Want you

Весь день, как и говорил, Гук провел на работе, которая стала для него уже не только тяжелым делом, но и значимым. Все нужно поддерживать для того, чтобы не спалиться и для того, чтобы не сдавать позиции, ведь для чего тогда все это, если не будет власти, которую можно будет направить в нужное русло? Пару раз к нему приходил Хосок. Они успели выпить кофе, Хосок успел рассказать, как он расправился со своими врагами. От подобной истории кофе Гука стремительно начало проситься обратно наружу, но Гук еле сдержался. Хосок сам удивляется, как так получилось, что он стал приходить к Чонгуку, как раньше, и болтать о своих делах как настоящие братья. Гуку с Хосоком интересно. Гуку с Хосоком нравиться. Пусть иногда от взгляда альфы у Гука мурашки по коже, обычно Хосок, не смотря на свою серьезность, часто и смешно шутит, обсуждает с ним работу и дает пару советов. Гук, конечно, делает вид, будто ему советы не нужны, а сам все внимательно впитывает. – Хо, – Сидя за своим столом в кабинете, начинает немного неуверенно Гук, пока сидящий напротив в кресле Хосок пьет виски. – Я спросить хочу. – Кто? – Приподнимает удивленно бровь альфа с легкой полуулыбкой. Гук понимает, что ведет себя немного как не Чонгук. – Я имел ввиду… – Забей, – тут же отмахивается альфа, – что ты там хотел спросить? – Ты мне никогда не говорил, у тебя есть омега? – Решает подойти издалека Гук, отпивая из бокала. Виски ему нравиться. Гук думает, что болтнул что-то лишнее, замечая, как от его вопроса напрягся Хосок. Альфа отворачивает голову в сторону, какое-то время думает, постукивает пальцем по краешку бокала и наконец, отвечает: – Ну, были. Гук уже не уверен, стоит ли продолжать этот разговор, но все же пробует: – Ты им подарки делал? – Что за сопливо-сахарные вопросы, Чонгук? – Не сдерживается и выдает усмешку Хосок, но видя напряженное лицо Гука, становиться серьезнее. – Не стоит было заводить этот разговор. – Холодно обрывает Гук, удобнее усаживаясь в кресле, но Хосок, понимая, что Гук, кажется, не шутит, поспешно говорит: – Дарил. Но, в том то и дело, что им только подарки и нужны были. Гук переводит на Хосока все еще сердитый взгляд, под которым прячется тихая обида, и спрашивает: – И что это было? – Драгоценности, еще кое-что, но в основном они. – Спокойно отвечает Хосок. – Знаешь, я не могу понять смысл этого разговора. Тебе дохрена лет, у тебя опыта в этом хоть отбавляй. Зачем тебе все это? – Искреннее не понимает Хосок. – Думал, спрошу как у других. Может, и мне нужно по-другому. – Врет Гук, спрашивая потому, что нуждается в совете, так как сам опыта не имеет. Он и сам в принципе знает, что будет делать, просто хотел еще спросить и у других. Хосок задумывается, и осторожно отвечает: – В том, что ты хочешь сделать приятно дорогому человеку, стыдного ничего нет и в разговоре об этом тоже. Просто для меня немного неожиданно, что ты спрашиваешь о таком. И к тому же я поражен, честно сказать, тем, что ты решил поменять свое отношение к Юнги. Это ведь о нем речь, верно? Гук уводит взгляд, взвешивает, стоит ли утвердительно отвечать и все же кивает. – Что, лед тронут? – Вдруг подмигивает с адской улыбочкой Хосок, поддаваясь вперед, и Гук от такого не выдерживает, начинает смеяться.

***

Вечером, наконец, Гук возвращается домой. Он спешит так, что по дороге пару раз спотыкается на лестнице. Он злиться на себя, говорит быть себе собранным и увереннее и, поднявшись наверх, оказывается у двери Юнги. Утром Чимин сообщил Юнги, что улетает в Штаты. Подобный факт заставил Юнги сильно расстроиться и волноваться. Но, он решает брату не мешать, а потому лишь принимает решение Чимина. Юнги помимо этого постоянно, каждую секунду с того времени, как Гук сообщил, что сходит с ним куда-то вечером, думает об этом. Омега с явным удивлением подмечает, что уже так привык к заточению, к постоянному отсиживанию в комнате, что даже теперь, когда у него есть свобода, он все равно торчит в этих четырех стенах. Надо это менять. Юнги еще раз находит причину, чтобы ненавидеть Чонгука и, послав ему мысленно парочку проклятий, подходит к комоду. Сегодня он хочет выглядеть как когда-то. Хочет выглядеть уверенным в себе, тем, кто одним взглядом мог почву под ногами поджечь. Юнги выуживает из комода черные кожаные штаны и останавливает свой выбор на темно-синей блузке с неглубоким треугольным вырезом. Придав пальцами объема волосам, Юнги рассматривает себя в зеркале. Что с ним сделал Чонгук? Даже сейчас, понимая, что он идет на встречу с другим, Юнги чувствует себя как-то неловко. Чувствует себя так, словно после Чонгука в нем все выжжено и смысла нет что-то пробовать садить заново – уже ничего не вырастет. Юнги смотрит в зеркало прямо себе в глаза и понимает, что кажется, не вырастет. Что почти сломан. Он так и смотрит себе в глаза, сам кажется, оседает, горечь затапливает. Спасибо Чон Чонгуку, работу свою он, конечно, выполнил на ура. Лучше не скажешь. На красивом, но истощенном лице появляется она. Снова. Снова эта ненависть. Кажется, Юнги ничего ощущать более и не способен. Чонгук сам тьма и его собой затопил, его самого изнутри в черный окрасил. Юнги все помнит. Каждую ненавистную ему секунду, каждое ненавистное прикосновение. Юнги не понимает. Не понимает того, зачем Чонгук это делал, ведь омеге иногда казалось, что в глазах нависающего над ним вампира пылала ненависть. К Юнги – это понятно. Но больше, еще сильнее его пожирала ненависть к себе. Наверняка, Юнги казалось. Чонгук чувствовал только удовольствие, не только от тела, от боли, что так ярко блестела в накопившихся в глазах слезах. Юнги так сильно сжимает кулаки, что, кажется, хочет до костей добраться. Как же он его ненавидит. Это настолько сильное, концентрированное чувство, переполняющее каждый уголочек его тела, настолько искреннее и выпаливающее. Юнги срывается с места и подходит быстрыми шагами к тумбочке у кровати, резко выдвигая шкафчик. Вытягивает рисунок. Смотрит. В глаза. На эту улыбку так смотреть он не может, она другому человеку принадлежит. А глаза полные тьмы и жестокости, эти глаза хочется выколоть. Рисунок немного подрагивает вместе с пальцами, грудь вздымается, желание убить растет. Убить. Кто бы мог подумать? Юнги, именно тот, кто никогда не одобрял насилие, пусть и не скупился на него, если речь заходила о дорогих ему людях, сейчас хочет убивать. И никого больше, только его, только Чонгука. Ему кажется, что во всем этом мире он с этим вампиром наедине. Всегда. Даже теперь, когда его уже не стало. Он слишком глубоко проник, вшился в Юнги, пропитал его собой насквозь, просочился в кровь и окрасил в черный. Дико хочется этот рисунок порвать. Даже сейчас в этих глазах сверкает жестокость, холодность. Юнги помнит все… Ладонь, сжимающуюся на его бедре до синяков. Больнее всего было не от боли. Больнее всего было от того, что Чонгук его целовал. Не для того, чтобы после этого впиться клыками в шею. Просто целовал. Но не так, как той ночью. Юнги ее помнит. Помнит, как стало так невыносимо, что из глаз, зачастую не выпускающих слез, все-таки вырвалась боль в виде кристаллической влаги. Это было, кажется, полгода назад. Первый год велась жесточайшая война, где каждый получил много ранений. А следующий год стал нестерпимым, потому что бороться уже было нельзя. В ту ночь было по-особому больно. Юнги, как бы ни было плохо, не плакал. Разве что позволял легкой влаге выступить, но не плакать. Правда, в эту ночь уже не выдержал. Заревел и так, что, кажется, все клапаны сорвало, еле сдерживать себя мог. Нет, Чонгук тогда с ним не спал, но собирался. Касался. Больно. И пока Юнги лежал спиной на кровати, альфа, больно покусывая его шею, снимал с первого рубашку. Юнги сам был от себя в шоке, он никогда не позволял себе подобного. А тут он его еще даже