Пойми, что мне не всё равно (Just to Show I Care)

      Милдред Рэтчед — человек привычки. Каждое утро она просыпается в одно и то же время, собирает один и тот же обед, целует одну и ту же женщину и уходит на ту же работу. Так проще. Даже безопаснее. Она наслаждается однообразием всего того, что большинству кажется утомительным. От этого не сбивается её дыхание, и сердце ровно бьётся. Именно эта стабильность надёжно удерживает её в настоящем.       Она, как всегда, приходит домой в 18:30, поворачивает ключ в замке зажигания и вздыхает с облегчением. Перед ней обрисовывается дом, в котором она живет с Гвендолин. Он стоит здесь такой неизменный и неуклонный. Безопасный. Он никуда не денется. Из окон льётся тёплый свет, и она улыбается. Гвендолин дома.       Милдред вставляет ключи в замок, и они звонко бренчат, после чего распахивается дверь. Она чувствует запах розмарина и ужина, который Гвендолин приготовила для неё. Её ресницы трепещут, а сердце бьётся в устойчивом ритме о грудную клетку. Они создали себе здесь свой островок, пространство, в котором царит распорядок и забота. Милдред знает, что будет дальше. Или, по крайней мере, она так думает.       — Милдред, это ты?       Это голос Гвендолин, но что-то в нём не так. В её тонах присутствует ледяной оттенок — нечто отстранённое и тревожное. Милдред чувствует, как напрягаются её плечи. Что-то случилось. Она не медлит, роняет сумочку на пол и оставляет входную дверь приоткрытой.       Гвендолин стоит на кухне перед раковиной, запрокинув голову и прижав к носу бумажное полотенце…       — У тебя идёт кровь, — бормочет Милдред, сокращая расстояние между ними в рекордно короткие сроки, кладёт руку на бумажное полотенце, которое уже пропиталось тёмно-красным цветом. — Давно это происходит?       Гвендолин опирается на холодный фарфор раковины, и её ладони дрожат. Милдред знает, даже не глядя. Она слышит, как стучат её кольца, и она понимает, что это не просто кровотечение из носа. Это нечто большее.       — Не… не знаю, — тон Гвендолин напоминает тон ребёнка, который сознаётся в своём проступке. Это так на неё не похоже, и всё это неправильно. Милдред пытается отделаться от этого ощущения. Ей нужно сосредоточиться, она не может позволить себе ни единого неверного шага. Её зрение затуманилось. — Где-то пару часов?       Эта новость потрясла Милдред настолько, что у неё чуть глаза не выскочили из орбит. Она задыхается, еле цепляется за воздух.       — Часов? — Она повторяет за ней и нахмуривается. — Ты была у врача? — Но она не получает ответа. — Если честно, Гвен…       — Пожалуйста, не сердись на меня. Не сейчас.       Дрожь в голосе Гвендолин заглушает плач Милдред. Она не понимает, почему злится, не понимает, отчего зажёгся огонь внутри. Она задерживает дыхание и тяжело выдыхает через нос.       — Я просто волнуюсь за тебя, — искренне извиняется она, пока глубокие карие глаза ищут нефритовые глаза Гвендолин.       Когда она находит их, она почти жалеет об этом. Их привычное мерцание исчезло, сменившись на нечто тусклое и угрюмое. По ним видно, что она плакала. Она кладёт руку Гвен на бумажное полотенце и начинает бегать по кухне.       — Что ты?..       — Тебе нужно к врачу, — Милдред прерывает её, ударяя формочкой для льда о стол и собирая кубики в кухонное полотенце. — Держи. Это поможет свертыванию крови.       Она подталкивает Гвендолин к двери с таким рвением, что любое желание протестовать отпадает. Они едут в относительной тишине, если не считать постукиваний Милдред ногтями по рулю. Она спрашивает Гвендолин, как она себя чувствует каждые пару минут, и получает один и тот же ответ, и это почти, как если бы они создали новый распорядок; даже сейчас — как по часам.       — Хорошо. Всё будет хорошо.       Когда они приезжают в отделение неотложной помощи, лицо Гвендолин совсем бледное. Она пытается скрыть, насколько она устала от потери крови, от нехватки воздуха, от металлически красного пятна на воротнике её костюма. Она делает это ради Милдред, а не для того, чтобы успеть вовремя. Милдред не любит лишнее внимание, и Гвендолин совсем не хочет привлекать его. Особенно если причиной этого внимания оказалась она сама.       Она берёт Милдред за руку, пока они сидят в зале ожидания, кажется, уже целую вечность. Но та вздрагивает, нахмуриваясь и устремляя взгляд в пустоту.       — Не здесь, — она приказывает, и Гвендолин понимает, что было глупо пытаться.       Ей могут отказать в лечении, прогнать за любой намёк того, что она не такая как все, что она с той, с кем ей не следует быть. «Сейчас со мной рядом подходящий человек», — Гвендолин с горечью думает, когда её глаза закатываются от приступа тошноты. Она стонет, всё больше вжимаясь в жёсткое пластиковое сиденье и запрокидывая подбородок. Как такое возможно, что у неё до сих пор не прекратилось кровотечение? Как в ней ещё что-либо осталось? Как…       — Гвен? Гвендолин? Сестра!       В её глазах темнеет. Пара рук хватает за плечи, тянет вверх, а затем снова вниз, а затем она движется в пространстве, не понимая как. «Кажется, я в инвалидном кресле», — Гвендолин понимает, её руки становятся вялыми. Она не может вспомнить, почему она их вообще подняла; в глазах у неё двоится, и всё размывается, но она слышит голос, который пытается вернуть её к реальности — тот, который она знает, которому она доверяет, который любит.       — Милдред, — её язык заплетается. — Где Милдред?       Кажется, она её услышала.       — Я здесь. Я никуда не уйду.       Она сообщает медсестре, что они сёстры, и, кусая себя за щёку, пытается смотреть ей в глаза. Строгим взглядом медсестра осматривает их, изучая их черты лица. В конце концов пожимает плечами и разрешает ей остаться, обматывая ноздри Гвендолин марлей, дабы остановить кровь, которая всё никак не перестаёт течь. Глубоко в душе Милдред хочет отвернуться и убежать, но она не может. Она знает, что ей нельзя. Мысль о том, чтобы бросить Гвендолин, отзывается болью в животе.       — Доктор Нельсон сейчас подойдёт, — пообещала медсестра, прежде чем закрыть за собой дверь.       Доктор Нельсон — высокий и стройный мужчина с добрыми глазами и чисто выбритым лицом. Он организован, и Милдред немного успокаивается, видя то, как он внимательно подходит к осмотру Гвендолин.       — Вы её сестра? — спрашивает он, пока Гвен слишком слаба, чтобы отвечать на его вопросы. Милдред стискивает зубы и кивает. — Ей нужно будет сделать несколько анализов крови, а также рентген. Были ли у мисс Бриггс в последнее время какие-либо травмы?       Брови Милдред нахмурились.       — У неё… нет. Ничего такого не припомню, — доктор Нельсон кивает, похоже, он собирается сказать что-то, но она опережает его. — У неё рак.       Ох, это выражение. Лицо его побелело, черты стали неясными. Этого достаточно для того, чтобы сердце Милдред на мгновение перестало биться.       — Когда ей поставили диагноз?       — Два месяца назад.       — Она проходила лечение?       — Да, но не химиотерапию. Врач хочет, чтобы она немного прибавила в весе, прежде чем начинать химию. Они должны были приступить в конце месяца, — Милдред охватывает приступ паники. Чего он ей не договаривает? — Я медсестра, доктор Нельсон.       Он улыбается ей столь же добрыми глазами, его нежная манера поведения никуда не делась.       — Да, я вижу, — говорит он, и Милдред понимает, что она всё ещё в рабочей форме, — но сейчас вы здесь как любимый человек, а не как сотрудник. Я пришлю медсестру для проведения анализов. Не думаю, что нам вообще понадобится этот рентген. Можете подождать в вестибюле или остаться здесь, если хотите.       Но Милдред его уже не слышит, всё её внимание сосредоточено на Гвен. С растрёпанными на подушке рыжими волосами она кажется такой маленькой, такой смиренной, но такой обесчещенной. Милдред берёт её за руку и поглаживает обтянутые кожей косточки на её ладони. На марле под носом Гвендолин уже играют нотки багровых пятен. Она не понимает, что ей ещё терять.       — Гвен, ты меня слышишь? — Её веки трепещут, ладони слегка сжимаются. Милдред вздыхает с облегчением, но продолжается это недолго.       Никто не должен ехать в больницу из-за какого-то кровотечения из носа. Когда она работала медсестрой, она никогда не видела ничего подобного. Милдред думала, что видела всё. Но такое? Она качает головой. Это неслыханно даже для неё. Но не доктору Нельсону. Она вспоминает, как он застыл при упоминании о раке Гвен, и внутри у неё всё сжимается, натягивается на ниточку, о существовании которой она и не подозревала. Тогда она перестаёт дышать. «О боже, дыши, глупая девчонка!» По её щекам текут слёзы, но она их не чувствует. У неё онемело всё, осталось лишь ощущение лежащей в её руке ладони Гвендолин.       — М… Мил… — Её имя умирает на её губах прежде, чем она успевает закончить его, но и этого хватает. Её голос вытаскивает Милдред из самых тёмных чертогов её разума и возвращает её обратно в флуоресцентное освещение больничной палаты.       — Я здесь, — её голос дрожит. Она щипает себя за ногу, надеясь, что боль поможет ей выровнять голос. Но не помогает. — С тобой всё будет хорошо, ты меня слышишь? Я люблю тебя. У тебя всё будет хорошо.       Но это неправда.       Они остановят кровотечение, вернут Гвендолин в чувство, заставят что-нибудь съесть, но…       — Это называется «острый лимфобластный лейкоз». Показатель уровня белых тромбоцитов невероятно низок. Ваш организм не может самостоятельно остановить кровотечение, — доктор Нельсон снимает очки и убирает их в нагрудный карман халата. Он почти не смотрит на них. Милдред чувствует, как Гвен напряглась. — Боюсь, что всё намного серьёзнее, чем мы предполагали, мисс Бриггс. Нам придётся дождаться вашего лечения.       — Но это лечится? — спрашивает Милдред, пока Гвендолин не смеет проронить и слова.       Он колеблется.       — Болезнь можно взять под контроль.       — Под контроль? — Гвендолин роняет эти слова, будто плюется кислотой. — Взять под контроль?       Милдред зажмуривается. Они пробыли там несколько часов, но Гвендолин сказала лишь пару слов, она просто сидела и предчувствовала нечто плохое. Как будто она знала то, чего не знала Милдред, как будто она влезла в понятную только ей, но не Милдред, шутку. Теперь, когда она слышит её голос, любая иллюзия высшего понимания ускользает от неё и оставляет женщину одну.       Просто женщину. Просто Гвендолин.       — Химиотерапия у наших пациентов даёт хорошие результаты, однако… — доктор Нельсон тяжело вздыхает, и Милдред понимает, что он тянет время.       — Просто скажите мне, доктор, — произносит Гвендолин устрашающе низким голосом. Милдред слышит то, чего не хотела бы слышать. — Я умру?       — Показатель выживаемости у взрослых невысокий…       — Сколько мне осталось?       — С химиотерапией и пересадкой костного…       — Сколько?       Он вздыхает, и Милдред замечает, что он стал более мрачным.       — Несколько недель, может быть, месяцев, если повезёт. Мне жаль.       