Линия шнека

— В самом себе человек не обладает ничем, хотя ему кажется, что обладает всем. Есть вещи, которые нельзя потрогать руками…       Эту кассету с записью передачи «Третий глаз» Артемий уже выучил наизусть. Но никак не может оторвать взгляд от тонкого умного лица. По экрану рябят горизонтальные полосы от замятой пленки, и за этим визуальным шумом лик экстрасенса Даниила Данковского кажется невообразимо, мистически одухотворенным.       Сведенные в напряжении воли густые брови, покатый лоб, обрамлённый смоляными прядями. Живые проницательные глаза, смотрящие в самую артемьеву суть. Ироничные складки в уголках красиво очерченных губ. — Что бы ни пылало внутри вас, — огонь, который я зажигаю, будет пылать ярче всех. Этот свет, что в вас родится, будет светом по отношению к другому.       Внутри Артемия пылает огонь неукротимой веры в могущество целителя. Данковский на экране медленно ведет перед камерой ладонями, затянутыми в черные перчатки. — Я знаю, некоторые из вас в данную минуту видят леса, раз, два, три… некоторые видят горы, четыре, пять, шесть… некоторые из вас погрузились в очень болезненные воспоминания, семь, восемь, девять… есть и такие, кто думает, что будет завтра, десять!       В воображении Артемия эти плавные, царственные жесты кажутся полными скрытой силы и знаний, недоступных простым смертным с мясокомбината. — Я пробудил в ваших телах собственную аптеку — гениальную, божественную!       Длинные ресницы входящего в транс экстрасенса медленно опускаются, чуть притушив гипнотический блеск ореховых глаз. Руки делают плавные пассы в сторону стакана воды, который, конечно же, стоит на тумбочке перед экраном. У Артемия пересыхает в горле, он не может отвести глаз от проблеска белоснежной кожи между перчаткой и рукавом строгого блейзера. — Возможно, у кого-то начнут рассасываться папилломы, опухоли, внутренние патологии. Если у человека что-то частично умерло и может воссоздаться — это ко мне.       Сеанс окончен. Можно уже выпить этот несчастный стакан. Но Артемий медлит, вжавшись в спинку продавленного кресла.       Сейчас экстрасенс встанет… Медленно, будто рисуясь, поправит манжеты перчаток… Повернется боком к экрану. Камера на миг выхватит разворот плеч, стройный стан, изящный профиль с задумчиво поджатыми губами и острыми стрелками ресниц.       Невероятный человек. Такого сочетания внешней тонкости и внутренней нервной силы Артемий в жизни не видел. Да он таких даже на картинках не видел!       На экране замаячила реклама Центра резонансной терапии «Нулевой цикл». Длинный столичный номер телефона. И все растаяло в сплошном белом шуме незаписанной пленки.       Артемий выдохнул и выключил старенький видак. Глупый ритуал, если вдуматься, но без него на работе, казалось, непременно случится что-то непредсказуемое.       Стало слышно, как за стенкой ходики пробили половину седьмого       Артемий влез в поношенные треники и расхожую адидаску, покосился на стакан заряженной воды. На его гранях осели мелкие пузырьки. Обычная водопроводная вода, если вдуматься, но как снимает усталость после тяжёлой смены!       Отец на крыльце уже смолил вонючий «Примстон». — Опять об этого своего заряжался? — устало буркнул он.       Артемий отмахнулся, прикурил от его папиросы и, помахивая «тормозком», двинул к мясокомбинату. — Там клипсатор чё-то дурит сегодня, глянь, — крикнул вслед Исидор.       