толком не раздел, а у Юнги все тормоза сорвало. Когда Чонгук услышал, как еле слышно начал всхлипывать Юнги, а сам омега от плача подрагивать, альфа так у его шеи и замер. А когда медленно поднял на него свой взгляд, в котором можно было различить и холодность, непоколебимость и, кажется, боль, увидел, как Юнги сорвался, зажмурился и уже не в силах сдерживать громких рыданий, вытянул из-под головы подушку, кладя ее себе на лицо, чтобы не показывать слабость. Плакал, рыдал навзрыд, прижимая к лицу подушку, и даже не уворачивался, не пытался сбежать, словно давая себя на растерзание. Словно не сопротивлялся, только просил не трогать его лицо, не трогать его душу, дать выплакаться, чтобы никто эту возможность, отбирая подушку, не отнимал. Ведь так ему легче вылить свою боль. Не выльет. Но Чонгук и не стал отбирать. Более того, даже не трогал, только сидел рядом на краю кровати и не шевелился. Если бы Юнги тогда на него посмотрел, наверное, впервые в жизни увидел в глазах самого опасного вампира этого континента боль, и кажется, растерянность. Но Юнги не смотрел, а Чонгук молча ушел. А когда Юнги в своих рыданиях уснул, прижимая к груди подушку, ему стало тепло. Тепло впервые в жизни. Он долгое время спал плохо, часто его мучила бессонница, но сегодня Юнги вдруг заснул так крепко, что даже не мог понять этому причину, и причину тому теплу, которое так нежно согревало. А согревал его Чонгук. Пока Юнги спал, Чонгук снова вернулся к нему, совсем тихо подошел к кровати и осторожно сев на край кровати со спины омеги, долго на него смотрел. Смотрел на такого сильного внутри, но такого измученного снаружи. Казалось, дунь на него и он рассыплется. Но вместе с этим, кажется, его ничем не добьешь. Только сейчас Юнги совсем израненный и Чонгук ненавидит. Себя. Смотрит на худенького омегу, с одеялом по пояс, с подушкой у груди, с дорожками слез на щеках и чувствует, как разрывается сердце. Ну, или то, что у него там вместо него. Сидит, даже почти не шевелиться, даже дышать старается потише, только бы Юнги не разбудить. Если бы только кто-то заглянул в его глаза, ужаснулся бы от той подавленности, от той горечи, которая его пропитывала. Хантер смотрел так, как не смотрел на него прямо никогда. В его взгляде была неимоверная нежность, такая мягкая, ласковая, полная грусти. Он тихо взобрался на кровать и лег сзади, продолжая смотреть в затылок Юнги. Монстр. При этой мысли на губах альфы расцвела болезненная улыбка. А он ангел. Самый чистейший, с оборванными крыльями. Чонгук сам постарался. Разве место ангелу с монстром? Разве можно черному касаться к хрупкому белому? Чонгук не знает. Но известно ему лишь одно – он монстр, мучающий ангела, а ангел этот, самый чистейший, из него все вены, все кости пальчиками тонкими вырывает, вынимает, потому что ближе нет. Потому что ближе ни за что. И Чонгук подойдет ближе. Пусть сам сгорит, но подберется, пусть уже на коленях перед ним стоит. Вот и картина: один с крыльям оборванными, с кровавыми следами смотрит вниз, на монстра, на коленях перед ним стоящего. Смотрит с грустью, с жалостью, что друг друга уничтожили. Монстр головой ему в живот прижиматься будет, почти рассыпаться, но лишь к нему касаясь, дальше продолжать дышать. И все сломали, все, что могло быть уничтожили и следа не останется. Сами еле живые, а живые ли? И они могут до этого дойти, только улыбка на лице альфы, совсем мягкая, немного болезненная дает понять, что будет похоже, только немного по-другому. Возможно, что друг друга уничтожат, но, даже умирая, даже кровью истекая, задыхаясь, и на земле поломанными валяясь, все равно за руку друг друга держать будут. Будут друг другу раны наносить, а потом залечивать, ласково ухаживать, чтобы еще больнее ранение оставить. Будут друг с друга по слою кожу сдирать, а потом обнимать друг друга, чтобы плоть оголенную никому другому ранить не позволить. Только, возможно, так думает Чонгук, но не факт, что так считает Юнги. Альфа при этой мысли впервые ощутил чувство беззащитности. Он почти полностью уверен, что Юнги так же сильно ненавидит, как и любит. То ли сам себя уверяет, то ли ужас дикий чувствует, понимая, что это не так и если первое чувство явно есть, то второму места в сердце Юнги к нему нет. Чонгук в это верить не хочет, это единственное в этом мире, что его обессиливает, что все его оружие обесценивает, что все его силы побеждает. Потому что если Юнги под слоями этой ненависти так же крепко не любит, значит, Чонгук безжалостно обезоружен, сердце без защиты останется, и его растоптать – раз плюнуть. Юнги его уничтожить, то же самое, что спичечный домик прикосновением пальца разрушить. Юнги даже не догадывается, как больно Чонгуку может сделать. Эту титановую броню пробить, Чонгука в один миг испепелить. Чонгука, самого сильного вампира этот хрупкий омега может раз и навсегда уничтожить и больше альфе уже не подняться. Юнги даже представления не имеет, какое оружие против него имеет, в то время как сам жаждет его испепелить. У него это легко получится. Пока в Чонгуке живет надежда, что Юнги где-то там, очень и очень глубоко к нему хоть каплю любви испытывает, Чонгук живет. А если и нет, Чонгук к себе Юнги ненавистью привяжет. Это тоже сильное чувство, Чонгук знает. Это тоже неимоверное крепкое и соединяющее чувство. Так или иначе, Чонгук его возле себя, в себе. Чонгук без него не сможет, Чонгук знает, стоит понять, что Юнги не любит и не будет, вся империя падет, потому что ее основа Чонгук, а основа Чонгука – Юнги. Он подобной мысли не допускает, не любовью, так ненавистью к себе прикует. Только бы чувствовал к нему, только бы Юнги к нему что-то неимоверно сильное испытывал. Чонгук ложится ближе, сердце замирает. Ближе и запах волос носом у самого затылка ощущает. Руку совсем осторожно, совсем ласково на талию кладет, истощенный живот чувствует, от боли внутри раздирающей глаза жмурит. Сегодня он видел, как плакал Юнги. Сегодня, похоже, увидит, как сам начнет слезы выпускать. Смешно. Такого ведь быть не может. Этот монстр никогда не плачет. Этот жестокий вампир никогда не жалеет. Но разве так ли это? Разве так, когда он чувствует, что в груди рвет на части и хочется просто завыть, понимая, что все это дело его рук. Что все так сложилось, тогда, как хотелось только любовь дарить, на руках носить, самому пятки раздирать, а его в руках крепко держать, к себе прижимать. Чонгук немного ближе. Еще. А внутри… страх? Страх, что Юнги проснется, и снова отталкивать будет, с ненавистью смотреть, а Чонгуку придется опять насильно его заставлять близость принимать. А Чонгук не хочет и сейчас, кажется, не может. Сейчас он сам взорваться от боли может, и ему дико нужен Юнги. Всегда нужен. Ему нужен он, ближе, чтобы обнять, чтобы раны омеги залечить, чтобы свое сердце, на части разорваться готовое, хоть немного излечить. Но Юнги не просыпается. Юнги не вырывается. Юнги… принимает. Пусть неосознанно, но ближе к нему двигается, пусть спит и только где-то там, на задворках сознания осознает, что в чьих-то объятиях покой, защиту находит. Чонгук не дышит, боится эту близость оборвать, носом в макушку зарывается, глаза прикрывает и лишь ближе, совсем аккуратно, но к себе прижимает, за талию обнимает, в затылок дышит. Юнги тепло. Ему всегда холодно, с того времени как к Чонгуку попал, с того времени, как родителей потерял, с того момента…. уже очень давно. А сегодня ночью ему впервые тепло, уютно, кажется, он под защитой. Впервые так спокойно, рука Чонгука обнимает, защищает, дыхание опаляет, согревает. Запах обволакивает, и дышать легче. Юнги ближе двигается, совсем к нему почти прижимается, Чонгук в макушку невесомо целует, «я с тобой» шепчет, этим, то ли успокаивает, то ли пугает. У Чонгука внутри революция, у Чонгука внутри кровавое поле, у