Его слова, а затем пустота. Рука Гвендолин выскользнула из её руки и прижалась к виску. Милдред хотелось кричать, плакать, но… ничего. Ничего, что можно было бы сделать, ничего, что могло бы это исправить, ничего, что могло бы разбудить её от этого кошмара. Доктор Нельсон всё ещё говорит, всё ещё дает указания, как справиться с этим дома и какими должны быть следующие шаги. Милдред знает, что ей следует обратить внимание, поскольку Гвендолин не слушает его, и всё же… ничего.       — Спасибо, доктор Нельсон, — Гвендолин прерывает его монолог, и он догадывается, что ему пора покинуть палату. Все подробности позже.       — Отправляйтесь домой и поспите. Я позвоню завтра, и мы договоримся насчёт нашей следующей встречи.       Именно Гвендолин объединяет последующие шаги в план действий. Она подписывает форму для выписки, получает список лекарств, выбирается из больничного халата и одевается в безмолвном раздумье. Милдред ничего не может сделать, кроме как наблюдать за тем, как она снимает марлю с лица, заправляет несколько прядей за уши и…       — Готова, любовь моя? — Пальцы Гвендолин касаются её плеча. Милдред кивает головой, смотря на неё неуверенным взглядом. Гвендолин прижимается губами ко лбу молодой женщины, застыв на мгновение в такой позе, и вдыхает аромат шампуня Милдред. — Идём домой.       Дом. Милдред узнаёт это слово. Оно оседает в её животе со знакомым самодовольством. Она следует за ней по узким коридорам больницы, обратно через зал ожидания и на парковку. Только когда Гвендолин предлагает отвезти их домой, Милдред будто вытаскивают из затяжного сна.       — Не говори глупостей, — она настаивает, роясь в сумочке дрожащей рукой, и к горлу подступает ком.       Пальцы Гвен находят её ладони, и она замирает, тяжело сглатывая и отводя взгляд.       — Посмотри на меня, — она не может. — Пожалуйста, Милдред.       Её веки дрожат, когда она поднимает взгляд на Гвендолин. Гвендолин изучает её, незаметно нахмурившись. Она подносит большой палец к щеке Милдред, поглаживает её гладкую кожу. «И когда я начала плакать?» Милдред фыркает, наклоняя голову, и прижимается к ней. Она задыхается от слёз и чудесным образом, закрывая глаза, у неё получается запрятать в себе всхлипы.       Они приезжают домой перед самым рассветом, гравий на их подъездной дорожке оглушительно хрустит под колёсами. В панике Милдред забыла запереть дверь. Свет внизу всё ещё горел, но понятие тепла этого света не шло в сравнение с её философией стоицизма. Дорожка из капель крови простиралась от холла и до кухни.       — Милая, это может подождать, — Гвендолин пытается помочь ей встать с четверенек.       Она резко отстраняется, качает головой, не отрывая глаз от капель, высохших на деревянном полу.       — Это займет всего минуту, — она так сильно пытается вывести пятно, что Гвендолин удивлена, как она ещё не протёрла в полу дырку.       — Милдред.       — Я почти закончила.       Гвендолин становится на колени перед ней.       — Милдред.       — Я почти… — срываются с языка слова, и слёзы наворачиваются на глаза… снова.       — Всё хорошо, милая.       — Не хорошо.       Гвендолин прикусывает внутреннюю часть щеки и на мгновение задумывается.       — Ты права, не так уж и хорошо, — она хихикает, и это застаёт их обоих врасплох. — Иди ко мне.       Гвендолин ждёт её с распростертыми объятиями, и Милдред мечтает заглушить свой внутренний голос, который задаётся вопросом сколько ещё раз она сможет это сделать — сколько раз она сможет её обнять. Её пальцы запутываются в волосах Гвен. Они остаются в таком положении, кажется, целую вечность. Пока солнце не просочится в окна, пока их тела не заноют от злопамятного линолеума.