Тебя нет

— Я ебал эту затею. — Энакин… — Во-первых, — прохрипел Скайуокер, отпихивая Оби-Вана от себя и надевая киберпротез живой рукой, хмурясь и шипя от всё ещё непривычного жжения, — я в академе уже полгода, если ты запамятовал. Во-вторых, я не хочу сейчас слушать никаких нравоучений. И, в-третьих, повторю, если ты не понял — я. Ебал. Эту. Затею.       Оби-Ван, сжав челюсть, наблюдает, как Энакин дрожащими живыми пальцами вынимает горсть обезболивающих из таблетницы, тут же закидывая их в себя и запивая крупными, шумными глотками холодного коньяка.       Руки (или то, что от них осталось) перестают дрожать, и он вновь переводит взгляд стальных глаз на Оби-Вана, так и оставшегося подпирать косяк двери в его комнату. — Ну и почему ты всё ещё здесь? Мне больше нечего добавить. — Потому что это не просьба, Энакин. — Не разговаривай со мной в таком тоне, — вновь огрызнулся парень, делая вид, что ему стало очень интересно оглядеть свой белый протез, — ты мне не отец. — Верно. И не особо подхожу на роль отца. Но я твой опекун. И несу за тебя и твои действия ответственность, нравится тебе это или нет. — Не нравится. Я не просил об этом, — Энакин сжимает кулаки, стараясь не смотреть на нависающего над ним Оби-Вана. — Энакин, ты не один потерял в той катастрофе дорогого человека.       Энакин кусает губы, чтобы не сматериться. Он ненавидел, когда они вспоминали об этом.       Весёлые разговоры Квай-Гона и мамы, как всегда обо всём на свете и ни о чём одновременно. Какая-то ненавязчивая попсовая мелодия на фоне — а не Дэвид Боуи ли?       Квай-Гон, почесав серебристую бородку, оборачивается к нему, что-то спрашивая. Студент, отвлекаясь от активной переписки с его коллегой, смеётся и отвечает.       Краем глаза замечает спокойную улыбку мамы.       А затем…       З а т е м…       А затем со встречной полосы на их маленькую иномарку налетает гелендваген и он слышит, как мама кричит его имя в последний раз, и видит, что профессор Джинн безуспешно пытается огородить её собой.       Энакин шумно выдыхает, обхватывая руку в месте, где начиналась культи. Пластиковый протез жалобно скрипит под его хваткой.       Говорили: начнёшь новую жизнь, это чудо, это какая-то неведомая сила, что ты выжил.       Говорили: у тебя всё получится, ты справишься.       Ну конечно.       Энакин поднимает голову только тогда, когда Оби-Ван, как обычно бесцеремонно вторгаясь в чужое личное пространство, крепко сжимает его острое плечо. — Я тоже по ним скучаю, — говорит Кеноби хрипло, а его глаза чуть слезятся от хлынувших воспоминаний, — и ради их памяти я сделаю всё возможное, чтобы у тебя всё было хорошо.       Энакин усмехается про себя: ладно, рыжеволосый парень его профессора, преподаватель истории искусств и заядлый любитель вязанных вещей и зелёного чая — не самых худший опекун для полной сироты. — Ладно, уговорил, «учитель», — говорит спустя некоторое время Скайуокер, хлопнув Оби-Вана по руке, — так чего, говоришь, хотят твои знакомые? — Чтобы ты помог их дочери поскорее войти в учебный процесс. Она умница и отличница, но у неё есть… некие проблемы с социализацией.       Говоря это, Кеноби предотвращает вторую попытку Энакина закинуться колёсами, хмуро кивнув в сторону почти пустой недельной таблетницы.       Недельной таблетницы, пустой в начале недели. В самом деле. — И с чего вы все взяли, что из меня выйдет хороший наставник? — Рекс тебя порекомендовал, — пожал плечами рыжий мужчина, поправляя поношенный свитер, — сказал Сатин, что лучше Скайуокера студента на факультете нет.       Энакин демонстративно закатывает глаза, вызывая у Кеноби небольшой смешок. — Да, я сначала тоже удивился этому заявлению, но он в тебе уверен. Сказал, ты бы точно победил на выборах главы факультета, если бы не… трагедия. — Может быть, — туманно говорит Энакин.       Его наконец-то полностью отпустило.       Дурацкая фантомка и рёв шин в голове ушли.       На ещё один день… — Ладно, — расслабленно соглашается Скайуокер, сползая спиной на кровать и блаженно закрывая глаза, пока Кеноби, поняв намёк, заботливо выключает лампы в комнате, — как её звать-то?       Болеутоляющие и коньяк его когда-нибудь убьют, но какая уже разница? И в чём смысл? — Асока Тано. Я скину тебе её инстаграм. Доброй ночи, Энакин.       Скайуокер окончательно тонет в мягкости кровати и уюте мрака, не отвечая и слыша, как Оби-Ван тихо закрыл дверь.       Асока Тано, хах?       А с о к а…