За версту от комбината, как всегда, несло смесью прогорклого жира, хлорки и свернувшейся крови. У ларька напротив проходной кучковалась местная шпана. Из колонок хрипящего «Шарпа» сладкоголосый акын мечтательно выводил «Долина, чудная долина-а…» — Тëмыч, стоять! — к Артемию лихо подрулил на «Яве» местный заводила — отчаянно рыжий Гришка Филин, погоняло Гриф. Шаркнул говнодавом, заложив вираж. — На дискач с нами, э? — Я в ночь иду, — Артемий стукнулся с ним кулаками. — Опять на свою консерву, ëпта, — скривился Гриф, — сколько тебе говорю, бросай это грязное дело, давай с нами! Раз сгонял в Турцию — две недели по малинам чалишь. Сгонял в Эмираты за техникой — вообще месяц кутишь! Зацени, какую урвал! — покрутил он полами новенькой скрипучей косухи. — Не моё это, — Артемий покачал головой, вытащил пачку «Космоса», — так-то оно надежнее. — Ай, было бы предложено, а на предложено — хуй положено, — Гришка помахал рукой, разгоняя едкий дым, — тьфу, что за дерьмище? Ща… Он метнулся к ларьку, вернулся с пакетом «Марианна», впихнул в руки Артемию. — Держи подгон босяцкий, чтоб смена шла веселее!       Артемий заглянул в пакет. Несколько пачек «Данхилла» и бабского «Моrе», какие-то шоколадки в яркой фольге («Ра-а-йское наслаждение» — сладострастно вздохнул кто-то в голове Артемия). Квадратная бутылка «Амаретто». И пачка презервативов. — Ëбнулся? — нахмурился Артемий. — Как я с этим через проходную? — Так же, как твои пиздоглазые карбонад выносят, — щербато оскалился Гришка, — походка уверенная, морда наглая, твоя моя не понимай! — Лады, спасибо. Да, куртëха отпад, Гриф. Отдохните там. — Артемий сплюнул бычок и нырнул в запахи отработки, тухлецы и сырого колбасного фарша.       Смена и в самом деле… не без огонька.       Чуть за два ночи прикорнувшего в лаборантской Артемия разбудили рабочие с куттера.       В шредер засосало человека.       Артемий, бледный и всклокоченный, вылетел в цех. Подошёл к огромной, размером с трактор «Беларусь», двухмоторной дробилке. Агрегат, обычно оглушительно грохочущий, сейчас молчал. Алчно щерился тёмный зев бункера, способного сожрать целую коровью тушу. Внизу тускло отблескивали металлом зубчатые фрезы.       Выходной рукав разобран, и все, что было намотано на фрезы, вывалено в пятидесятилитровый таз на колесиках. По цеху растекался ржаво-приторный запах парной крови и потрохов.       Артемия замутило.       Всё, что осталось от крепкого степняка. Обрывки одежды. Зубы. Фрагмент черепа. Фаланга пальца с посиневшим ногтем.       «Если у человека что-то частично умерло и может воссоздаться…» А если человек умер весь? Что здесь воссоздавать? Фарш невозможно провернуть назад. — Как его звали? — тихо спросил Артемий, хотя внутри все завывало от ужаса. — Сердар, — равнодушно обронил кто-то из рабочих, — муу заяан, такая ему судьба. — Судьба? — Артемий непонимающим взглядом окинул бесстрастных степняков, рассевшихся на тазах и трубах, кто-то даже уже закурил. — Судьба? Фаршем стать? Красным-красным-красным в колбасе?       Степняки запереглядывались, неодобрительно зацыкали. — Вы ебанулись тут совсем? — он ещё пытался казаться спокойным, хотя жалость и ужас уже переплавились в ледяную ярость. — Техника безопасности для кого писана?! Кто видел, как его зацепило фрезой? Почему предохранитель не отжали?       Фаршесоставитель на миксере зевнул, задрал худую футболку и почесал взопревшую подмышку. — В прошлом месяце — нога и пальцы. На той неделе — рука. Сегодня… — Артемий сглотнул. Запах рваных кишок усилился. — Дней без несчастных случаев — ноль. Под монастырь комбинат подвести хотите? — Не ори, щенок Исидора, — Из-за дробилки выплыл Оюн — забойщик, бывший у степняков кем-то вроде старшего. Артемий был рад, что начальствует не на его участке. — Было и было. Суок олзолго. Уклад позаботится. — Из обвалочного в фаршемесильный. В грязной спецодежде и без халата, — машинально констатировал Артемий, хотя в свете случившейся трагедии ему уже насрать было на СанПиН. — Так Линия его легла. Твой отец бы понял. Не трясись. Сейчас новый Сердар придет, никто не заметит, — Оюн презрительно сплюнул. — Для вас же все хатангэ на одно лицо.       Артемий махнул рукой. На ватных ногах вернулся в лаборантскую, откупорил Амаретто и хватил залпом целый стакан густой приторной жижи, морщась от застрявшего в носу запаха. В цеху снова привычно загрохотала линия…       К утру цех закрыл смену как ни в чем не бывало. Ночного происшествия будто бы и не было вовсе.       