Чонгука внутри все восстает, трепещет. Потому что Юнги его мечту самую желанную, его жизненную необходимость исполняет – не убегает, а ближе прижимается, сам близости просит. Чонгук его тело любит, но ему нужно просто рядом лежать, нежно в носик целовать, крепче обнимать, свое сокровище защищать, сидеть рядом и просто его запах впитывать. Когда Юнги проснулся, он и понятия не имел, у кого вчера такой маленькой, но ласки просил. Он лишь чувствовал, что выспался, что, кажется, на какое-то время согрелся. Все эти воспоминания хлынули на него, и омега, держа рисунок в руке и желая его разорвать, снова не делает лишь из-за улыбки Гука, изображенной на нем. Снова прячет рисунок и уверенно горит себе, что восстановится. Посылает Чонгуку, как всегда, проклятия и желает, чтобы он еще раз умер. А Чонгук и умирает, каждый раз, каждый день, без него. Чонгук… Странно, но весь день до самого вечера только это имя в голове. И Юнги уверен, что спятил. А еще ужасается мысли, что никогда никому не желал зла. Да, он ненавидел всех хантеров, но на то есть причина и, несмотря на это, не было у него такой лютой ненависти к ним. А тут он желает уже умершему всего самого ужасного. Что Чонгук с ним сделал? Отравил. Он всегда всем сочувствовал, а Чонгуку так отвратительно, но хочет еще больше мучений. Хочет ли? А ведь только сейчас всерьез задумался, что Чонгука ведь уже радом нет. И не будет. Не будет.… Эта мысль вызывает… радость? Разочарование? Нет! Никакого разочарования! Юнги себе такой мысли даже не позволяет. Чонгука нет. Юнги складывает одежду в шкафу – эта мысль на повторе. Юнги ходит по комнате, и уже замечает, что делает это около часа – эта мысль на повторе. А выражения лица из ненавистного все больше и больше становиться взволнованным. Все больше разозленные черты начинают исчезать, зато появляются напряженные, испуганные и полные сомнений. Он с собой борется. Злость снова появляется, но волнение не отпускает. – Тебя нет. Тебя нет. Тебя нет. – Повторяет сначала тихо, с перерывами, сидя на кровати и перебирая свой гардероб в ожидании Гука. – Тебя нет. – Снова тихо, а глаза лихорадочно по кровати мечутся. Нет. Его нет. Юнги себе эту информацию колом вбивает. Он это понять, осознать пытается. И с осознанием приходит то, что Юнги никогда бы от себя не ожидал. Приходит паника. Оказывается, Юнги все это время подсознательно эту информацию пытался понять, сначала совсем незаметно для себя, но с каждым разом все больше и больше это осознавая. Перед глазами он. В душе он. Он в голове, в мыслях, он его просто со всех сторон охватил. Юнги в ужасе с кровати подрывается, пальцами кофту на груди комкая и, кажется, задыхаясь. В ужасе от осознания этой информации и в ужасе от того, что это приносить страх. Нет, только не это. Он не должен сожалеть. Не должен сожалеть! У него все мышцы сводит, а ноги подкашиваются, взгляд полный ужаса в пол устремлен, а рука о шкаф опирается, только бы не упасть. – Ты ушел! Какого черта тогда ты ко мне даже сейчас лезешь?! – Первое слово тихо, почти на шепоте сорванном, а после почти крик. – Тебя нет! Тогда оставь меня в покое! – Кричит, приседая на корточки и обхватывая голову руками. Чонгук не уходит. Чонгук перед глазами. От него страшно. Страшно от него. Страшно без него. Страшно, что его нет? Это приносит боль? Нет! Нет! Ни за что! Это не приносит боль. Только Чонгук приносит боль. Только его отсутствие. Юнги осознает свои мысли, резко выпрямляется и окно перед глазами таким манящим кажется. Он подобным мыслям не позволить свою голову задуривать. Он не позволит им даже появляться. Юнги выходит из комнаты, громко хлопаю дверью, направляясь в ванную. Чонгука больше нет. Больше и не будет. Правильно. Без Юнги Чонгука не будет.

***

Чимин помог Тэхену дойти до своей спальни, так как всю ночь альфа бодрствовал, и уложил на кровать. А вот Чимину поспать сегодня не суждено, так как нужно все уладить в институте, попросить, чтобы если спросят, действительно подтвердили, что он в Штатах. С тем фактом, что Тэхен «его альфа», ему не сложно этого добиться. Чимин забегает в супермаркет, покупает побольше продуктов, расхаживает между радами с различными пачками, банками, набирает фрукты, понимая, что ему не стоит часто светится в городе, так как он должен сейчас быть в Штатах. А Тэхен убитым. Если первая мысль вызывает горечь от вынужденного вранья, то вторая вдруг злит. Омега возвращается в квартиру весь промерзший, на улице мороз. Ставит с десяток пакетов на стол и забегает в свою спальню, проверяя Тэхена. Спит. Чимин улыбается. Еле заметно, но улыбается. А потом снимает с себя куртку и начинает готовить. Давненько он этим не занимался. Надев фартук, который носил два года назад, Чимин начинает готовить мясо, заправку к горячему и фруктовый салат. Пахнет на кухне отлично. Омега тихонько подпевает себе какую-то песню, размешивая в кастрюльке свои приготовления. На лице появляется грустная улыбка. Сейчас все похоже на то, как они жили здесь с Юнги. У них все-таки отобрали два года. Так старались перечеркнуть все их бедное прошлое, где они с Юнги были вместе. Не перечеркнули. Никогда не смогут. Но что сейчас имеет Чимин? Разве он жалеет, что встретил Тэхена? «Да» – должен ответить. «Нет» – говорит душа. Чимин молчит, только нервно помешивает заправку. Они отобрали у них два года… Они отобрали у них друг друга. Мрачные мысли все больше начинают затмевать черными тучами, кажется еще с утра хорошее настроение. Что имеет теперь с этого Юнги? Разбитую, еле живую душу, разодранное тело, почти погубленную гордость, живую и живее всех живых ненависть. Теперь Гука. Чимин сам не знает, почему посчитал, что у Юнги он есть. Наверное, потому что Юнги наверняка впервые за два года улыбался, говоря о Гуке, говоря с Гуком и смотря ему в глаза. Наверное, потому что в глазах юного альфы загорается костер, когда он только рядом с Юнги стоит. Что имеет с этого Чимин? Тэхена? Да, Тэхен его конкретно помучил, заставил долгое время страдать. Но, теперь, когда пришло осознание, что с ним было плохо, а без него невозможно, становится понятным, что рядом с Тэхеном было не так дико невыносимо. Конечно, Тэхен его заставлял, потом перестал. А не перестал ли любить? А любил ли? Когда заправка начала издавать пригорелый запах, Чимин, наконец, дернулся и начал интенсивно ее мешать. Что за вопросы? Любил ли? А почему это его интересует? Чимин понимает, что залетел так далеко. Какое ему дело до любви Тэхена? Никогда ведь не было дела. Чимин замирает на миг, понимая, что этим вопросом никогда не задавался. Ему было попросту все равно. Ему хотелось свободы. Правда ли так было? А что для него свобода? Наконец продолжил нормально готовить, только теперь уже более резкими и немного нервными движениями. – Какая тебе вообще разница? – Зло стукнул он ложкой в кастрюльку с приготовлением. – Пусть любит, а пусть нет, тебя это не касается. – Сердито сам себе говорит Чимин снова принимаясь помешивать, как за спиной раздался низкий и такой уже ставший нужным голос: – Ты сомневаешься? Чимин снова замер. Не дышит. Глазами полными ужаса куда-то на кухонную тумбочку смотрит. Все нутро просто верещит мигалками, что сейчас он, возможно, сделал что-то непоправимое. А еще сильнее оглушает отбивание сердца. Чимин медленно, слишком медленно сначала поворачивает голову, потом сам оказывается полубоком к Тэхену, стоящему в проеме дверей кухни, и опирающемуся об него рукой, придерживая другой раненый бок. У альфы такой же измотанный вид, цвет лица чересчур бледный, в глазах легкая утомленность, но больше уверенность. Чимин видит его взгляд, серьезный, потемневший, сам чувствует, как внутри все панику заводит, как все внутри лихорадочно мечется. – Ты сомневаешься в моих чувствах? – Снова вопрос, тихий, спокойный, но