамейке и рассказывала ему про свои приключения с зайцем, то просто молча сидела рядом, пока он чинил что-нибудь или болтал с друзьями. Николай не прогонял её. Иногда он шутил, иногда терпеливо объяснял, почему нельзя трогать инструменты, а однажды даже позволил подержать гаечный ключ — правда, только пока он сам держал руку поверх её маленькой ладошки. Для Гали он был целым миром. Она верила, что если Николай рядом, то всё будет хорошо: и заяц не потеряет ухо, и дождь не испортит песочный замок, и даже кот, который шипел на всех, будет сидеть смирно. А для Николая эта маленькая соседка стала чем-то вроде маленького чуда — напоминанием, что в мире есть вещи проще и чище, чем подростковые переживания. Он не понимал её восторженного взгляда, не догадывался, что для неё он — самый лучший, самый сильный и самый добрый. Но он видел её улыбку, слышал её звонкий смех и почему-то чувствовал, что должен быть чуть внимательнее, чуть добрее, когда она рядом. Лето шло, дни становились короче, а солнце — мягче. В один из последних вечеров, когда воздух уже пах осенью, Галя прибежала к забору с новой идеей. — А давай мы с тобой построим самый большой шалаш! Чтобы туда помещались и я, и заяц, и ты, и все твои друзья! Николай улыбнулся, присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, и сказал: — Знаешь, Галя, шалаш — дело серьёзное. Его надо строить, когда есть время. А я скоро уезжаю — школа начинается, да и дела. Но я тебе вот что скажу: ты можешь начать без меня. Собери ветки, а я тебе покажу, как их правильно складывать, чтобы не падали. И он показал. Прямо там, у забора, они вместе сложили первые несколько веток, и Галя кивала, запоминая каждое слово. А когда они закончили, Николай достал из кармана ту самую ромашку — она давно высохла, но он всё равно её хранил — и положил её на вершину их маленького шалаша. — Пусть будет талисманом. Чтобы всё держалось. Галя обняла его — крепко, по-детски, не стесняясь. И Николай, хоть и был уже почти взрослым, на секунду замер, а потом осторожно погладил её по голове. — Ты молодец, Галя. Из тебя выйдет отличный строитель. ***

Солнце клонилось к закату, окрашивая гладь реки в тёплые золотисто‑розовые тона. На пологом берегу, на небольшом мостке, сидели Николай и Галя. Николаю уже исполнилось семнадцать — он казался себе взрослым, почти самостоятельным, но рядом с непосредственной семилетней Галей снова чувствовал себя мальчишкой. Они болтали ногами, свесив их в воду. Лёгкие всплески разбегались кругами, и Галя восторженно следила, как эти круги становятся всё шире и растворяются где‑то далеко, у противоположного берега. — А если бросить камешек, он доплывёт до моря? — спросила Галя, нащупывая на берегу гладкий голыш. Николай улыбнулся, чуть наклонив голову: — До моря не доплывёт, Галь. Река не всегда течёт туда. Но он проплывёт много‑много километров. Может, его найдёт какой‑нибудь другой мальчик и подумает: «Кто‑то бросил его очень далеко отсюда». Галя на секунду задумалась, потом решительно швырнула камешек. Он звонко плюхнулся в воду, и она засмеялась от этого звука. — Ты всё знаешь, да? — она покосилась на Николая, в её глазах плясали отблески заката. Он пожал плечами, стараясь выглядеть небрежно, хотя внутри приятно теплело от такого доверия: — Не всё. Но про реки — немного знаю. Летом с пацанами везде лазили. Галя подобрала травинку и принялась крутить её в пальцах, снова болтая ногами и поднимая мелкие брызги. — А ты когда вырастешь, поедешь в далёкие страны? Будешь плавать на корабле и видеть китов? Николай на мгновение замер, представляя это: бескрайнее море, солёный ветер, огромные тёмные спины китов, всплывающие из глубины. И тут же подумал, что хочется, чтобы Галя тоже это когда‑нибудь увидела. — Может, и поеду, — сказал он спокойно, но в голосе прозвучала мечтательность. — А может, останусь тут. Тут тоже красиво. Смотри, как солнце садится. Будто кто‑то разлил мёд по воде. Галя вытянула шею, вглядываясь в закат, и