Пленённые затмением

      Апрель. Рим. Наше время       Она была хорошо одета. Черное пальто, дорогие красивые часы, красный клетчатый шарф, очки, оправа которых скрывала затаенную глубокую печаль в глазах... Я знаю ее, потому что она часто приходит в наш храм во время весенней службы. Каждый год, в один и тот же период месяца, над алтарем она проливает слезы. Она так отчаянно молится о ком-то, что я невольно задумывалась — о живом ли, о мертвом?..       Я работала обычным секретарем при храме, в моих полномочиях было следить за тем, кто приходит и уходит, составлять плановые расходы и закупки, а также составлять и вывешивать расписание ближайших служб. И хотя в мои полномочия никак не входили обязанности наблюдать за прихожанами, однако я часто размышляла над тем, по чью душу приходит эта девушка. О ней я думаю всегда. Я бы многое сделала, чтобы узнать ее тайну, — узнать какую утрату она потерпела.       Однажды по непредвиденным обстоятельствам, в прошлое воскресение я проходила мимо и, сама не заметила как, услышала ее шепот: «Тиберий…», а затем по ее бледным от тоски щекам покатились свинцовые слезы. Она схватилась за сердце, продолжая плакать и не издавая более звуков. Должно быть, жизнь научила ее тихо плакать, так, чтобы никто не мог увидеть или услышать. В тот день она делала это печальнее обычного. Так мне показалось, потому что я единственная наблюдала за ней все это время. Ни одному человеку неизвестно, какая непосильная ноша у нее на сердце.       Девушка схватилась за сердце, и я, тут же выбросив все документы и позабыв о работе, подхватила ее под локоть и поволокла на свежий воздух.

***

      Перед ее глазами всплыла казнь…       …Небольшая площадь. Несколько людей, одетых в одни лохмотья, собрались, чтобы поглядеть на осужденную. Девушка была очень юной и молодой, щеки пылали розовым огнем, но сияние в глазах угасло. Она смотрела вдаль и что-то говорила себе под нос. Осужденной приписали смертный приговор путем повешения. Она стояла на площади для казни так, что вся собравшаяся толпа праздных зевак хорошо видела ее и четко слышала маленького человечка, озвучивающего приговор. Речь его была громкой, связной, такой, что от каждого слова, произнесенного им, люди начинали робеть и в страхе замирали. Они понимали, при непослушании это могло произойти с каждым из них.       Глашатаем он был выдающимся, озвучивал приговор так, что слышно было даже с балконов дворца, где сидела знать, с удовольствием наблюдающая за представлением. Ливия заставила всех людей, живших во дворце, выйти на балконы и наблюдать за этим. Всех рабов, слуг, патрициев и патриций, вот только Его там не было. Кто-то наблюдал казнь с большим интересом, а кто-то — с ужасом. Женщина зверски ухмылялась — она хотела увидеть слезы и мольбу осужденной, но та не поддавалась ее желаниям. Девушка стояла спокойно и смиренно, прекрасно осознавая, что сейчас ее ждет. И она ждала. Ждала, когда человек в белом плаще закончит свою речь и махнет рукой ликтору, чтобы тот нажал на рычаг. И тогда твердая поверхность опустится из-под ног осужденной, а петля сдавит ее шею.       Глашатай во всеуслышание продолжал объявлять, за какое преступление лишают девушку жизни.       — Сие преступление — самое страшное преступление, преступление против императорской власти, преступление против императрицы Ливии и императора Антония, должно караться строго во главе закона Римской Империи. Осужденный не имеет права просить о помиловании, осужденный не имеет права просить о том, чтобы душа его упокоилась с миром, тело осужденного нельзя хоронить или сжигать, разрешается только позорно выбросить в Тибр, на съедение волкам. Осужденный не имеет право просить воды перед смертью, также ему запрещено прощаться с родственниками. Дети осужденного, если таковые имеются, также должны быть повешены.       Человек продолжал говорить, а девушка, слушая этот противный голос, от которого гудела голова, уже невольно помышляла о том, чтобы ее скорее повесили. Может так она сможет вернуться назад? Она не слышала, что говорил этот маленький человечек. Она не слышала возгласов толпы. Не слышала она также и противного триумфального смеха Ливии, по чьей милости оказалась загнанной в петлю. Она просто думала. Смотрела на голубое, бескрайнее и такое чистое небо, и думала.       — Ну и зачем ты продолжаешь вставлять мне палки в колеса? — обратилась она сама не зная к кому. — Прошлые невзгоды я еще могу понять, ладно. Но это? Зачем ты отправил меня сюда? Какой в этом смысл? Если ты хотел убить меня, если мне суждено было умереть, то почему нельзя как всем нормальным людям — в свое время и в свою эпоху!? Зачем было посылать меня в этот мир? Зачем, спрашиваю тебя!       Ликтор, на вид крупный непоколебимый мужчина, стоял позади нее и слышал, что девушка разговаривает сама с собой, но не понимал ни слова из странных речей. Должно быть, она просто сошла с ума, и несет всякий вздор. Еще бы, в таком юном возрасте и так позорно умирать — не каждый сохранит свой рассудок в целости. Но как жалко будет ломать ее тонкую нежную шею, она ведь совсем ребенок еще.       Глашатай махнул рукой, и ликтор нажал на рычаг. Толпа в ужасе застыла…       От этого ужасного воспоминания девушка пошатнулась и схватилась за сердце, тяжело дыша.