требовательный. Чимин молчит, прибитый к тумбочке у плиты, до хруста держась за ее края пальцами. Чимин как-то адским трудом берет себя в руки, и, собираясь снова развернуться к плите, отвечает: – Тебе не стоит вставать сейчас. Тэхен пытается выпрямиться и медленно, но подходит. Чимин это чувствует, внутри дико паникует, не поворачивается. Он встает сзади, совсем близко, опираясь одной рукой о тумбочку почти возле руки самого Чимина. Чимин головы не поднимает, только судорожно сжимает в руке ложечку. – Зачем ты меня искал? – Грудной голос у самого уха, Тэхен на две головы выше Чимина. – Кто-то же должен меня содержать. – Говорит, потом голову поднимает, смотрит серьезно, но видно, как в глазах поблескивает ирония. – Хочешь есть? – Снова вниз смотрит. – Очень. – После паузы, но Чимин в голосе легкую напряженность ощущает, глаза поднимает, и понимает, что Тэхен, кажется, на пределе. Альфа, сжав зубы, сглатывает и отходит подальше, сев за стол, давя в себе даже мысль о голоде. Чимин, растерянно хлопая глазами, задумывается и молча продолжает готовить. Когда обед готов, омега раскладывает еду по тарелкам и ставит их на стол. Едят молча. Но все же Чимин задает вопрос: – Вкусно? Тэхен замирает с ложкой, не донесенной до рта, поднимает на Чимина глаза и пытается ему улыбнуться, только улыбка эта вымученной выходит. Он старания Чимина очень ценит и есть с его рук что-то неимоверное. Вот только ни одно блюдо не утолит его природный голод. Голод присущий его существу. Голод вампира. Он ведь не питался уже давно. И с каждым днем, с каждой секундой ему становится все тяжелее, а голод усиливается. Тэхен терпел уже около пяти дней, так как даже не в состоянии был передвигаться и найти кого-то для пропитания было невозможно. Вечером Чимин, перевязывая рану альфы, лежащего на кровати омеги, понял, что происходит что-то ужасное. – Почему она так кровоточит? – Поднимает на альфу напряженный взгляд Чимин. Все действительно очень плохо, кровь как текла, так и продолжает. Тэхен кровь теряет, а новой в качестве хотя бы еды не получает. Голод его состояние только в разы ухудшает. Когда Чимин только вошел в спальню с бинтами и перевязками, заметил, что Тэхену хуже. Он совсем ослаб, взгляд более затуманенный. – Она и не престанет. – Отворачивает голову в сторону Тэхен. – Что значит, не перестанет? – Хмурится Чимин, сидя рядом на краю кровати. – Чимин, тебе придется жить с Юнги. Я думаю, ты будешь этому только рад. Я имею счета, ты получишь их, и ни в чем не будешь нуждаться. – Говорит серьезно Тэхен, глядя прямо в глаза, а Чимин, кажется, вообще не может понять, о чем он говорит. – О чем ты говоришь? – Перебивает его крайне растерянный и запутавшийся омега. – Мою рану не вылечить. – Совсем ласково улыбается Чимину. У Чимина сердце в пятки уходит. – Хотя твою забота, кажется, дарит мне жизнь, а твои пальчики, – приближает свои пальцы к его, лежащие на постели, но не смеет касаться, – всю боль убирают. У Чимина такое напряженное выражение, такое растерянное и не верящее. – Меня ранили кинжалом Хосока. С этим мы уже ничего не сделаем. Кровь не остановиться. – Совсем спокойно, с улыбкой, желая успокоить забившееся, словно птичка в клетке сердце омеги. – Чьим? – Сглотнув, еле выдавливает Чимин. – Долго объяснять. Хосок охраняет кинжал, которым можно истребить вампира. Я не умер сразу, потому что я, как бы это не звучало, суперсверх. Слишком сильная кровь. – Ухмыляется Тэхен. – Кто? – После паузы спросил Чимин. – Я потом тебе объясню. Чимин, мы не залечим рану. – Нет, – начинает качать головой Чимин, на лице растерянность и даже сердитость, – мы залечим. Не бывает ран, которых нельзя залечить. – Чимин… – Нет. – Холодно обрывает его Чимин, вскакивая с кровати. – Мы ее вылечим. Ясно? – Наклоняется над лицом, – я что, зря так много денег на лекарство потратил? – Чимин не собирается с этим мириться. Он готов бороться. Тэхен это видит, сердитость, не вервие, готовность к бою видит. Внутри под грудиной тепло разливается. Ночью Чимин, который лег спать на диван в гостиной, просыпается от еле слышного шума из своей спальни. Чимин решил спать в гостиной, чтобы если что-то с Тэхеном, он смог это услышать. И услышал. Около двух ночи. Чимин открывает глаза, возможно и медлил бы дольше, но услышав шум, тут же подскакивает на ноги, и летит в сторону спальни. Распахнув дверь, Чимин застыл на месте. Тэхен в еле живом состоянии мечется в постели, одеяло там, где прикрывало бок Тэхена, заляпано кровью. Волосы сильно взмокли и начали прилипать ко лбу, дыхание загнанное и он словно в бреду. Чимин первые пару секунд не знает, что делать, растерянно и с дико бьющимся сердцем смотрит на бледного как мел альфу, на которого падает слабый лунный свет из окна. Но, омега, наконец, берет себя в руки и подлетает к Тэхену, становясь на корточки у изголовья кровати. – Тэхен. – Растерянно, тихо, так взволнованно. Тэхен словно не слышит его, мечется по постели, прикладывая дрожащую ладонь внешней стороной ко рту и жмурясь. – Тэхен, что с тобой? – Дрожащим голосом спрашивает Чимин, у которого сердце от боли разрывается, видя альфу в таком состоянии. Омега переводит взгляд на испачканное кровью одеяло, съеживается. – Чимин… Чимин… – Только и может хрипеть альфа и когда омега приподнимается, нависая над его лицом, Тэхен медленно наполовину приоткрывает веки. – Я здесь. – Шепчет испуганно Чимин, не зная, что с ним делать. Но он видит, что ему дико плохо, Чимину тоже. Ему ужасно хочется помочь Тэхену, убрать его боль. – Уходи. – Сдавленно. – Прошу. – Нет. – Отчаянно качает головой Чимин, чувствуя, как накатывают слезы. – Уходи. – Мне уже не помочь. Не хочу, чтобы ты видел меня таким. Не хочу, чтобы я причинил тебе вред. – Каждое слово дается с адским трудом. Чимин понимает смысл этих слов, понимает, к чему альфа клонит и чувствует, как кровь стынет в жилах. – Нет. – Ловит его блуждающую и сжимающую ткань одеяла руку Чимин, сам нежно сжимает, сглатывает и улыбается альфе. – Все будет хорошо. Я тебе обещаю. Ты не умрешь вот так. Я тебя не оставлю, слышишь? – Отчаянно говорит омега, улыбаясь, но чувствуя, как слезы начинают вырываться наружу. Он протягивает руку, нежно убирает прилипшую ко лбу прядь волос. В глазах Чимин замечает легкое и периодическое переливание красного цвета. Он такую боль ужасную терпит. Он так ослаб. Ослаб… Сколько Тэхен уже не ел? Чимин задумывается на миг над этим вопросом, так и продолжая нависать над мечущимся в агонии хантером и переводит на альфу немного напряженный, напуганный, но решительный взгляд. Поднимает одну руку, второй рукав закатывает и подносит запястье к губам альфы. Тэхен глаза тут же открывает, а когда понимает, что Чимин имеет ввиду, тут же ужасается и злится. – Нет! Что ты делаешь? – Срывчато получается. – Тебе это необходимо. Ты умираешь с голоду и к тому же ранен. – Тут же отвечает тирадой Чимин, но Тэхен даже слушать не хочет, руку омеги от себя отталкивает, пальцами ткань простыни рвет. Что Чимин вытворяет? Тэхен всегда строго настрого себе запрещал даже думать о том, чтобы укусить Чимина. Он кусал, но совсем давно и всего пару раз, а потом поставил себе строгий запрет. А Чимин вот так вот берет и сейчас, когда он ужасно голоден и ослаб, протягивает запястье. Чимин не слушает, все равно настаивает, протягивает руку, просит, говорит, что это необходимость. Тэхен слушать отказывается, жмурится, головой вертит, еле себя удерживает. Сам запах его нежной кожи заставляет альфу неосознанно тянутся за запястьем, но он тут же себя обрывает, рычит, сокрушается, молит не делать этого. Чимин понимает, что с этого дела не будет. Встает и вздыхает, хмуро задумываясь. Смотрит на Тэхена, видит, что тому с каждой секундой хуже, и что-то решив, уходит решительно на кухню. Включив свет, Чимин подходит