серьёзно кивнула: — Точно. Как в сказке. А ты будешь мне рассказывать про свои путешествия, если уедешь? Николай посмотрел на неё и улыбнулся уже не чуть заметно, а широко, искренне: — Обязательно. А ты мне будешь писать письма. И рассказывать, что тут без меня происходит: кто научился плавать, какая рыба попалась деду на удочку, и не убежал ли тот рыжий кот, что живёт у колодца. Галя снова засмеялась, брызнула водой в сторону, и несколько капель попали Николаю на джинсы. Он не возмутился, только фыркнул и шутливо пригрозил: — Эй, осторожнее! Я же не водоплавающий! — Зато ты храбрый! — тут же выпалила Галя, будто это всё объясняло. — Ты лягушку не испугался, когда она прямо к моим ногам прыгнула. Ты её аккуратно взял и унёс в траву. Николай смущённо потёр затылок: — Да ладно… Просто она тоже жить хочет. Над рекой пронеслась стрекоза, сверкнув на солнце прозрачными крыльями, и Галя замерла, провожая её взглядом. Потом снова повернулась к Николаю: — Знаешь, когда я вырасту, я тоже буду храброй. Как ты. И буду всем помогать. Николай кивнул, будто принимая это как данность: — Будешь. Ты уже сейчас такая. Вода тихо шептала у берега, солнце опускалось всё ниже, и длинные тени ложились на траву. Николай и Галя сидели рядом, болтая ногами, и в этот момент мир казался простым, понятным и бесконечно добрым. *** Время шло, и Галя росла — быстро, будто хотела догнать то лето, когда всё казалось простым и понятным. Из пятилетней девочки с плюшевым зайцем она превратилась в бойкую третьеклассницу, потом в задумчивую семиклассницу, а затем и в старшеклассницу, у которой вместо игрушек на столе лежали учебники и стопка детективов. Но шалаш у забора всё стоял. Правда, теперь он больше походил на груду старых веток, покосившихся от дождей и ветров. Галя иногда подходила к нему, поправляла пару сучьев, будто это был не просто хлам, а что-то важное. И каждый раз, проходя мимо соседского дома, она невольно замедляла шаг, прислушиваясь: вдруг оттуда донесётся знакомый смех, или звякнет велосипедная цепь, или Николай снова скажет своё спокойное: «Сейчас, пап». А дом соседей будто замер. Иногда там появлялись какие-то дальние родственники, приезжали на выходные, косили траву, закрывали окна на зиму. Но Николая не было. Сначала Галя ждала его каждое лето. В июне она специально выбирала платья, в которых выглядела взрослее, и старалась не бегать по участку, как раньше, а ходить спокойно, с достоинством. Она придумывала, что скажет, если вдруг он выйдет из калитки: «Привет, я уже в пятом классе», или «Помнишь, мы шалаш строили?», или вообще ничего не скажет, а просто улыбнётся — так, чтобы он сразу понял: она всё помнит. Потом ожидание стало тише. К девятому классу Галя уже не наряжалась перед поездкой на дачу. Но привычка смотреть на соседский дом осталась. Она ловила себя на этом и улыбалась чуть грустно: ну вот, опять.

Однажды, в середине августа, когда солнце уже не палило, а ласково грело, Галя сидела на крыльце и перебирала старые фотографии. Среди них нашлась одна, где ей пять лет, она держит зайца, а рядом, чуть в стороне, стоит Николай — в той самой кепке, с улыбкой, будто только что закончил чинить велосипед. Галя долго смотрела на этот снимок, а потом положила его обратно в коробку, но не закрыла крышку. В тот вечер она решила разобрать шалаш. Не потому, что хотела забыть, а потому, что старые ветки уже не держали форму, и оставлять их гнить казалось неправильным. Она аккуратно снимала сучья, складывала их в небольшую кучку. И когда почти всё было убрано, на самой верхней ветке она заметила что-то светлое. Пригляделась — и сердце на секунду замерло. Это была та самая ромашка. Высохшая, хрупкая, почти прозрачная, но всё ещё узнаваемая. Она держалась на тонкой ниточке, будто ждала, когда её найдут. Галя осторожно сняла её, подержала на ладони, а потом спрятала в карман. На следующий день она снова подошла к соседскому забору. Дом по-прежнему был тихим. Но на калитке висела