***

      Девушка схватилась за сердце, и я, тут же побросав все документы на ходу, и позабыв о работе, подхватила ее под локоть и поволокла на свежий воздух.       Я усадила ее в беседку под липами и подала ей травяной чай, который мы пьем во время Великого поста. Ее пустой взгляд сводил меня с ума, я даже не знала, что я могу сделать для нее. Для начала неплохо было бы узнать ее имя.       — Джулия, — тихо произнесла она, словно прочитав мои мысли.       — Что так печалит ваше сердце, Джулия? О ком вы молитесь каждый год? — осторожно спросила я.       — О нем… — взгляд ее был прикован к серым облакам, за которыми едва виднелись лучи весеннего солнца.       Джулия говорила спокойно, но в ее голосе отчетливо слышалась усталость. Усталость от нелегкой судьбы... усталость от тяжелой жизни.       — Он… умер? Тот человек, о ком вы говорите, — я взяла ее за руку, и поставила чай на столик. Девушка была не против моей поддержки, либо же ей было просто безразлично.       — Он… он жив, — сказала она. — Он живет в моем сердце, и я проливаю слезы от того, что он невыносимо далеко. Он жив и мертв одновременно. Как такое возможно? — она горько усмехнулась. — Представьте себе такую картину: человек умер две тысячи лет назад, но в этом мире, в наше время, до сих пор есть тот, кто молится каждый год за его упокой.       Когда происходят странные вещи, сердце чувствует неладное и верит всему происходящему, однако разум судорожно пытается искать логический ход решений. В тот момент я верила каждому ее слову. Я и понимала и не понимала одновременно, о чем она говорит.       — Он умер две тысячи лет назад?.. Тот мужчина, о котором вы говорите… Это… Это Тиберий?       Джулия кивнула.       — Две тысячи лет назад? — повторила я, нахмурившись. — Тиберий? Речь идет об императоре?...       Последнее я произнесла неуверенно, потому что все еще пыталась разобраться в том, что говорит эта девушка. Джулия кивнула.       — Император? — снова повторила я неуверенно. — Это ведь тот, который дядя великого императора Клавдия? И дедушка Калигулы?..       Она снова кивнула:       — Он жил и умер две тысячи лет назад. Никто его не знал как личность, люди знают его лишь как часть истории. Но представьте себе, я единственный человек в мире, который знал его, и вообразите, единственный человек, который каждый год молится за его упокой. В нашем мире он давно уже мертв и обратился в траву. Но там — там он жив. И я не знаю, что с ним произошло. С тех пор, как я покинула то место, его взяли в плен и уволокли куда-то. В исторических источниках ничего об этом не написано, и про меня там нет. Еще бы, за две тысячи лет, мало что могло сохраниться… Я мучаюсь от того, что не знаю, как сложилась его жизнь. От того, что тысячелетия разделили нас навсегда. Навсегда... Какое страшное слово.       Думаю, она никогда никому об этом не говорила, и оттого ей было очень тяжело. Разве поверит кто ее словам? Да и дело не только в этом. Я решила выслушать ее историю. И мне было неважно — правда это или полнейший вздор. Важно было то, что ей станет намного легче от того, что она наконец может поделиться наболевшим.