Между пустотой и болью

Свет выстроен идеально. Мягкий, не бьющий своей резкостью в глаза, но не скрывающий от камеры. Создаётся впечатление, что это лишь обычное освещение спальни, какое бывает в любой квартире и не выбивается из многих. Словно оператор не проверял кадр по несколько раз и не просил постановщика поменять местоположение ламп перед камерой. Обстановка сохраняла свой домашний вид. Почти невинный. Съёмочная площадка, обманчиво оборудованная под уютную спальню, полностью готова к работе, но пока в ней тишина. Даже разговоров не слышно. Оператор нервно, слегка раздражённо постукивает пальцем по штативу, в который раз начиная запись с пустой кровати, но тут же её обрывал, когда кадр не менялся. Картинка зависала — персонажи не появлялись. Снова и снова. — Когда они выйдут? — Сказали через пару минут. — Они это сказали полчаса назад, — в голосе мужчины нетерпение и скрытый приказ, который ассистент, однако, отчётливо расслышал. Он пару раз стучится, прежде чем приоткрыть дверь, так и не дождавшись ответа. Внутри оказывается незаперто. Разговор, который звучал не громче шёпота, прекращается не сразу — ни один из них не замечает растерянный взгляд на себе. Руи, наконец обратив внимание на третьего человека, которого здесь не должно было быть, замолкает. За ним прекращает говорить и Хён. — Ещё пару минут, — говорит Руи громче нужного, чтобы слова дошли и до оператора. Дверь снова захлопывается, когда ассистент едва успевает отойти. — Ты мне уже здесь, — Хён показывает на горло, проходясь по коже кончиками пальцев в ленивом, небрежном жесте. — Я тебе буду здесь, когда мы выйдем отсюда. Хён ничего не отвечает. Слишком унизительно звучат слова, чтобы перевести сказанное в шутку. Но в их сфере не существует уважения, оно даже не мелькает ни в разговорах, ни в касаниях, чтобы сейчас требовать чего-то. Поэтому Хён молча проглатывает услышанное, как само собой разумеющееся, которое действительно стало таковым. Не мгновенно и не сразу. Границы стирались по крупицам, совсем незаметно ни одному человеку, но в какой-то момент они вовсе перестали существовать. Казалось, никто и не помнил, как это ощущалось. Если когда-то ощущалось. От уважения и границ, стёртых, не оставивших следа, осталось лишь послевкусие обиды, которую Хён заглушил, стараясь не обращать внимание как на что-то давно умершее внутри. — Я не понимаю, что ты от меня требуешь, — устало говорит Руи, опираясь спиной о стену. В его голосе ни сочувствия, ни попытки понять, которые Хён в глубине души надеялся услышать. Возможно, даже хотел, но не ожидал. Это было слишком болезненно — верить в них слишком сильно. Хён запретил себе подобное, как сладкое за неделю до съёмок, чтобы вес упал, но последнее почему-то давалось проще. В разы. — Хочу ясности. Слова слишком короткие, они кажутся незначительными для того смысла, который Хён пытается в них вложить. Он не смотрит Руи в глаза, заранее зная, что там найдёт. Абсолютное ничего, пустоту или же глубину без конца — Хён искал многие определения, некоторые сами всплывали в мыслях бессонными ночами, лишь бы не признавать, что в зрачках ненависть. И пусть бы к жизни, но она к нему. — На улице вполне ясная погода, — говорит Руи, но почему-то не смотрит на него. Вероятно, сам устал от своего поведения, но признавать это не будет. Нет смысла признавать, если всё равно ничего не поменяется. — Прекрати это, — шепчет Хён, устало закрывая лицо руками. — Что прекратить? Это ты меня сюда завёл, это из-за тебя работа сейчас стоит на паузе. Внутри что-то рушится. Не обваливается обломками, не рушится в мгновение. Нет. Словно трещина, которая держалась уже не один год, наконец не выдержала и из-за неё