табличка: «Продаётся». Галя постояла немного, глядя на неё, а потом повернулась и пошла прочь. И только вечером, когда небо стало тёмно‑синим, а воздух наполнился запахом остывающей земли, она вдруг поняла: она больше не ждёт, что Николай выйдет из калитки. Но это не значило, что она перестала помнить. Просто теперь эта память стала частью её самой — как умение верить, что кто-то обязательно поможет пришить оторванное ухо, даже если сам не умеет шить. *** Я тогда и не думал, что буду вспоминать ту дачу годами. Пятнадцать лет — вроде уже почти взрослый, хочется казаться серьёзным, не бегать за мячиком и не строить шалаши. А тут эта маленькая Галя — вечно под ногами, хвостики торчат, глаза круглые, смотрит так, будто я не просто сосед, а прямо герой из книжки. Сначала я от неё отмахивался. Ну правда: только устроишься почитать, или с пацанами во дворе что-то затеешь, а она тут как тут: «Коля, а давай в прятки!», «Коля, смотри, я жука нашла!». Я бурчал, старался держаться подальше, делал вид, что слишком взрослый для этих детских штук. Но потом… потом как-то привык. Она не обижалась, если я был неласковый. Просто снова прибегала через полчаса с какой-нибудь ерундой: то листик красивый, то конфету половинку тащит — «Тебе, Коля!». И вот от этой её простоты, от того, что она смотрела на меня с таким доверием, у меня внутри что-то переворачивалось. Я уже не прогонял её. Наоборот, ловил себя на том, что специально что-то для неё делаю: жука отпущу, чтобы она не пугалась, даже книжку ей почитаю, если попросит. Только тихо, чтобы никто из ребят не видел: стыдно было, что вожусь с пятилетней девчонкой. А Галя будто и не замечала, что я стараюсь казаться равнодушным. Для неё я был просто Коля — надёжный, большой, тот, кто не даст в обиду. И от этого становилось тепло и… странно. Как будто на меня возложили какую-то важную, хоть и маленькую, ответственность. А потом начался учебный год, и всё будто перевернулось. Школа, новый класс, привычная суета — и вдруг в середине сентября к нам переводят новенькую. Помню, как она вошла: не такая, как все. Спокойная, будто чуть отстранённая, с тёмными волосами, собранными в аккуратный хвост, и в руках стопка учебников, которую она держала так, словно боялась уронить. Учительница представила её: «Это Тамара, она переехала из другого города». Когда она села на свободное место у окна, я поймал себя на том, что смотрю на неё слишком долго. Не как на Галю — ту я знал до последней косички, до каждой смешной фразы. А тут всё было новым: как она чуть наклоняет голову, когда слушает, как поправляет прядь волос, как будто стесняется, но при этом держится ровно, без лишней суеты. На перемене ребята подходили знакомиться, шутили, старались произвести впечатление. Я стоял чуть в стороне, не знал, что сказать. Хотелось подойти, но слова будто застревали. В голове крутилось: «Ну что ты, ты же с Галей-то болтал без умолку, а тут…». Но это было совсем другое. С Галей всё было просто и по-детски, а тут… тут было что-то взрослое, незнакомое, от чего сердце билось быстрее. В какой-то момент Тамара посмотрела прямо на меня. Не насмешливо, не оценивающе — просто спокойно, будто пыталась понять, кто я такой. И я вдруг выпалил: — Если что, тут столовая хорошая. И во дворе есть место, где можно спокойно посидеть, если шумно. Она чуть улыбнулась — так легко, что у меня внутри всё будто подтаяло. — Спасибо. Наверное, пригодится. И вот в этот момент я впервые почувствовал, что значит «первая любовь». Не громкие слова, не клятвы, а вот это тихое, острое ощущение: хочется быть рядом, хочется, чтобы она знала, что тут ей будет нормально, что её тут не обидят. После того первого дня Тамара будто растворилась в школьной рутине — и в то же время не исчезала из моих мыслей. Я ловил себя на том, что высматриваю её у расписания, прислушиваюсь к голосам в коридоре, чтобы уловить её спокойный, чуть тихий голос. Она не старалась быть в центре внимания, не смеялась громче