Салем. Война ведьм

Джонс сам – как ведьма. Гуд смотрит, как тот ложится на землю, прижимается к ней ухом и принимается что-то бормотать, ладонью поглаживая примятую траву. От зрелища становится не по себе. Гуд отходит отлить, а заодно и освежиться, голову проветрить. Джонс начинает пугать. Не ест уже второй день, спит только несколько часов и много времени проводит в неподвижном состоянии: сидит, прихотливо скрестив ноги, с прямой спиной и закрытыми глазами, и молчит. Долго может молчать. Словно призывает кого-то таким образом. Но никто не приходит, и Гуд думает, что к лучшему. Не уверен он, что готов к битве с теми ведьмами, к которым стремится Джонс. Смеркается. Закат догорает кровавыми каплями, расплескавшимися по набежавшим тучам. Отлив и стряхнув, Гуд завязывает штаны и возвращается, с оттенком брезгливости глядя за по-прежнему лежащим на земле Джонсом. Хочется окликнуть, но слова застревают в глотке, и это верный признак того, что лучше помолчать. Гуд шмыгает носом и снова отходит в сторону. Садится на поваленный сухой ствол возле канавы и лезет в заплечный мешок. Вытягивает засохший хлеб, с хрустом отламывает кусок. Джонс поднимает голову и шипит: – Сделай милость, не издавай звуков! Гуд замирает с хлебом, не донесенным до рта, и покорно сидит так, пока Джонс не заканчивает со своим ритуалом, встает и принимается отряхиваться. Тогда Гуд, наконец, кусает хлеб, и хруст громко отдается где-то в затылке. Джонс раздраженно вскидывает на него прищуренный взгляд, но ничего не говорит. Гуд молча ест и смотрит в свою очередь на приятеля. Молчание между ними вот-вот порвется, как самая тонкая из нитей. Джонс не выдерживает первым. – Мы сюда зачем вообще пришли, а? – он в три широких шага преодолевает расстояние между ним и Гудом и становится напротив, весь пышущий непонятным гневом. Гуд пожимает плечами. – Чтобы ты полежал и послушал землю? – предполагает он, невольно заражаясь чужим раздражением. Джонс выдыхает через нос и, будто бы невзначай, кладет ладонь на эфес тальвара. От Гуда, конечно, этот жест не укрывается. Он мирно дожевывает хлеб, внутри весь напряженный, как тетива, которую вот-вот спустят. Время тянется, как мед. – Мы здесь, чтобы убивать ведьм, – весомо говорит Джонс и опускает руку. – Не юродствуй, Гуд. У тебя ведь тоже виды на них. Гуд пожимает плечами, продолжая жевать. Ему не хочется признаваться, что весь пыл, вся ярость, что он испытывал, куда-то делись после смерти той ведьмы, которую они призвали на перекрестке. Может, и не нужны ему больше чужие страдания. Может, ему просто хочется все забыть и больше не вспоминать. Может, ему нравится думать про ту черноволосую ведьму, что до них колдовала на перекрестке. Гуд поднимает взгляд, вздрогнув от собственных мыслей, и видит, как Джонс пристально и внимательно смотрит на него. – Что? Джонс двумя пальцами поглаживает бородку. – Передумал? – проницательно спрашивает он, и в первый момент Гуд собирается все отрицать, однако на язык ложится совсем другой ответ. – Сильные они здесь, местные ведьмы. Джонс презрительно хмыкает. – Никак трусишь, приятель? Он склоняется к Гуду и сверлит его своими светлыми и немного безумными глазами. Явно хочет что-то сказать или сделать, но внезапный шорох позади вынуждает его резко развернуться. Гуд вскакивает следом. Она идет к ним, взметая дорожную пыль длинным подолом платья. Распущенные волосы укрывают плечи. Уголки губ чуть опущены книзу. Ведьма – а кто же еще? – будто бы опечалена чем-то. У нее светлое лицо, однако Гуд, словно провидец, знает откуда-то, каким темным оно может быть. Кто она? Откликнулась, услышав, на призыв охотника? Пришла совершить собственное правосудие или, быть может, договориться? Гуд надеется на второе, но... Джонс цокает языком и выхватывает тальвар. В то же мгновение ведьма поднимает руку – и тальвар отлетает прочь, а Джонс, скуля и воя, валится на колени, хватаясь за запястье: судя по всему, оно сломано. Если Гуд и хотел последовать его примеру с оружием, то явно передумал. Так и остался стоять, не рискуя шевелиться. Впрочем, ведьма даже не смотрит на него, все ее внимание отдано плачущему Джонсу. Она подходит к нему, опускается на корточки и говорит, растягивая слова: – Зря ты сюда явился, Киллиан. Гуд с интересом навостряет уши. Они знакомы? Что ж, это могло бы многое объяснить. Вот, значит, как выглядит та ведьма, чью голову Джонс с удовольствием снял бы с плеч. Гуд чуть расслабляется, почему-то уверенный, что не пострадает. Если, конечно, не станет лезть на рожон. Джонс, баюкая руку, злобно выплевывает: – Зря ты не бежишь, Эмма! Эмма чуть запрокидывает голову и издает горловой звук, похожий на смех, вот