к тумбочке у плиты и вытягивает из стойки для ножей один. Если Тэхен не хочет добровольно, Чимин его заставит. С легким страхом внутри, омега мужественно подносит кончик ножа к запястью и, придавив, резко проводит им в сторону. Чимин себя только поцарапал, надреза не делал, так как тогда было бы сильное кровотечение. Длинная и тонкая полоска на запястье тут же напухла и покраснела, а вскоре и начала пропускать рубиновые капельки. Чимин бросает нож на стол и возвращается обратно в комнату, расчесывая по пути уже сильно больную царапину, чтобы кровь пошла быстрее. Тэхен так и остался метаться по постели, уже совсем срывчато дыша. Чимин чувствует, что внутри сильно боится, но он хладнокровно подавляет свой страх и, подойдя к альфе, склонившись над ним, левой рукой приподнимает его за голову, а запястье, уже прилично кровоточащее, приближает к губам альфы. Тот реагирует молниеносно. Только не кусает, а резко дернувшись, одергивает голову в бок, задышав еще чаще. – Нет, нет. – Нервно мотает головой альфа, жмуря глаза, устраивая внутри себя кровавый бой. – Ну же, давай. – Успокаивающе, но требовательным тоном говорит Чимин, фиксируя голову альфы и не отводя запястье от губ хантера. – Я не буду! – Злится альфа, лихорадочно мечась на кровати, пытаясь со всех сил не сорваться. – Давай. – Уже жестче повторяет Чимин. – Умоляю, не делай этого. – Сокрушается альфа, смотря с такой мольбой, но Чимин непреклонен. – Я не хочу, чтобы ты умер с голоду. Тебе нужно хотя бы поправиться, ты ранен. – Настаивает уверенно Чимин, крепко придерживая альфу за затылок. Тэхен цепляется за руки Чимина, но омега их отталкивает, Тэхен вцепляется пальцами намертво в простыню. Он не хочет, он себе обещал, что никогда Чимина не тронет, это его жесточайший запрет, а сейчас Чимин толкает его на это. Голодный вампир в нем уже его с ума сводит, дико изводит, животное желание вцепиться в запястье вызывает. – Не делай этого. – Рычит он, а глаза красным затапливаются, он простыню все же рвет. Чимин сглатывает, его эта борьба альфы с самим собой ради него внутри трепетать заставляет, но он его терять не хочет. А поэтому наклоняется ближе, видит загнанный взгляд Тэхена и, совсем мягко улыбнувшись, к самым губам приближается. – Хотя бы сейчас. Один раз. Это не так больно. С тобой. – Шепчет, почти губ касается, сорванное дыхание альфы своими ловит. И приподнявшись, снова руку предлагает, альфа весь жмурится, его трясет. – Давай, – прижимает мягко его за затылок к своей руке и когда губы касаются кожи, Тэхен еще пару секунд пытается. Но срывается. Сначала прижимается губами, облизывает пропустившиеся капельки крови и дуреет. Целует запястье на месте царапины, посасывает, сначала медленно, потом с все большим голодом, а потом Чимин слышит еле уловимый стон, и альфа вонзается клыками в запястье. Чимин, пока альфа еще не кусал, только собирался, весь внутри дрожал, но виду даже не подал, да и Тэхен не в состоянии кажется заметить, хотя это не так, он все время о Чимине и думал, чтобы ему больно не сделать. В Тэхена жизнь начинает с каждой капелькой вливаться, дыхание все так же учащается, он кусает с диким голодом, но с адским трудом держит себя. Чимин жмурится от боли, ему больно. Клыки пронизывают кожу, и выпускают в рот хантера самый любимый им эликсир. Тэхен сейчас слияния противоречий. По тому, как прикрыл глаза, как издает еле слышные стоны неимоверного удовольствия, можно понять, что он на пике высшего удовлетворения. По тому, как хмурятся его брови, как подрагивают ресницы, по мелькающим на лице выражениям горечи и сокрушенного негодования, по сжимающим ткань простыни пальцам можно понять, что он дико мучается, осознавая, что делает. Чимин не смотрит со злостью, с обидой. Чимин смотрит ласково, с сожалением, пусть и хмуриться от боли. Руку хочется отдернуть, но тогда Тэхена уже не заставишь. Поэтому Чимин дрожа от боли, тоже начинает сжимать ткань простыни. Тэхен сейчас собой почти не управляет, но пытается держать контроль и, продолжая испивать кровь, почувствовав руку омеги рядом возле своей, тут же нащупывает ее и берет в свою, крепко сцепляя его пальцы со своими. Так он прощения просит, так он его поддерживает, так он ему ласку дарит. Чимин принимает все. Сжимает его пальцы своими так крепко, пытается держаться, не сорваться от боли, которая становиться все сильнее. Тэхен себя ненавидит. Он знает, как Чимину больно. Знает, как ему страшно. Знает, на какую жертву он ради него пошел. Но контроль где-то там, на задворках, а голод здесь, и клыки все глубже – боль все больше. Чимин уже на пределе, слезы уже на подходе, но он со всех сил держится. Альфа запястье к себе все больше прижимает, все глубже кусает, слишком оголодал, слишком мало контроля. Он издает тихий рык, уже теряя рассудок в этой приносящей мучения сладости, а Чимин дергается от резкой боли. Голова уже начинает потихоньку кружиться, начинает тошнить, Чимин хватку на ладони альфы ослабляет. – Тэхен. – Зовет тихо, но с волнением. Альфа не слышит. – Тэхен. Хватит. – Пытается выдернуть руку, сначала слабо, а потом уже более настойчивее. – Тэхен. – Почти на всхлипе, и снова попытка вырвать руку. Но Тэхен, убрав клыки из плоти, руку не отдает. Чимина это пугает, паника тут же нарастает, но Тэхен снова к запястью прижимается. Только на сей раз не клыками, а губами. Чимин снова дергается, но тут же понимает, что альфа рану целует, так отчаянно, с такой болью в груди. Так ласково покрывает отчаянными то краткими, то более долгими поцелуями израненное запястье, так люто ненавидя самого себя. – Прости. – Шепчет, как только от одного участка кожи к другому переходит. – Прости, прошу, я тварь, я только тебе страдания причиняю. – В его голосе такие страдания, такая ненависть к себе, что Чимин затапливаясь эмоциями, сам сорвано дыша, на колени у постели спускается. – Нет, не тварь. – Ласково по волосам поглаживает склонившегося над его запястьем альфу. – И не только страдания. – Грустно улыбается с глазами наполненными слезами, альфа на него свои медленно поднимает. И Чимин замирает, сердце в пятки срывается, потому что на красивом лице с окровавленным подбородком, дикие мучения, а в глазах… слезы. Тэхен плачет. Впервые, наверное, за сотни лет. Тэхен, который отличается своей хладнокровностью, своей сдержанностью и непоколебимостью, дает волю влаге, скопившейся в глазах. Потому что он причинил боль тому, кого и так уже истерзал, кто, несмотря на это за ним пошел, спас. И даже на такое пошел, себя можно сказать на корм ему добровольно отдал, только бы он жил. А Тэхен причиняет боль. Сердце Чимина от этого разрывается, он сам еле выдерживает и сильно растерянный руку к щеке альфы протягивает, по скуле большим пальчиком проводит, от этого первая слезинка вниз скатывается. – Все хорошо. Главное, что ты поправишься. – Сквозь свои слезы ласково улыбается ему Чимин и хочет встать, но Тэхен не позволяет, за руку, которую из своих так и не выпустил, на себя дергает. Чимин только и успевает, что дернуться, как Тэхен его в свои объятия заключает. Сердце кажется, замирает. Чимин не дышит, Тэхен его голову к своей груди прижимает, поглаживает. «Прости» шепчет. Он так отчаянно обнимает, а Чимин, сначала замерев, неуверенно, но опускает еле весомо руку Тэхену на спину, от чего у альфы сердце удар пропускает. Они так сидят около минуты: Тэхен ласково, но крепко обнимает, его запах в себя впитывает, и страдает и нынешним моментом наслаждается, каждую секунду запоминает, Чимин еле ощутимо обнимает в ответ, и в руках сильных на мгновенье покой, защиту находит. Тепло. Родное. Но Чимин, наконец, мягко отстраняется и, прижимая ладонь к раненому запястью, встает, чтобы перебинтовать. То же самое нужно сделать и с раной Тэхена, которая уже насквозь пропитала его кофту.