***

— Асока, блядь, Тано, — задумчиво тянет Энакин утром следующего дня, рассеяно листая ленту её страницы в инсте.       Фотографий не так много — что необычно для её возраста. На первом курсе большинство робких девочек пускаются в дебош — колёса, алкоголь, клубы, но ни одна сториз или пост не намекали на то, что Асока Тано входит в это естественное большинство.       Зато текста было достаточно. Под фотографией с тёмно-синим маникюром на худенькой руке, сжимающей нож-бабочку — пост о глупости насилия. Следующий снимок, запечатлевший её силуэт на фоне оранжевого заката, окрашивающий видимые кусочки кожи в тот же цвет, мог бы сопровождаться цитаткой из песни поп-дивы, но вместо неё — текст-напоминание о любви к себе.       Энакин делает долгую затяжку, стряхивая пепел в кружку с недопитым кофе, и переворачивается на другой бок.       Если бы Кеноби вернулся с пар сейчас, то обязательно наорал бы на него за курение в постели, да что там — в квартире. Но какая разница, в самом деле, если он так настаивал на выходе Скайуокера в люди? Всё равно ведь нашёл новое увлечение в ректорессе Криз. — И чему мне тебя учить, Асока Тано? — хмурится Энакин, кусая сигарету, — сама ведь всё понимаешь в этой жизни, глупышка.       А затем он открывает вкладки с хайлайтами сториз — вот подборка фото с друзьями, из которых он с большим неприятным осадком узнаёт Асажж Вентресс и Лакса Бонтери — ёбнутую на всю голову сатанистку и гламурного маменькиного сынка. — Ну, по крайней мере, я могу научить тебя выбирать друзей.       Скайуокер тушит окурок о кружку, пока инстаграм самостоятельно переключает вкладки.       Подборка собственных рисунков — мрачных и двусмысленных, как неожиданно. Следующее — отрывки из любимых треков — ладно, хоть в музыке у неё был отличный вкус.       Энакин было начинает скучать, как вдруг видит нечто совершенно неожиданное — и палец живой руки будто бы сам жмёт на экран, удерживая изображение на месте. — Вот оно как…       Асока Тано была застенчивой девочкой — это было видно и без дедукции, так что он не удивился такому типичному для подростков количеству ретуши на лице. Но он и подумать не мог, что она делала это вовсе не из-за маленьких прыщиков или чёрных точек.       Энакин мог бы назвать её красивой. Она была менее утончённа внешне, чем та же профессор Амидала — о, та была просто музой для глаз, настоящей моделью, непонятно как оказавшейся на должности завкафедры юридического. Но Асока… Была другой.       Голубые глаза с длинными чёрными ресницами, чуть завивающимися на кончиках, источали доброту и искренность, в то же время очень контрастируя с её белыми волосами в голубую прядку. Широкая белоснежная улыбка, пухлые губы, окрашенные кирпичной помадой, чуть смуглая кожа… и большие пятна витилиго — на щеках, лбу, под бровями.       «Любите себя так же сильно, как я ненавижу свою природу» — togruta08.       Энакин кусает губы, возвращаясь к фотографиям из профиля и вспоминает единственную, где девочка не носила длинные рукава.       Фотография с семьёй. Мудрый и очень счастливый отец, в чьи каштановые волосы начала пробираться седина, гордо стоит позади Асоки, сжимая её худенькое плечико, обнажённое изящным выпускным платьем. По другую сторону — мама, невероятно красивая женщина, поддержавшая дочь окрашиванием собственных длинных пепельных прядей волос в голубой оттенок.       И сама Асока. Такая же улыбающаяся, но напуганная вниманием многочисленных камер — разумеется, дочь кандидата наук должна была учиться в элитном частном колледже. Укрывающая руки бледной алой вуалью — и до белых костяшек сжимающая красный диплом в маленьких руках.       Маленьких, тоненьких и красивых руках, на которых, при небольшом увеличении, были видны глубокие горизонтальные порезы.       И Энакин как-то совсем неловко роняет телефон: то ли из-за внезапной судороги, что свела руки, то ли из-за ломки, то ли из-за двух пришедших осознаний.