только веселого в нем – капли две, не больше. – Во мне его сила, Киллиан, ты же знаешь, – небрежно говорит она. – И она помнит тебя. Кончиками пальцев она касается лица Джонса, и тот моментально отдергивается, словно прикосновение жжет огнем. А может, и жжет, кто ж его знает. Гуд невольно почесывает собственную щеку, и это движение привлекает Эмму. Взгляд ее устремляется на Гуда – впрочем, ненадолго, он ведьму явно не интересует, и вскоре все внимание возвращается Джонсу. Почему же тот не рад? Ведь он так долго искал. Эмма поднимается, и следом за ней устремляется вверх дорожная пыль, подсвеченная лучами закатного солнца. Гуд сглатывает. Там, где они стоят, уже не перекресток, но все еще дорога: с одной стороны у нее – лес, с другой – поле. И тьма надвигается с леса, расчищая дорогу ночи. Джонс больше не скулит от боли, но рукой старается особо не двигать. Встает и оглядывается на Гуда. Гуд не понимает его взгляда – что от него требуется? Молчать? Говорить? Поднимать оружие? Последнее он точно делать не станет, видел, как далеко отлетел тальвар. Что-то меняется вдруг: в воздухе, в звуках, в чужом дыхании. Эмма мрачнеет, взгляд ее становится ледяным, она подступает к Джонсу так близко, будто хочет поцеловать – или убить. Джонс вроде и хочет отшатнуться, но что-то не дает ему это сделать. Или кто-то. – Я чую в тебе колдовство, – тянет Эмма, пристально глядя на Джонса, а потом вдруг хватает его цепко за подбородок и притягивает к себе еще ближе. Гуд дергается было, чтобы прийти на помощь, однако чужая страшная сила вцепляется ему в горло и придушивает слегка: несильно, так просто, чтобы смирно стоял. Эмма не смотрит на него, но Гуд точно знает: ее проделки. Вообще, он слишком много в чем уверен насчет этой ведьмы. Возможно, даже больше, чем Джонс. Становится не по себе, впрочем, поделать тут нечего. Ждать только. И надеяться, что Джонс разберется. Пока Гуд не шевелится, призрачная рука дает ему дышать, но стоит двинуть хоть мизинцем… Губы Эммы раздвигаются в ухмылке. – Кто-то обучил тебя по мелочам, да, Киллиан? – она отталкивает его от себя, продолжая смеяться, но глаза остаются пустыми и страшными. Сила продолжает держать Гуда. Джонс откашливается. – Все шансы хороши, красотка, – вдруг просыпается в нем скабрезность. – Уж не думала ли ты, что я упущу свои? Гуд силится, но не может понять, о чем таком толкуют эти двое. Тем временем, сила тянет куда-то вверх, приходится подниматься на цыпочки, и однажды возможность расти кончится. Гуд понимает это уже сейчас и начинает ощутимо беспокоиться. Умирать здесь, на окраине какого-то леса, в сомнительной компании… Это никогда не входило в его планы. – Эй… – сипло зовет он, слова с трудом проталкиваются сквозь сдавленное горло. – Эй! Его не слышат. – Я – это не он, – говорит Эмма. – Он мертв, я убила его. Вместо Джонса вздрагивает Гуд, а сам Джонс отвечает: – Покуда в тебе хоть частица его, я никуда не денусь, уж будь уверена. Он склоняется к Эмме, будто хочет поцеловать, и в этот момент за спиной ведьмы, немного в стороне, возникает пылевой вихрь. Он рождается так быстро и бурно, что сила, которой Эмма удерживала Гуда, ослабевает в тот же миг. Ведьма отворачивается, теряя интерес к охотникам, Гуд падает на колени, надсадно кашляя, Джонс отступает на шаг, ищет взглядом тальвар. Эмма расплывается в широкой, искренней улыбке, когда из вихря, рожденного на закате, выходит женщина: та самая, что колдовала на перекрестке. Гуд очень хорошо запомнил ее, о да, и на то у него свои причины. Впрочем, сейчас они не так уж и важны. Эмма по-прежнему стоит спиной к охотникам, и Джонсу, как видит Гуд, очень хочется воспользоваться этим. Он продвигается все ближе и ближе к тальвару, а Эмма смотрит, как вторая ведьма, темноволосая и темноглазая, окутанная тьмой, идет навстречу ей. Гуд, выдохнув, садится прямо на холодную землю. И пораженно наблюдает, как Эмма целует – но не Джонса, а женщину, и та отвечает ей весьма охотно и страстно. В миг их поцелуя заходит солнце, ночь вступает в свои права, а вновь рожденный вихрь скрывает ведьм от чужих взглядов. Напоследок мелькают смешавшиеся волосы – светлые и темные, – да сплетенные в объятии тела. Стена колдовства непроницаема для глаз смертных, и Гуд выдыхает с досадой, потирая горло. Потом встает, устав от холодной земли. Джонс сплевывает, скривившись. – Свадебку праздновать пошли, – цедит он с омерзением, следя за столбом пыли, двигающимся прочь по дороге. Вслед за ним уходят звуки. Гуд передергивает плечами. – Ведьмы, – сорвавшееся с его уст слово звучит не то восхищенно, не то осуждающе. Он и сам не знает. Пыльный вихрь вдали медленно распадается сухими листьями.