***

Влетев домой, Гук тут же поднимается наверх и, оказавшись у двери омеги, стучится и входит в спальню. В комнате никого и Гук нахмурившись, оглядывается по сторонам. Но дверь тут же вновь открывается и в спальню с легкой улыбкой заглядывает Юнги. – Не меня ищешь? – С таинственным голосом интересуется Юнги, а Гука на миг пропадает дар речи. Юнги выглядит великолепно. Черные кожаные штаны, обтягивающие стройные ноги, воздушная темно-синяя блузка, но главное взгляд. Он какой-то… другой. В нем пляшут огоньки. Нет той прежней забитости. Юнги сегодня решил не вернуться, он решил стать лучше. Пусть Чонгук все выжег после себя, Юнги снова посадит, будет садить, пока не вырастет. – Тебя. – Улыбается Гук, одетый в черный костюм и длинное черное пальто. – Так я был в гостиной. Просто ты так быстро наверх летел, что я даже окликнуть тебя не успел. – На губах омеги появляется легкая усмешка. Это ребячество альфы завоевывает. – Идем? – Тут же переходит к делу Гук, мягко улыбаясь и делая к омеге шаг, видно, что волнуется. А вот у Юнги вся эта броня, весь этот вид, словно он уже восстановился, что уже не болит, что уже все залечил, вмиг трескается. Юнги может и решил, что вырастит, вот только вряд ли. Он такой же поломанный, как и вчера, даже пуще прежнего, но решил скрыть это, пытаясь хоть как-то начать жить. И эта измотанность, вся боль и забитость тут же появились во взгляде, что Чонгук заметил. Он понимает. Он не просит делать вид, будто вся та боль, что была в жизни омеги эти годы, исчезла и он полностью силен. Юнги почти сломан, Гук это знает и не просит делать вид, что все наоборот. Гук ему поможет и вправду восстановиться. Забитость уйдет, и Юнги сможет нормально жить. Пройдет страх, Гук его будет руками рассеивать. Юнги все это во взгляде альфы читает, еще больше поникает, горечью затапливается о того, что так быстро свою броню мнимую утратил. С Гуком не надо делать вид, что сильный. Гук поможет вернуть ее и сделать большей. – Может, не идем никуда? – С извиняющимся тоном спрашивает Юнги. Гук пару секунд думает, а потом осторожно подходит ближе и предельно аккуратно берет Юнги за руку. Юнги вздрагивает. Касание такое нежное, еле ощутимое. – Доверься мне, Юнги. – Мягко улыбается он и заглядывает в глаза омеги. – Я не причиню тебе никакого зла. Ты должен начинать жить нормальной жизнью. Если тебе не понравиться, ты скажешь, и мы сразу уедем домой, обещаю. – Говорит так размеренно, так искренне и успокаивающе, что Юнги, пусть и не хочет выходить из этих четырех стен, кивает. Гук дарит ему сияющую улыбку и просит его пройти вперед. На выходе Юнги накидывает на себя теплое бежевое пальто, и они садятся в машину. Гук садится за руль. – А ты водить умеешь? – Просканировав Гука мимолетным взглядом, все же интересуется Юнги. – Меня отец еще в пятнадцать лет научил. – Поворачивает к нему голову Гук, улыбаясь. – А с чего ты решил, что могу не уметь? – Ты еще так юн, вот и спросил. – Не волнуйся, я умею водить. Когда мы с друзьями угнали тачку, вел я. – Хмыкает с усмешкой Гук, заводя машину и выезжая на трассу. Юнги с откровенным удивлением глянул на него, а на лице тоже расцвела легкая улыбка. – Ты угнал тачку? – Не я один. – Спокойно отвечает альфа, – там были еще мои друзья, но они ни черта не умеют водить, так что в некотором смысле я главный обвиняемый. – Поворачивает на Юнги голову Гук, иронично улыбаясь. Юнги тоже улыбается. – Куда мы едем? – В одно классное место. – Подмигивает ему альфа. Дальше всю дорогу они молчали. И это молчание было не угнетающим, а спокойным и приятным. Юнги иногда грел дыханием ладони, обменивался с Гуком улыбкой и сам перед собой отрицая, поглядывал на альфу. На улице уже довольно прохладно, но в машине тепло. С ним. Юнги думает, уверен, что Гук привезет его в какой-нибудь дорогой ресторан, где ему придется съежившись делать вид, что с ним все хорошо на глазах у десятка людей. Но Гук уже в которой раз удивляет, останавливая машину у небольшого кафе, которое приглашает яркой вывеской и светящимися витринами со сладостями. Это Юнги удивляет, он сначала хмурится, не совсем осознавая серьезность альфы, а потом понимает и переводит совсем растерянный взгляд. – Здесь готовят самые вкусные пироги, могу с точностью это заявить. – Улыбается альфа и, выйдя из машины, обходит ее и открывает застывшему на мгновение омеге дверь. Юнги выходит, и они идут к кафе. Внутри оказывается тепло и приятно светло. Людей не так много, каждый сидит за своим маленьким столиком и, общаясь, пробует фирменные вкусности кафе. – Добрый вечер, господин До. Как ваша жена? – Приветливо и искренне, без какой-либо наигранности интересуется альфа, потирая от холода ладонями и обращаясь к пожилому мужчине за стойкой. Юнги стоит чуть поодаль с легкой настороженностью и заинтересованностью в глазах. Рядом с Гуком Юнги расцветает. Настоящая искренность и доброта души альфы рождает в груди Юнги маленький хрупкий цветок, который с каждым разом растет. – Спасибо, она в порядке, сегодня устроила себе выходной. – Улыбается Гуку мужчина, потирая стакан. Это хозяин кафе, который работает здесь самолично вместе со своей женой. – А это что за чудо позади тебя? – Интересуется альфа, смотря на, кажется прячущегося за спиной Гука Юнги. – Познакомитесь, это мой друг, Юнги. – Аккуратно пододвигает за спину омегу перед собой Гук, другой нежно придерживая за плечо. Это касание вызывает в Юнги легкую дрожь. – Приятно познакомится, Юнги. У тебя отличный друг, могу тебя заверить. – Улыбается омеге приветливо мужчина, заставляя Гука еле заметно потупить глаза от смущенности. Юнги чувствует, как внутри трещат тонные глыбы льда. – Приятно познакомится. – Немного скованно кивает Юнги, пытаясь тоже улыбнуться. Хозяин улыбается альфе, еще ни разу не видев, чтобы Гук пришел с омегой. – Что будете, ребята, заказывайте. – Господин До, мы хотим ваш фирменный пирог с папайей, эклеры и наверное, сок. Какой ты будешь? – Обращается с мягкой улыбкой к Юнги и омега подумав, отвечает: – Клубничный. Юнги любит клубнику. Гук запомнил. – И клубничный сок. – Просит Гук, и хозяин кивает, говоря, что скоро все будет сделано. Они проходят за столик у окошка и садятся напротив друг друга. В кафе царит приятный мрак, освещенный мягким светом. Уютно. Они садятся, не снимая пальто, так как еще не успели согреться. – Ты здесь бывал раньше? – Задает как-то безучастно вопрос Юнги. Гук это замечает. – Да, я здесь часто бывал, иногда приводил и своего соседа, но он все время уделяет учебе и поэтому по вечерам не имеет времени выходить. – Вежливо отвечает Гук, которого тон омеги не задел. Юнги ведет себя чересчур закрыто, иногда, кажется даже враждебно, но пытается сдерживаться. Кажется, ему абсолютно неудобно быть в общественном месте, пусть и не людном. Юнги все это стало пугать, напрягать. Что с ним сделал Чонгук? Юнги всегда задает себе это вопрос, понимая, во что превратился: в абсолютно нелюдимого, закрытого, настроенного против всех человека. Юнги кажется, что так не правильно: сидеть в теплом спокойном кафе, рядом с человеком, который так близко, а боли не причиняет, наоборот, всем видом показывает, что рядом, что защитит. Так не должно быть. Не у Юнги. Это кажется неестественным. Это кажется неправильным. Юнги это с толку сбивает, уже давно установленную программу боли рушит. Гук все это понимает, лишь снисходительно улыбается и продолжает осторожно подталкивать Юнги. – А где ты бывал раньше, когда еще не попал… к нему? – Аккуратно задает вопрос Гук, потирая пальцы. – Толком нигде. – Смотрит в стол Юнги. Его самого уже воротит от того, что он вечно говорит только о плохом. «Возьми себя уже в руки! Сделай хотя бы вид, что ты в порядке» – Злится на себя Юнги, сжимая пальцами полы пальто. – Любишь клубнику? – Интересуется Гук, следя за каждым движением омеги. Неосознанно, конечно. – Не скажу, что раньше так увлекался этим вкусом, – почесывает висок пальцем Юнги, – но после твоего клубничного мороженого он мне понравился. Гук опускает глаза, понимая, что Юнги понравился этот вкус благодаря ему, а Юнги снова улыбается, наблюдая его реакцию. – У тебя раньше был омега? – Вот тут Юнги осознает, что совсем, наверное, одичал. Если у Гука такая милая реакция, не значит, что можно так в лоб спрашивать о личном. Да и дело не только в неопытности. Но Гук, кажется, подобного вопроса не смутился, только легко улыбнулся. – Что, так заметно? Теперь черед смущаться Юнги, а точнее чувствовать себя крайне неудобно из-за своей, как оказалось появившейся неучтивости. Спасибо Чон Чонгук. Господин До принес заказ и Гук его учтиво поблагодарил. – У меня мало опыта в отношениях. – Спокойно продолжает Гук, начиная пробовать пирог, кусочек которого уже положил в тарелку Юнги. – Прости, я не хотел. – Не смотрит ему в глаза Юнги, сильно напрягаясь из-за своей неучтивости. – Все нормально. – Улыбается Гук, и тоже обхватывает пальцами стакан сока, на котором сомкнулись пальцы Юнги. Делает это только ради того, чтобы соприкоснутся, совсем немного, кончиками пальцев. Юнги внутри замирает, глаза поднимает, как в них Гук уверенно заглядывает, видит. Молчание, только два взгляда, а у Юнги появляется желание не убрать руку со стакана, а пальцами вперед сдвинуть, соприкосновение более ощутимым сделать. – Как ты к нему попал? – Серьезно спрашивает альфа. – Все просто. – Горько улыбается Юнги, начиная, наконец, есть. – Мы были бедны, Чимин в отчаянии пошел в бордель, где собирался получить деньги за кормежку хантеров. – Спокойным, размеренным голосом говорит омега, а у Гука кровь стынет. – Там узналось, что он сверх. После его насильно притащили на аукцион, где продали почти что брату Чонгука – Тэхену. Я, узнав об этом, нашел то место, куда пошел Чимин и, узнав об аукционе, пошел к Чонгуку. Я знал его, так как хотел работать у него в компании, но не вышло, так как он был хантером, а я их не переношу, вот и наговорил ему лишнего. Он согласился помочь найти Чимина. Но, поставил условие. – На этом момент Юнги совсем разбито улыбается, на Гука не смотрит, у себя в тарелке ложечкой ковыряется. – Он поставил условие, а точнее протянул мне контракт, в котором