Книга первая. Узел мёртвой вдовы.

Ключ провернулся в замке с надсадным скрежетом, словно металл сопротивлялся возвращению хозяина. Максим толкнул тяжелую дверь плечом и шагнул в темноту прихожей, впуская вместе с собой запах осенней сырости и табачного дыма. Он не стал включать верхний свет. Стянул ботинки, бросив их прямо у порога, и замер на мгновение, прислушиваясь к тишине, пропитанной ароматом сухих трав и горьковатого воска.       «Травница хренова», — мелькнуло в голове мутной, тяжелой волной. Из кухни лился приглушенный медовый свет. Там сидела Ангелина. Перебирала четки из черного агата перед открытым алтарем, даже не обернувшись на звук его шагов. Её прямая спина, обтянутая темной тканью платья, выражала ледяное презрение, которое Левин почувствовал кожей. В пепельнице тлела забытая сигарета, посылая к потолку тонкую струйку дыма. Рядом стояла початая бутылка «Арарата». Максим усмехнулся краем рта. После тяжелого дня он проглотил стакан виски залпом, даже не почувствовав вкуса, но алкоголь всё равно сделал свое дело — притупил чужую боль, с которой ему пришлось работать несколько часов, и развязал руки. Он прошел в кухню нетвердой походкой, и половицы под ним жалобно скрипнули.       — Геля… — выдохнул он хрипло, кладя ей руки на плечи. От его одежды пахло кладбищенской землей, сигаретами и дешевым стрессом. Максим наклонился, пытаясь уткнуться лицом в ее тяжелые черные волосы, вдохнуть их травяной аромат. Его губы скользнули по её виску, пытаясь добраться до губ. Движение было резким, словно выброс змеи. Ангелина развернулась корпусом, и её ладонь с отчетливым, хлестким звуком впечаталась в его небритую щеку. Голова Максима дернулась в сторону. Удар вышел не женским, а тяжелым, выверенным, способным выбить дурь из кого угодно.       — Я сказала — не лезь, — её голос звучал низко и ровно, но болотные глаза в тусклом свете свечей полыхали настоящей яростью. — Протрезвей сначала, чернокнижник. Левин отшатнулся, потирая покрасневшую скулу. Хмель мигом слетел, оставив лишь грязную муть на донышке сознания и глухое раздражение. Он ожидал чего угодно: скандала, молчаливой обиды, но не такого трезвого, почти ритуального отторжения.       — Ты чего творишь? — прошипел он, чувствуя, как внутри закипает ответная злоба. — Сдурела?       — Я? — Ангелина плавно поднялась со стула. В её движениях чувствовалась та особая, звериная грация, которая появлялась, когда она касалась Силы. Женщина взяла с алтаря тонкую стопку глянцевых снимков, перетянутую черной нитью, и швырнула их ему в грудь. Фотографии веером разлетелись по темному деревянному полу. Левин опустил взгляд и почувствовал, как в груди что-то противно екнуло. На снимках, сделанных, судя по ракурсу, скрытой камерой, он стоял в обнимку со светловолосой женщиной в траурном черном платке. Вокруг высились могильные плиты, покосившиеся кресты. Его руки лежали на её талии, а её губы — на его губах.       — Это не то, что ты думаешь, — медленно проговорил он, стараясь собрать мысли в кучу.       — Не то? — Ангелина взяла со стола телефон, коснулась экрана, и в тишине кухни раздались звуки. Видео, снятое с той же точки. Женский смех, его низкий голос: «…никто не узнает… сними крест, он мешает…». В углу видео горела четкая дата: три дня назад, полдень.       — Я верила, что ты снимаешь порчу с человека, Максим, — произнесла она, и в её голосе на мгновение прорезалась та боль, которую она маскировала холодом. — Ты так и сказал: «Нужно снимать порчу с человека, Геля. Серьезный случай». А сам… На кладбище. У могилы этого бедолаги… Ты целовался с его вдовой, пока я здесь молитвы над твоей тенью читала. Следы заметала, чтобы к тебе откат не пришел, придурок. Левин почувствовал, как земля уходит из-под ног, но тут же злость — его вечный защитник — встала на пути страха. Он резко пнул ногой рассыпанные снимки.       — Заебала! — прорычал он, и на его шее вздулись вены. Татуировка с драконом на плече хищно дернулась под натянутой тканью футболки. — Заебала ты меня своим недоверием! Вечные проверки! Своей гребанной магией за мной следишь?! Фотографов-шпионов наняла, ведьма старая?! Он тяжело дышал, почти выплевывая слова. Пот стекал по коротко стриженым темным волосам, серебря седину на висках.       — Я тебе не мальчик, чтобы перед тобой отчитываться! Хочу — снимаю порчу, хочу — вдов целую, это моя работа!       — Это не работа, Максим, — тихо, почти ласково сказала Ангелина, и от этого тона у него мурашки побежали по спине. — Это предательство. Она выдернула зарядку из розетки, с грохотом сметая в сумку свои травы и ножи, лежавшие на столе.       — Думаешь, если у тебя волки на плечах, ты — вожак? — усмехнулась она. — Ты — шакал, Максим. Падальщик.       — Да пошла ты! — рявкнул он, указывая пальцем на дверь. — Вон! Дверь открыта, выметайся! Чтоб духу твоего даже колдовского здесь не было! Ангелина ничего не ответила. Она лишь сжала челюсти так, что послышался отчетливый зубной скрип. В её болотных глазах погас последний огонек надежды, уступив место вязкой, непроглядной топи. Она развернулась и стремительно вышла в коридор. Левин остался стоять посреди разгрома. На полу валялись фотографии его лжи. В воздухе пахло горечью и одиночеством. Из спальни доносились резкие звуки выдвигаемых ящиков и шуршание вещей. Он стоял неподвижно, тяжело дыша, и чувствовал, как внутри что-то крошится в труху, но гордость не позволяла ему окликнуть её. Через десять минут она появилась на пороге кухни с большой черной сумкой в руке. Пальто, перекинутое через локоть, волосы стянуты в узел. Ни слезинки. Ни одного лишнего движения. Ангелина бросила на стол сложенный вчетверо листок, вырванный из гримуара, и направилась к выходу. Замок гулко щелкнул, погружая квартиру в гробовую тишину. Максим тупо смотрел на дверь несколько минут, прежде чем его взгляд упал на записку. Каждая буква была выведена острым, угловатым почерком с таким сильным нажимом, что бумага была почти процарапана.

«Я верила, что ты сможешь сделать меня счастливой. Что ты изменишься. Но ты доказал, что это не про тебя. Больше мои глаза не будут сверкать. Спасибо».

Левин скомкал записку и запустил пальцы в волосы. Он хотел закричать, но из горла вырвался лишь глухой стон. Он понял, что скрывалось за этим «спасибо». Это была не благодарность. Это была последняя, бесповоротная точка в приговоре. Ведьма ушла. И вместе с ней, похоже, ушла его удача.