всё рухнуло, придавливая болезненно, без единого шанса выбраться, встать, оправиться. Без попытки на всё это. Потому что не осталось сил, больше нет желания. Разговор забрал всю энергию и выбираться из собственных обломков чувств не хочется. И не нужно. Хён, помимо боли, которая, как, казалось, была вечным фоном внутри и только сейчас стала сильнее, навязчивее, ощущал облегчение. Чувства, которые держались над той трещиной, рухнули, причинили боль и забрали возможность стать прежним собой, вместе с этим забрали и тяжесть. Тяжесть, которую он не замечал на своих плечах, но сейчас она ощущалась слишком отчётливо. Невыносимо. — Почему ты замолчал? — Погода не ясная, Руи, — голос звучал неузнаваемо, слегка хрипло и безжизненно, на что Руи чуть приподнял брови. — Там давно пасмурно. Спустя несколько секунд тишины, Руи сделал шаг и остановился, словно тело совершило движение без контроля разума, и он ещё не успел обдумать причины поступка. Потом ещё один шаг. Всерьёз намеревался подойти к окну и проверить небо. Хён остановил его, хватая под локоть. Пальцы сомкнулись на предплечье, держа сильнее нужного, но Руи этого не замечал, лишь повернулся обратно. Он наконец-то замолк и перестал нести тот бред. — Нам нужно возвращаться к работе. Ты же так ею горишь, не правда ли? И оператор скоро потеряет терпение, они ждут нас почти час. Руи словно ожил. Не снаружи, не те мёртвые глаза, в которых Хён не видел ничего, кроме пустоты и, тем более, не те редкие, ленивые движения. Во взгляде появилась обеспокоенность, и она наконец-то относилась напрямую к Хёну, была вызвана его переменившимся состояниям и перерастала почти в страх. Минуту назад сердце Хёна забилось бы как сумасшедшее, грозилось выпрыгнуть из груди или вовсе проломить рёбра, но сейчас он лишь закатил глаза, недовольный медлительностью Руи. — Нас ждут, — напомнил он ещё раз. Руки грубо развернули Руи, направляя его к выходу. — Иди, я сейчас. В одном из ящичков стола нашлись таблетки. Если у них и была «аптечка», то состояла она из одного препарата, который и обезбаливал, и от тошноты избавлял: принимался строго перед работой. Побочное действие, которое Хён не мог назвать минусом — пьянящее, воздушное чувство, которое заполняло собой всё нутро, насильно заставляя забыть об остальном. Он не запивает водой, чувствуя противный, горький привкус растаявшего порошка на языке. Хён выходит через минуту после Руи. Взгляд оператора тут же скользит по нему: недовольный, полный очередного разочарования, но ещё терпимый. — Снимаем пустую комнату, после моей команды вы резко появляетесь в кадре, — оператор указывает на входную дверь, где они должны появиться. Хён и Руи выходят, прикрывая дверь. Все чувства обостряются, он, кажется, слышит щелчок кнопки на камере, но это невозможно. Лёгкое головокружение, жар в теле, который уже перерастает в возбуждение, из-за чего Руи перестаёт восприниматься так негативно, возможно, становится почти приятным. Только почти. — О чём ты хотел поговорить? — не отстаёт Руи. Хён слышит тихий голос оператора и, схватив Руи за плечи, заталкивает его в комнату, втягивая в поцелуй. Влажный, быстрый, совершенно резкий и с отсутствующей нежностью. Язык сразу проникает внутрь и на секунду кажется, что навязчивое возбуждение утихло, но оно лишь сильнее разгорается, не оставляя в покое. Руи тихо мычит в поцелуй, сначала пытаясь отстраниться, но потом сам притягивает ближе, почти до стука зубов. Руки скользят по телу машинально, быстро, беспорядочно. Хён ударяется плечом о шкаф, пока ведёт Руи к кровати, спотыкаясь о коврик. Он толкает его, заставляя упасть на небрежно раскинутые подушки. Руи с глухим ударом падает на мягкий матрас, тут