***

      Осознание первое: Оби-Ван бы точно не взял учить её жизни в университете.       Ну в самом деле — опоздать на встречу со своим тьютором в первый же день учёбы? Даже Рекс и его братья себе такого не позволяли, хотя это было бы вполне в их стиле.       Энакин нетерпеливо покусывал сигарету, пряча протез в кармане спортивной куртки. Ему не нужны были лишние вопросы — он сам собирался их задать.       Бросив окурок куда-то в сторону каменного истукана какого-то дохуя важного для города деятеля, он вышел из «курильного угла», наблюдая, как студенты — знакомые и не очень — змейками вытекают из узеньких дверей корпуса.       Иногда он скучал по этой жизни — простой, но насыщенной событиями: то очередными факультетскими мероприятиями, то дружными попойками с одногруппниками в самых зассаных, из возможных, клубах, то нервными зачётными неделями и закрытием долгов до очередной волны отчисления.       Но больше всего он скучал по н е й…       Энакин, натянув кепку сильнее на лицо, отвернулся от входа, когда заметил знакомый тёмно-синий плащ и высокую причёску бывшей кураторши.       Во всех смыслах бывшей, как бы это ни было смешно.       Мирное жужжание телефона отвлекает его от воспоминаний о Падме, пока та уверенной и грациозной походкой проходит совсем рядом, увлечённо болтая с кем-то через подсы.       Она его даже не заметила… В самом деле, зачем успешному методисту с собственным бизнесом третьекурсник-калека? — А говорила, что любит, — фыркнул он вслед цоканью каблуков, вновь снимая кепку и обращая внимание на экран мобилы.       «Я только вышла из деканата, сейчас выйду к тебе», — гласило сообщение от togruta08.       «Хорошо, я в чёрной спортивке, стою рядом с курилкой», — набирает было Энакин ответ, но оказывается прерван неловким кашлем рядом и резким запахом цитрусовых духов. — Стрельнешь сигаретку? — максимально вежливо и мило спросила у него Асока-Тано-во-Плоти, устало потирая шею. — Первый день всегда самый тяжёлый. А ещё и мои одногруппницы неисправимые дуры.       Хлопнув длиннющими ресницами и застенчиво прикусив пухлые губы, она ждёт от ошалевшего от подобной наглости Скайуокера ответа.       А он же практически на автоматизме открывает пачку вишнёвого «Чёрного капитана», протягивает подростку-переростку сигариллу, что та изящно и по-свойски нагло ловит губами, и подкуривает ей любимой дорогой зажигалкой — последней ценной вещью, что подарил ему профессор Джинн.       Асока, сложив аккуратные ладони вокруг огня и будто бы специально прикасаясь к его руке, мирно закуривает, благодарно кивая. — А родители в курсе, что ты куришь? — только и может спросить Энакин. — А я и не курю, — добродушно отвечает она, улыбаясь во весь рот, — так, стреляю. — А откуда знаешь, что курю я? — Рекстер рассказал, когда ходил со мной в деканат. И доцент Йода на тебя жаловался первокурсникам. Говорил: «университета герои никотином не травят себя, как Скайуокер-спорторг»… Но он какой-то поехавший дед, не думаешь?       Энакин несдержанно усмехается, оглядывая дерзкую девчонку, одетую так, будто она сошла со страниц феминистского инстаграма — облегающая водолазка бордового оттенка, чокер на шее с эзотерическими символами и платье-сарафан чёрного цвета, дополненное бордовыми чулками и массивными белыми кроссовками. Сразу видно, что приезжая. — Для первокурсницы ты слишком быстро всё схватываешь. — За моими плечами художественная шарага и красный диплом, — жмёт плечами девушка, затягиваясь и внимательно глядя на старшекурсника, — а ты для героя универа слишком неважно выглядишь. Но шрам на глазу крутой, базарю. Я бы тебя даже нарисовала.       Выдыхая дым практически в его лицо, она быстро и очень сильно обнимает его за талию, прижимаясь щекой к плечу, и перед тем, как ошалевший от такого порыва тепла Энакин успевает хотя бы отойти на шаг дальше, хватает того за протез, вытаскивая из кармана, и тянет за собой, переплетая ловкие пальцы с небрежным маникюром с бесчувственным механическим пластиком. — Ты вообще не знаешь про личные границы, малая?       Асока на его возмущение только смеётся, не обращая внимания ни на руку, ни на кривые взгляды однокурсников в их сторону, а только швыряет окурок к каменному неизвестному, как и сам Энакин до неё, да тянет его за собой в университетский сквер, заставляя пересмотреть свои планы на экскурсионный тур. — Я всё уже про тебя знаю, Скайгай, хоть ты и не самый медийный на факультете, — лукаво улыбается ему Асока Тано, — и будь уверен — ты со мной встрял, и надолго.       Энакин окончательно теряет дар речи, отдавая ситуацию в чужие руки. Да, он сам был не против, чтобы эту затею решили за него, но не так… радикально. Бескомпромиссно. Нагло. Какие ещё там эпитеты остались?..       Следуя за напевающей под нос какую-то панкуху девчонкой с суицидальными наклонностями, к нему вдруг приходит второе осознание.       Осознание второе: Скайуокер, ты, блядь, по уши, бесповоротно, сука, влюбился.