гласилось, что я добровольно соглашаюсь за денежную плату, причем не малую, быть кормителем Чонгука на протяжении года. Такое случается, и принимается законом, если все по договоренности и согласии. Правда, это редкие случаи, так как хантеры обычно обедают одним человеком один раз, на потом уже ничего не остается. Юнги, наконец, смотрит на Гука и замечает, как сильно он сжимает пальцами ложку, так и застывшую в тарелке. В его глазах такой гнев, которого Юнги у него раньше не наблюдал. – Конечно, этот контракт почти не имел смысла, так как если бы ему и без него хотелось заключить меня в своем обителей и потихоньку пить мою кровь, закон бы ему не помешал. Зачем он это сделал? Ради меня. Чтобы я осознавал, что не смогу обратится за помощью к органам, если захочу. Но я-то знал, что они и так ничего бы не сделали. Все это было сделано лишь для того, чтобы я осознавал свое заточение, не способность возразить. Если бы он помог, я должен был как-то отплатить. И я согласился. Гука пробрала дрожь от этого согласия. – Согласился и он нашел моего брата. Только вот я тогда не знал, что он у Тэхена – друга Чонгука. Он бы мог просто попросить, для него бы это не составило труда и так как они братья, Тэхен бы ему Чимина просто отдал, а я не должен был бы платить такую большую плату. Но я думал так только сначала, когда Чонгук мне сообщил у кого мой брат. А потом понял что, во-первых, Тэхен ни за что не отдаст Чимина, а во-вторых, даже если бы отдал, Чонгук плату все равно бы взял. – Горько усмехается Юнги, уже почти прекратив есть. Гук даже не шевелиться, кажется, и не дышит. – В итоге, Чимин остался у Тэхена, а я в тот же день оказался в доме у Чонгука, который пообещал, что будет следить за Чимином и, если я буду себя хорошо вести, обеспечивать ему свою протекцию. Он еще с самого начала сказал, что поможет найти, но факт, что вернет мне Чимина обратно. Конечно, я согласился и на это, желая его хотя бы найти и будучи уверенным, что для Чонгука нет ничего невозможного. Но не знал, что Чимин у его брата, у которого он омегу отбирать не собирается. – Он делает небольшую паузу и продолжает, – Чонгук рассчитывал, что я долго не вытерплю и за подобную «услугу» целый год мучиться не собираюсь, а потому, и так будучи уверенным, что его контракт на меня большой силы не окажет, применил другой способ удержать возле себя. Он сказал, что я принадлежу только ему и если я захочу уйти, он скажет Тэхену, чтобы он загрыз Чимина. Гуку кажется, что он сейчас ложку сломает. Внутри все пылает огнем, глаза блестят гневом, и он еле удерживает в себе эту ярость. – После этого я понял, что попал в ловушку, так как не мог даже перечить, ведь жизнь Чимина зависела от моих поступков. И мне пришлось терпеть все. – Юнги уже говорить трудно, ком в горле застрял, а внутри все задрожало. – Я ведь и так бы не сбежал, у него в доме столько охраны. Но, он хотел подчинения, добровольного. Он хотел, чтобы я не сопротивлялся, проглотил свою гордость. Сначала я все равно сопротивлялся. – Тихо говорит, а в глазах напряженных влага выступает. – Я не мог, как бы не осознавал, что Чимин в руках того, кто Чонгука слушает, вот так вот позволять ему издеваться над собой. Я и так себя сдерживал, но все равно срывался и отбивался, каждый укус превращал в бой. Пока были только укусы. Я ругался с ним каждый день. Точнее, я просто выражал ему свою искреннюю ненависть, каждым взглядом, а он, молча с холодным выражениям лица выслушивал и все, ничего не делал. Я удивлялся, как можно держать возле себя того, кто тебе искренне желает всего самого ужасного, но потом понял, что Чонгук этим питается. Он питался чувством ненависти. Я ему предоставляло удовольствие топить меня в боли и видеть, как я каждым днем травлюсь. – Говорит, пальцы в кулаки сжимает, а в глазах злость и обида. Кажется, еще мгновение, и он сорвется, на рыдание переключится, но он себя держит. Поднимает на Гука, растерянного и чувствующего из-за него боль, глаза и продолжает: – Я его ненавижу, Гук. – Искренне, с такой ненавистью в глазах произносит, что Гук ежиться. – Ненавижу, он сломал всю мою жизнь, он превратил меня в жалкого и забитого человека. Он вырвал из меня все вены, обескровил и свой яд вместо нее залил. И мне кажется, – уже совсем поникше, сдавлено, – я настолько пропитался им, что без него уже даже не существую. – Поднимает глаза совсем испуганные, будто истину страшную осознал. – Он отравил меня, Гук, и я больше без его яда не могу. Гук чувствует, как дико отбивает сердце и говорит: – Нет, ты не принадлежишь ему, ясно? Любой яд можно вывести, кровь можно заменить. Юнги только лихорадочно мотает головой, глядя вниз и весь сжавшись. Это клеймо. Чонгук сделал его своим, и даже теперь, когда альфы уже нет, Юнги не может отделаться от этой мысли, от чувства, то он только ему и только для него. Чонгук везде, кинжалами, иглами, ядом. В нем. – Я не могу. Не могу. – Отчаянно качает головой Юнги, на которого кажется, снова нападает легкое чувство паники, схожее с сегодняшним днем у себя в комнате. В их комнате. Юнги кажется, он сходит с ума. – Нет. – Срывается с места Гук и тут же возле Юнги, перед ним на одно колено опускается, руки холодные в свои берет, пусть омега и сильно от этого дергается, от прикосновения уйти хочет. – Юнги, посмотри на меня. – Просит требовательным тоном. – Посмотри. Юнги поднимает глаза. – Ты ему не принадлежишь, никогда не принадлежал. Он тебя заставил, давя на самое больное, что у тебя есть. Он угрожал тебе, заставил обманом, он шантажировал тебя, но ты вырывался. Говорит уверенно, в глаза с взглядом треснутым смотрит. Самое ужасно для Юнги осознание того, что ему больно. Ему больно, что его рядом нет. Это боль сводит с ума и порождает еще большую ненависть и к нему, а больше всего к себе. Его эти дико мучит, этого его изнутри раздирает, потому что ему больно. Ему больно! За Чонгука. За его отсутствие, за то, что убили. А как его убили? На губах появляется разбитая и какая-то ненормальная улыбка. Юнги бы хотел это увидеть, хотел бы знать, как он мучился, мучили ли его. Почему-то перед глазами видит кинжал, даже не имея понятия, что убили его как раз таким оружием. Представляет, как лезвие входит в плоть, и улыбка становится совсем как у маньяка, глаза стеклянным взглядом упиваются в пол, и Гука это честно пугает. Но, вместе с этим, ярость заполняет каждою клеточка тела от того, что представляя боль Чонгука, самому становиться плохо, самого внутри начинает наизнанку выворачивать, раздирать на части. Его до ужаса злит, что эта боль появляется, что его только при мысли, что Чонгука убили, ему боль причинили, самого на части рвет. Гук видит в глазах эту борьбу, держит за руки и вдруг замечает, как Юнги начинает смеяться, сначала тихо, а потом уже сильнее. Его смех, этот взгляд, который Юнги на него переводит и в котором сумасшествие с дикой болью перемешиваются, у Гука даже испуг, ужас вызывают. – Юнги, – Тихо зовет, глазами лихорадочно по его лицу бегая. Юнги смешно. Так смешно, что он сейчас упадет на пол и разревется. Юнги хочется себе ногтями лицо разодрать, потому что от боли за Чонгука ужасно. Потому что с ним был ад, а только мысль о том, что его нет, доставляет такую боль, что Юнги себя терпеть не может. Он хочет свое сердце рукам голыми вырвать, чтобы эту боль не ощущать, потому что она ему отвратительна, потому что не должно быть больно. Осознание того, что ему смерть Чонгука доставляет мучения, сначала почти не было, но с каждым днем оно все больше разгоралось, а сейчас обрушилось с такой силой, что ему хочется себя просто заколоть. Потому что эта боль такая же обжигающая, как и ему ненавистная. Он эту боль из себя вырвать хочет. Не только потому, что это боль утраты, а потому что ее быть и недолжно, она вызывает у Юнги самую лютую ненависть. – Он меня отравил, Гук. – Продолжая посмеиваться, переходит на всхлипы Юнги. Чонгук сделал из него почти сломанного, отобрал возможность собой управлять. Всхлипывает, и Гук руку ему на затылок кладет, к своему плечу голову прижимает. Им сейчас все равно, что кто-то смотрит. У Юнги сердце в клочья, Гук его восстановить пытается. – Я исцелю. Я обещаю. – Тихо говорит Гук, ощущая, как сердце загнанно отбивает, как боль Юнги его самого на части рвет. Мягко ладонь сжимает, чувствует, как за его ладонь судорожно Юнги цепляется. – Я обещаю. – Повторяет тихо шепотом, Юнги в его объятиях спокойно становится, паника понемногу уходит, а стук сердца за этой грудью становиться таким родним. Кажется, что сейчас он в безопасности. Юнги поднимает голову, смотрит в глаза напротив, такие искренние, взволнованные и уверенные и что-то внутри трепещет. Он ему верит. Юнги чувствует горячее дыхание, руку, нежно его ладонь сжимающую. Эти глаза, искрение, но вселяющие такую безопасность. Он ему верит, верит, что Гук защитит, что этот юный, но такой храбрый альфа одним своим объятием спрячет, согреет, излечит. Потому тянется к своему спасению, чувствуя, что может скоро сорваться. Тянется именно к нему, потому что это Гук. Касается губами его горячих. Гуку этого только и надо было, только и нужен бы знак, что можно, что Юнги позволяет, и потому тут же инициативу перехватывает, ладонями лицо обхватывает и сам целует. Сейчас это немного по-другому, чем в тот первый раз. Сейчас Юнги не вырывается, как это делал тогда, боясь чужого человека и того что это может быть Чонгук, пусть и вырывался он совсем немного. А сейчас сам просит, не делает вид, какой он сильный, не сломленный. Сейчас показывает всю свою боль, что ему нужна защита, и пока Гук его так нежно, так отчаянно целует, снова начинает плакать. Гук от губ оторваться не может, целует так нежно, кладет осторожно руку на затылок омеги, к себе прижимает, пальцами большими слезы со скул ласково стирает, поглаживает, а потом со щек сам слезы нежно сцеловывает, душу залатывает. Есть только они. Только сейчас. Им все равно на других, на то, что возможно смотрят. Он лбом ко лбу Юнги прижимается, оба друг друга дыханием сорванным согревают. – Я помогу. – Шепчет отчаянно. Юнги верит. Только знает, что вера в иллюзию его не спасет. Что его от Чонгука не спасти.