же утягивая Хёна за собой. Его колено оказывается между разведённых бёдер Руи. Он чувствует чужое возбуждение, упирающееся ему в ногу, но, в отличии от него, искреннее, настоящее, а не вызванное действием таблеток. Хён раздвигает ворот рубашки на Руи, из-за чего пуговицы с лёгким треском рассыпаются по кровати. Недовольный взгляд почти чувствуется кожей, слишком он тяжёлый, но Хён знает, что в конце, когда они закончат, съёмочная площадка будет довольна этой импровизацией, которая хорошо вписалась в общий концепт. Губы оставляют тёмные следы на бледной коже, иногда чередуя их с отпечатками от зубов, когда Хён прикусывает его шею рядом с часто пульсирующей венкой. Не первый, но последний раз. Сейчас окончательно. Они пробовали и мягко, и нежно, иногда переходили все грани, но зрителям больше понравился грубый, немного хаотичный секс, который был слишком натуральным, чтобы являться таковым на самом деле. Что нравилось зрителям, то требовал и оператор. Подобная съёмка происходит не впервые, но после разговора, который длился не больше нескольких минут, — полчаса до этого Хён пытался выбить из Руи хоть что-то, кроме молчания, — и происходящее сейчас казалось чем-то непривычным. Может быть, неправильным. Не после тех слов. Не после того, как Руи впервые заметил в Хёне что-то кроме тела для секса и зарабатывания денег. Хён спускается поцелуями по груди, скользит языком по соску, тут же прикусывая его, на что сверху раздаётся тихое шипение. Пальцы с лёгким давлением путаются в его волосах, чуть оттягивая пряди и прижимая его ближе. Настойчиво, грубо: как и требовалось. Хён обхватывает губами сосок, скользит по нему языком, оставляя влажный след на коже. То же самое проделывает со вторым. Снова с первым, пока пальцы медленно массируют правый. Руи тихо стонет, но почти сразу же звук становится громче. Наигранный и утрированный, но красивый. Как требовалось. Руи слегка выгибается в пояснице, подставляя грудь под поцелуи, которые становятся чаще. Хён кружит языком по соску, чередуя с укусами. Опускается ниже, пока не доходит до пояса брюк, оставшихся единственной преградой. Руи, который так и не смог полностью восстановить сбившиеся дыхание, садится, снимая с него футболку. Кидает её куда-то на пол. Брюки Руи оказываются там же вместе с бельём. Оба ощущают как воздух стал тяжелее: Хён думает, что это действие таблеток, Руи — действие Хёна. Их губы снова столкнулись в поцелуе, пока Руи безрезультатно дёргал ремень, пытаясь вытащить кончик из застежки, но дрожащие пальцы его не слушались. Возможно, за это Хён любил его, если всё ещё любил. За то, что даже в такой сфере, даже среди камер и написанных сценариев, где продумано каждое действие, отрепетирован каждый поцелуй, Руи находит в себе искренность, настоящее желание. Ему не требуется ни времени на подготовку — хотя бы моральную, — ни таблеток, к которым Хён привык довольно быстро. Возможно, он действительно любил из-за этого, но любовь не опиралась только на это. Но что именно, Хён не знает. В мыслях проскальзывают разные варианты, но ни один не кажется правдивым, словно он цепляется за любые мелочи, чтобы заполнить пустоту в голове. Хён сам не замечает, как замирает в руках Руи, не двигаясь пару секунд. Руи прикусывает его нижнюю губу, выдёргивая из собственных мыслей. Хён быстро приходит в себя — боль отрезвляет. Он опускается поцелуями ниже, проходясь ногтями по соскам, царапая нежную кожу, из-за чего Руи тихо втягивает воздух сквозь зубы. Хён, как бы ни хотелось подразнить или вовсе уйти из комнаты, бросив его одного, возбужжённого и тяжело дышащего, сразу вбирает в рот головку. Из горла Руи вырывается громкий, низкий стон, и Хён не может