всех, не спорила на переменах. Наоборот — держалась чуть в стороне, будто привыкала к новому месту, к новым лицам, к тому, как тут всё устроено. Однажды я увидел, как она стоит у доски объявлений, листает какие-то бумажки, а рядом уже крутится компания ребят из параллели — те самые, что любят пошутить так, что другим не смешно. Они что-то говорили ей, усмехались, подталкивали друг друга локтями. У меня внутри всё сжалось. Я не думал ни секунды — просто подошёл, встал рядом с Тамарой, будто так и надо, будто мы вместе смотрим эти объявления, и спокойно сказал: — Тут в основном про кружки. Если хочешь, могу показать, где что находится. Тут легко запутаться в первые недели. Ребята переглянулись, хмыкнули и отошли. А Тамара посмотрела на меня — не с благодарностью, не с испугом, а как будто проверяя: ты правда хочешь помочь, или это просто повод порисоваться? — Спасибо, — сказала она наконец. — Я ещё не решила, куда ходить. Пока хочу просто не теряться между уроками. Я кивнул. — Тогда давай я тебе покажу короткий путь от кабинета математики до столовой. Там меньше народу, и никто не толкается. И мы пошли. По дороге я вдруг понял, что не знаю, о чём говорить. С Галей всё было просто: жуки, шалаши, конфеты, секреты. А тут хотелось сказать что-то взрослое, умное, чтобы она подумала: «А он нормальный парень». Но в голове крутились какие-то глупости. В итоге я выпалил: — У нас тут в столовой котлеты нормальные. Не как дома, конечно, но… съедобные. Тамара вдруг рассмеялась — тихо, но по-настоящему. Не над мной, а вместе со мной, будто мы оба понимали, насколько нелепо это звучит. — Ладно, запомню. Если совсем тяжело будет, пойду за котлетой. С этого всё и началось. Не громкие признания и не клятвы, а вот такие маленькие вещи: я подсказывал ей, где проходят уроки, если расписание меняли; если видел, что кто-то слишком уж пристально на неё смотрит или отпускает колкость, я оказывался рядом — не устраивая сцен, просто давая понять: она не одна. А она в ответ не отталкивала, не делала вид, что ей не нужна помощь, но и не цеплялась за неё. Как будто принимала эту поддержку, но оставалась собой — спокойной, собранной, немного закрытой. Как-то раз после уроков я задержался в классе, собирал тетради, и вдруг услышал её голос у двери. — Ты тоже на продлёнку? Или просто забыл что-то? Я поднял голову. Тамара стояла в проёме, уже в куртке, но не спешила уходить. — Да нет, просто… задержался. А ты? Она пожала плечами. — Мне пока некуда торопиться. Дома ещё никого нет. Что-то в этой фразе меня кольнуло. Не жалость, а какое-то острое чувство: вот она, новенькая, в чужом городе, в чужой школе, и даже дома ей не к кому спешить. — Слушай, тут недалеко есть парк. Там лавочки в тени, и тихо. Если хочешь, можем просто посидеть. Или не надо. Я не навязываюсь. Она чуть помедлила, будто взвешивая, можно ли мне доверять. Потом кивнула. — Давай. Только недолго. А то мама будет волноваться. Мы шли по тротуару, и я вдруг поймал себя на том, что рассказываю ей про дачу, про лето, про маленькую Галю, которая вечно тащила мне жуков и конфеты. Рассказывал не потому, что хотел произвести впечатление, а потому что это было настоящее, простое, без прикрас. И Тамара слушала, не перебивая, иногда кивала, иногда улыбалась чему-то своему. Когда мы дошли до парка, сели на лавочку в тени старых лип, она вдруг сказала: — Знаешь, мне тут раньше казалось, что все будут смотреть и думать: «Вот, новенькая, сейчас начнёт выделяться». А оказалось, что большинству вообще не до меня. — Это не плохо, — ответил я. — Иногда лучше, когда не смотрят. Можно просто привыкнуть. Она посмотрела на меня так, будто впервые увидела не просто парня из класса, а кого-то, кто её понял. — Спасибо, Коля. Правда. И в этот момент я вдруг осознал, что первая любовь — это не про бабочек в животе и не про красивые слова. Это про то, что ты хочешь, чтобы человеку рядом было спокойно. Чтобы он знал: тут его не обидят, тут ему помогут, тут он