***

Этим утром Тэ оставил возле спящего Чонгука завтрак и ушел на учебу. Чонгук толком и не спал всю ночь, сначала из-за голода, а потом из-за того, что чуть на куски не развалился от разлуки с любимым именем на губах. Рана жутко болит, но Чонгуку на нее все равно, потому что там, где примерно должно быть сердце ужасно раздирает. Чонгук знает, что Юнги без него лучше, вот только Чонгук без него не может, он без него почти не дышит, кожа на куски разлазится. Его черное сердце качает только ради Юнги, пусть омега и мечтает об обратном. Чонгук знает, что Юнги бы с удовольствием всадил ему этот кинжал в бок. И Чонгук бы позволил, сам этот кинжал ему в руку вложил. Он бы позволил в его крови искупаться, пусть только бы дал возможность еще раз с ним увидеться, к губам любимым прикоснутся. А в груди раздирала ревность и страх. Неизвестно, то этот Гук, и что он может Юнги сделать. Чонгук свое сокровище никому не доверяет и люто злится, что прямо сейчас не может к нему сорваться. Тэхен отсидел все уроки, будучи очень растерянным, когда они кончились, домой не спешил. Он весь день думает только о том, что произошло этой ночью. Каждое прикосновение отдается болью, потому что все же это было не взаимно. Взаимно было у Тэ, а Чонгука это было просто мимолетное желание. Его сожрать. Пусть омега и не в курсе. Хотя не только сожрать. Внутри горит обида, на альфу и на себя. Как так получается, что, только находясь рядом, он чувствует себя по-другому? Что только один взгляд и то насмешливый отзывается внутри бурей? Тэ на себя злится, для него впервые, все эти трепетные чувства, но он не позволяет себе их по отношению к альфе, который к нему относится с таким презрением. Но, кажется, Чонгук ко всем так относится, и, кажется, смотря на Тэ, в его взгляде появляется какая-то снисходительность. Он возвращается домой, и медлит, прежде чем зайти в спальню. – Наконец, моя детка вернулась. – Уже сидя на кровати говорит с ухмылкой альфа, завидев вошедшего омегу и считая, что этот позывной его бесит. Хотя говорит он это с нежностью и не только с желанием его зацепить. Тэ этот позывной бесит, но вызывает не только это чувство. – Ты еще жив? – В ответ морщится Тэ, вызывая у Чонгука смешок. Омега замечает, что альфа все съел. – Тебе что-то нужно? – Пряча глаза от стыда пред альфой, интересуется тихо Тэ. Чонгук молча смотрит пронзительным взглядом на омегу, на то, как он пальцы сминает, совсем еще ребенок. Тэ вчерашнее хорошенько испугало и вызвало обиду. – Иди сюда. – Вдруг говорит альфа довольно холодным тоном. Тэ моментально на него глаза поднимает, не двигается. – Чего застыл, подойди, не съем. – На губах проскальзывает легкая ухмылка. Тэ медленно и предельно осторожно садится подальше от альфы, снова вызывая этим у Чонгука ухмылку. Какой же он наглый. Альфа молчит некоторое время, видит, как Тэ пальцами края кофты мнет. – Я тебя напугал? – То ли серьезно, то ли насмехается, Тэ пока понять не может, удивленно на него смотрит. Тэ не может понять, почему, когда он ближе, ему трудно с альфой сражаться. Почему когда он ближе, говорить сложно, даже смотреть на него тяжело? Поэтому Тэ только головой отрицательно и нервно мотает. Чонгук снова хмыкает. Совсем как ребенок. Похож немного… на Юнги. Он ведь к нему тоже почти ребенком попал. Хотя они совсем разные. Юнги даже будучи почти ребенком так кусался, так жалил, что Чонгук еле выживал. Тэ тоже палец в рот не клади, но, он немного робок, да и не ненавидит его так люто. В обоих боевой дух, но пламя Юнги, которое так горит в его глазах, никто ничем Чонгуку не сможет заменить. – Поужинаем сегодня вместе? – Вдруг задает вопрос Чонгук, а Тэ искреннее удивляется. Ужин? Он с ума сошел? Та просто предлагает поужинать после вчерашнего? – Нет. – Осмелев, отвечает Тэ, пытается показать уверенность, но Чонгук отчетливо видит в его глазах волнение. Он не хотел его пугать. – Нет. Я не хочу с тобой ужинать. И жить тоже не хочу. Ты вечно меня пытаешься задеть. Ты жуткий и… – осматривает его отчаянным и разозленным взглядом Тэ, чувствуя, как обида наружу вырывается, как он уже не может сдерживаться, – и ужасный. Ты не имеешь никакого стыда и совести, у тебя нет благодарности, ты… – запинается, еле не ляпнув «красивый», разозлено разглядывая альфу. Потому что этот ужасный человек один из самых красивых, каждый его взгляд вспаривает, но Тэ этот взгляд уже успел записать в самые любимые. Чонгук молча, даже не шевельнувшись, слушает тираду обиженного омеги и когда он умолкает, сам некоторое время только молчит, а потом внезапно протягивает к Тэ руку и за затылок к себе привлекает. Обнимает. У Тэ сердце замирает. Обнимает совсем нежно, как настоящий альфа, в руках которого моментально становиться уютно и хорошо. Тэ даже не шевелиться, внутри ощущает, как все трепещет. Он понимает, что нельзя этому радоваться, что нельзя ему поддаваться. Но, не вырывается, все равно поддается. Глаза прикрывает. Его самый опасный вампир обнимает, успокаивает, а он в его руках расцветает. Когда Чонгук его от себя мягко отстраняет, в глаза слегка затуманенные заглядывает. – Я не хотел. – Уверенно говорит с легкой улыбкой. Тэ понимает, что он не хотел напугать. – Ну, так что, ужин? – Задает вопрос альфа уже более обычным тоном, более холодным. – Еще готовить тебе. – Бурчит Тэ, еле сдерживая улыбку, чувствуя, как дико сердце отбивает. В этот момент телефон омеги звонит и Тэ вытягивает его, отвечая незнакомому номеру. – Слушаю. – Тэ. – Слышит знакомый голос омега и чуть не немеет. – Тэ, ты меня слышишь? Это я, Гук. Тэ переводит на альфу рядом испуганный взгляд, и Чонгук понимает, кто с омегой говорит.