понять, он действительно вызвал такую реакцию или тот продолжает играть на камеру. На камеру, о существовании которой Хён так кстати уже забыл. Член на языке ощущается приятной, привычной тяжестью, но сейчас — именно сейчас — он не может отделаться от мерзкого привкуса предэякулята, который раньше вовсе не ощущался, смешивался со слюной и попадал в горло, не вызывая рвотный рефлекс. Не обращая внимание на тошноту, Хён двинулся вперёд, пока член Руи не упёрся в заднюю стенку горла. С трудом подавив рвущийся наружу кашель, Хён медленно двигался взад-вперёд, слыша громкие стоны, не совпадающие с ритмом его движений, но, безусловно, звучащие красиво. Хён демонстративно высунул язык, слизывая каплю влаги с головки, видя картинку словно со стороны. Красивую, возбуждающую и будто даже не пустую. Словно их обоих переполняло желание, как буйный поток реки — сильное, неизбежное и обволакивающее. Разве что, на пару секунд, но потом всё вновь становится как прежде: пусто. Как и должно быть у таких, как они. Хён снова заглатывает до конца, двигаясь уже быстрее. Головка члена каждый раз упиралась в горло, каждый раз ощущалась тяжёлой, какждый раз оставляла горечь на языке, пока он кружил им по всей длине, очерчивая венки, своеобразные узоры и особое внимание уделял головке. Когда стоны стали ромче, как будто бы искреннее и менее сдерживаемыми, Хён отстранился. В глазах Руи нашлось разочаровние: ожидаемое, понятное, но оно всё равно было. В глазах Хёна оно тоже было, но имело другой оттенок, словно оно копилось там слишком долго и со временем стало темнее. Спустив брюки, которые Руи так и не смог расстегнуть, Хён снимает и боксеры. Член, сдавливаемый возбуждением — неестественным и неприятным — уже твёрдый, и он чувствует взгляд Руи на себе. Голодный и жадный. Слишком ощутимый на коже, который пачкает сильнее смазки. Хён надевает презерватив — единственное условие, которое продержалось в его голове до самого конца. Многие табу были стёрты сначала повышенной ставкой, а потом капризами Руи, улыбке которого Хён не мог устоять. Когда-то не мог устоять. Но использование защиты оставалось приоритетом, наличие которого Руи почти не волновало. Лишь совсем недавно он обратил на это внимание, словно прозрел. Или же капризы перешли на новый, следующий уровень. Желание сломить или подчинить, — а может, и то, и другое, — говорило в нём, уговаривало попробовать иначе. До сегодняшнего дня Хён отказывал, а сегодняшний был последним. Раскатав презерватив по члену и нанеся смазку по всей длине, Хён приставил головку к Руи. Если раньше он действительно волновался о чужом комфорте и подготавливал его пальцами даже во время съёмок, на что получал от режиссёра: «Никому не интересно смотреть, как ты пихаешь в него пальцы, зрителям нужен секс», но игнорировал, то сейчас.. Сейчас ему даже в голову не пришло проверить, готов ли Руи. Он знал, что да. Никто не приходит на съёмку без этого. Неважно, насколько тщательно, теперь это была забота Руи. Хён не стал медлить, когда вошёл на половину, не стал останавливаться. Толкнулся, пока их бёдра не встретились со звонким ударом. Сегодня они должны быть грубыми, жадными до собственного удовольствия, а значит паузам нет места. Руи даже играть не придётся. Когда член с первого движения задевает простату, он протяжно стонет, прикрыв глаза. Хён чувствует, как узел в животе затягивается, обостряя все ощущения до максимума. Приятно, но лишь на физическом уровне, как унять зуд, который слишком долго действовал на нервы. Толчки стали частыми, быстрыми, глубокими — каждый раз Хён попадал по простате, на что Руи стонал, задыхаясь воздухом. Их взгляды не встречались: Хён смотрел куда-то над