может просто выдохнуть. А когда мы возвращались, я вдруг подумал о Гале. О том, как она всегда бежала ко мне с какой-нибудь ерундой, и как я сначала отмахивался, а потом понял, что эта её вера в меня — что я большой, надёжный, что я всё могу, — это тоже своего рода любовь. Просто другая. Тёплая, детская, без сомнений. *** Он медленно открыл глаза и повернул голову, вглядываясь в безмятежные черты лица любимой женщины, лежащей рядом. Галя еще спала. Рука майора сама непроизвольно потянулась к ее лицу, нежно очерчивая контур. Она была так же прекрасна, как и десять лет назад, — время лишь добавило её красоте глубины, но не отняло ни капли той самой, родной притягательности. Эти утренние минуты, когда она ещё не надела на себя броню полковника, не включила ту внутреннюю собранность, что делала её непреклонной в кабинете и на совещаниях, были для него настоящим сокровищем. Сейчас она была просто Галей — его Галей. В их отношениях впервые за долгое время воцарилась та самая хрупкая идиллия, которую они оба боялись спугнуть. Может, дело было в том, что они повзрослели и научились ценить тишину между фразами. А может, из-за того, что поругались уже из-за всего, чего можно, и новых тем для скандалов просто не осталось.  Майор скользнул взглядом по циферблату часов, затем приподнялся на локте и легонько коснулся губами лба жены. — Галя, просыпайся. Ты просила разбудить в восемь. — Ещё пять минут, — пробормотала она, кутаясь в одеяло так, что виднелась лишь прядь волос да кончик носа. Майор тихо рассмеялся. Именно такие мгновения он любил больше всего — когда она позволяла себе быть не строгим полковником, не железной леди, а просто Галкой: сонной, ворчливой и бесконечно родной. Он поднялся с кровати и прошёл на кухню, уверенный: единственный способ выманить её из уютного кокона постели — это аромат свежесваренного кофе. И он не ошибся. Едва по квартире поплыл густой, терпкий запах свежеобжаренных зёрен, как за спиной послышались тихие, шаркающие шаги. Галя подошла сзади и обняла его, уткнувшись лицом ему в шею. Потом, не дожидаясь разрешения, ловко забрала из его рук чашку — ту самую, с забавным бульдогом на боку, которую он приготовил для себя. Майор лишь усмехнулся, достал другую чашку и налил себе кофе из кофейника. — Ты уверена, что хочешь продать квартиру? — тихо спросил он. Женщина кивнула, делая глоток горячего напитка. — Да. Не думаю, что нам нужны две квартиры. А ты всегда мечтал о доме… — Но ведь ты говорила, что это не твоё. — Не моё, — признала она, чуть улыбнувшись. — Но я подумала… Может, мы купим небольшой домик где-нибудь у Волги? Будем ездить туда на выходные, слушать, как шумит река, дышать этим особенным воздухом… — Звучит здорово, — кивнул майор, чувствуя, как внутри разливается тёплое, спокойное чувство. — Тогда сегодня разберу кладовку. Посмотрим, что можно выбросить, а что стоит перевезти в наш будущий дом. *** После завтрака они приехали к Рогозиной в квартиру — сталинская высотка пахла пылью и ирисовыми духами хозяйки, которыми, кажется, пропиталась насквозь. Квартира, где полковник жила почти двадцать лет, теперь казалась чужой: вещи уже сложили, мебель обещали вывезти в среду, только кладовка, маленькая крепость прошлой жизни, осталась нетронутой. — Я сама, — сказала женщина, когда Круглов потянулся к дверце. — Угу, — он дёрнул за ручку, игнорируя её каменный взгляд. — Ты будешь командовать, я буду таскать. Как обычно. Она усмехнулась и прислонилась к стене, скрестив руки на груди. Через четыре года совместной жизни её «я сама» перестало быть приказом. Осталось просто привычкой.  Он вошёл в кладовку первым — потому что он мужчина, потому что он её муж, и потому что так и не разрешал таскать ей тяжести. Галя только закатила глаза, но позволила. Иногда она позволяла ему эту иллюзию «главы семейства» — это был её способ сказать «я люблю тебя», не произнеся при этом ни слова. Круглов вытаскивал коробки одну за другой: книги, старая посуда, какие-то грамоты, комплект лыж, которые Галин отец покупал ещё в восьмидесятых, но так ни разу и не надел. И вдруг его рука наткнулась на что-то лёгкое, почти невесомое, спрятанное в самом углу. — А это что за зверь? — он вытянул небольшую картонную коробку, перевязанную верёвкой. На боку корявым детским почерком было выведено: «МОЁ». — Опа, клад нашёл!  