Дома стоял привычный запах отцовского степного чая и дешевого стирального порошка. Артемий вымылся, замочил одежду, но ему казалось, что смрад ночного цеха не под силу истребить ни хваленому Тайду, ни крем-мылу Палмолив, ни Проктору и подельнику его Гэмблу вместе взятым.       Переодевшись, он отхлебнул заряженной воды. Запустил видак на перемотку. Включил с начала свой самый надежный антидепрессант… — В течение жизни вы позволяли себе всё. Но не запрещали ничего. Теперь вы дожили до того часа, что, запрещая себе всё, не можете позволить себе ничего.       Столичный экстрасенс на экране поводит руками в идеально сидящих перчатках, будто играя на расстроенной арфе артемьевой души. Красивые губы шевелятся, изгибаясь скорбной дугой. В сосредоточенных темных глазах Артемий читает тень молчаливого тёплого сочувствия. — Забудьте все то, что вы знали… и не старайтесь ни в чем. Ваши чувства, мысли, воспоминания и ощущения… плывите по течению, будьте пассивны… — вкрадчивый бархатный голос Данковского резонирует с чем-то в груди Артемия, от чего сладко тянет чуть выше пупка. Руки описывают округлый контур — и Артемий на самом деле чувствует тепло, будто экстрасенс касается его лица сквозь экран, охватывает ладонями. Кажется, даже ароматами повеяло: тонкой кожей, пряным одеколоном, трубочным табаком… Артемий потянул носом, но ничего, кроме батиной «Примы» и супа на бульонных кубиках, не учуял. — А если точнее, будьте активны в том чтобы быть пассивными. «Ну всё», — Артемий стиснул подлокотники кресла. Нащупал на тумбочке пульт, поставил на паузу и решительным шагом направился в комнату отца. — Бать, — позвал он, привалившись к косяку, — бать, давай экстрасенсов вызовем.       Исидор, лежа на диване, мрачно дымил, вполглаза следя за приключениями Казановы и Дукалиса на экране. Раздавив окурок в стоящей на стуле пепельнице, развернулся к сыну. — Кого? — Экстрасенсов. Пусть посмотрят, руками поводят. Они вон бронхиальную астму руками рассасывают. Может, и у нас эту… череду несчастных случаев рассосут. — Кого, спрашиваю? Красавца твоего? — А хоть бы и его! — с вызовом выпалил Артемий. — У него инвалиды с кресел вставали, я видел! Он сам говорил: если в организме что-то частично умерло — это ко мне.       Телевизор разразился лихой пальбой. Артемий облизал губы, на которых, кажется, ещё оставался сладковатый душок убоины, которым он дышал пол-ночи. — У нас техника безопасности умерла, бать. Совсем, нахер. Если этого Сердара найдут, да ещё пара эпизодов — у милиции появятся вопросики. Ольгимский откупится, а под статью мы с тобой пойдëм. — Шарлатанство, — пробурчал отец, — всё, что они хорошо умеют рассасывать — это деньги в карманах. Ольгимский святить комбинат собирался… — Да кто его будет нам святить? — вспыхнул Артемий. — У нас что, батюшка есть? Наш собор лет десять как «на реконструкцию» закрыт. Да и не всë ли равно, что попы, что экстрасенсы? Поговори, а?       «Та-ам для меня горит оча-а-аг…» — взвыл телевизор. Отец потянулся к пачке, закурил новую папиросу. Артемий молчал, судорожно тëр пахнущие мылом руки. — Лады, — неохотно обронил наконец Исидор, — диктуй номер. Поговорю. Но если этот хлыщ к рабочим полезет — сам в дробилке окажется. Под твою ответственность.       Артемий без единой задержки оттарабанил заветный номер. Отец глянул на него, коротко усмехнулся и зацарапал карандашом на полях газеты с телепрограммой.       Следующие несколько дней прошли без происшествий. Артемий на автомате поучаствовал в днюхе очередной Гришкиной зазнобы, переросшей в массовую драку с лёгкой поножовщиной. Несколько раз замечал, как отец шепчется с Оюном в укромных углах. Узнал, что нервничающий Ольгимский вроде как прислушался и согласился оплатить визит прославленного биоэнергета. И наконец, стало известно — столичный экстрасенс едет.