Руи, избегая встречных взглядов, но их и не могло случиться. Руи закрыл глаза, жмурясь до светлых пятен под веками. По комнате раздавались смешанные звуки — тихий скрип кровати, удары бёдер друг о друга, но их все заглушали громкие стоны Руи. Хён учащённо дышал, почти бесшумно. Рука обхватила член Руи, влажный от влаги и слюны Хёна. Пальцы сомкнулись — кулак начал двигаться в такт толчкам. Камера, снимавшая их крупным планом, сосредоточила фокус на члене в руке Хёна. Это ощущалось физически, словно прикосновение: липкое и навязчивое. Руи же будто и не чувствовал ничего, он снова громко простонал, выгибаясь в пояснице. Хён слышал, что он на грани, давно уловил ту перемену, когда он был слишком близок. Толчки ускорились, как и движение руки. Руи хватило пары секунд, чтобы излиться в чужой кулак. Хён замер на несколько секунд, прислоняясь к Руи — невольно, не отдавая себе отчёт — и упал рядом. Они не обнимались, хотя раньше Хён притягивал его, позволяя уткнуться носом в свою шею. На короткое время, когда Руи ещё был разнежен после оргазма, он позволял себя трогать, даже если действия не были направлены на возбуждение или попытку довести его до грани. Только тогда. И Хён пользовался, трогал, иногда целовал, если Руи позволял. Редко, но он довольствовался, был рад этим крупицам внимания. Сейчас же Хён словно не вспоминал о своей возможности. Камера давно выключена, и съёмочная команда один за другим выходили из комнаты. В коридоре ещё были слышны их разговоры, пока они не отошли подальше от двери. Руи заметил отсутствие внимания к себе. Он не был недоволен тем, что его не трогали, наоборот, чувство свободы ему нравилось, но было непривычно. Какая-то его часть, которую Руи прятал даже от самого себя, требовала фокуса на себе, как сосредоточенность кадра на его теле. Хён, не обращая внимание, на пристальный взгляд Руи на себе, снял презерватив, выкинув его куда-то на пол, хотел было подняться за одеждой, но был остановлен рукой. Пальцы чуть сильнее сжали его запястье, возвращая в кровать. Хён покорно лёг, словно тело помнило, как поддаваться этим рукам, в то время как разум уже был далеко. — Люди не меняются за несколько секунд, — без права возразить. В мыслях Хёна мелькает, что душа тоже не может болеть, ведь физически её не существует. Но болит. — Наверное, — Хён вырывает руку из хватки и поднимает брюки с пола. — Что изменилось? Я сделал что-то не так? — на последних словах голос становится тише, словно для Руи признание этого факта уже кажется абсурдным. — Нет. Ты вёл себя как и раньше. — Тогда что не так? — Мой контракт закончился. — Мой тоже. Мы его вместе заключали, если ты не помнишь. — Я его не продлевал. Руи не поднимает взгляд, словно не слышал или не обратил внимание, но через секунду он замирает, анализируя услышанное. — Почему? — Ухожу. — Почему? — снова повторяет. — Ухожу. — Ты не можешь. — Правда? Ноги на месте. Повисает пауза. Хён не знает, как она ощущается для Руи, но для него она лёгкая. Словно он один в этой комнате с осознанием полной свободы. — Это была моя последняя съёмка, — с этими словами он ставит точку. Жирную, большую, которую нельзя проигнорировать. Дверь закрывается. Руи остаётся на кровати абсолютно голый. Кажется, что-то внутри замерло, возможно, сердце, но он не верит в это. Люди всё ещё не меняются так быстро, и душа не может болеть. Руи не знает, куда ушёл Хён, но понимает, что не вернётся. Те слова, произнесённые совершенно иначе, просьба уйти с ним теперь звучат по-другому. Не бредом, как его назвал Руи изначально, затыкая Хёна, не давая ему продолжить. Теперь сказанное обретает смысл, но уже поздно. Хёна не догнать, даже если он ещё не вышел из здания.