Рогозина, разбиравшая в это время книги, вздрогнула, подняв взгляд на коробку в руках мужа.  — Это просто… мусор. Можно выбросить. — голос прозвучал через-чур неуверенно, и Галя увидела, как в глазах майора зажегся проблеск любопытства. — Можно, — согласился он, но пальцы уже сами потянули узел. — А можно и посмотреть. — Коля, нам нужно разобрать всё до вечера, а не ностальгировать над моими детскими рисунками! — возмутилась полковник, чувствуя, как начинают гореть щёки. Она слишком хорошо помнила, что лежит в этой коробке.  Мужчина тем временем уже запустил руку в коробку, вытаскивая старый конверт с фотографиями. Какие-то пейзажи, фотографии с университета, со старшей школы… и вдруг его рука замерла. А Галя прикрыла глаза, потому что абсолютно точно знала, какая фотография у него в руках. В голове сами собой стали всплывать нелепые оправдания.  Мужчина резко отложил фотографию в сторону, доставая из конверта следующую, и застыл. На следующем снимке, как и на предыдущем, стоял он сам. Пятнадцатилетний, в кепке, с велосипедной цепью в руках, улыбающийся так, будто только что спас мир. А рядом — крошечная девчонка с плюшевым зайцем и огромными глазами, полными обожания. Он вспомнил тот день мгновенно: запах нагретой листвы, ромашку в кармане, её звонкий голос: «Ты умеешь делать так, чтобы всё работало?» — Коля, это… — Это я. — Что?  — Я вырос на даче у тётки. В СНТ «Луговое». Напротив нашего дома жила смешная девчушка, которая повсюду за мной таскалась… — он запнулся. — Однажды она притащила ко мне своего страшного плюшевого зайца и попросила его починить… а потом… потом подарила ромашку.  — Ничего он не страшный, — всхлипнула Галя, чувствуя, как по лицу скатываются солёные дорожки.  Круглов отложил конверт в сторону и со дна коробки достал того самого потрёпанного зайца с перевязанным ниткой ухом — той самой ниткой, которую он когда-то скрутил, бормоча: «Держись, косой». — Хранила?  Полковник небрежно пожала плечами и отвела взгляд в сторону. — Выбросить его значило предать тебя… Идиотские девичьи штучки. Он подошёл к ней и протянул игрушку. — На, забирай. Нельзя ему на мусорку. Галя взяла зайца — осторожно, будто самую большую драгоценность. Прижала к груди. И вдруг, впервые за долгое время, улыбнулась так, будто ей снова было пять. — Когда ты уехал, я думала, что никогда тебя больше не увижу, — прошептала она.  — Жизнь забавная штука. — Майор усмехнулся и притянул Галю к себе вместе с её страшным зайцем, который отчего-то вдруг стал самой ценной вещью в этой квартире. — Заберём его с собой. Будет стоять на полке у камина и напоминать, что иногда самое дорогое находится ближе, чем мы думаем. — Только если ты обещаешь, что никто в отделе про это не узнает! — недовольно пробурчала она ему в шею. — Обещаю молчать, товарищ полковник. — Он расхохотался и подхватил её на руки, она вскрикнула от неожиданности, а потом обвила руками его шею. — Я люблю тебя.  — Что, даже сильнее, чем чёрный кофе по утрам? — Дурак!  — Я тоже люблю тебя, Галя, но пойдём всё-таки разберём эту кладовку до конца. У нас ещё куча времени, чтобы найти там что-нибудь, о чём ты забыла рассказать. Например, твой дневник с надписью: «Коля, ты мой герой». — Круглов, я тебя убью! — П-ф-ф, не убьёшь. На кого ты тогда ноги по ночам закидывать будешь? Галя ничего не ответила, только усмехнулась и посмотрела на мужа. И внутри у неё что-то растаяло. Она вспомнила, как тогда, в пять лет, была уверена, что он самый лучший, самый сильный, самый добрый. И сейчас, будучи рядом с ним 10 лет, она понимала — та маленькая девочка не ошиблась. Он действительно был лучшим.