и может тогда мы вернёмся домой.
21 ноября 2020 г., 13:32
Примечания:
2/4.
Уезжай от своих родителей и переезжай ко мне Мы купим домик у моря и будем валяться в горячем песке
Асока была подобна самому сильному урагану из возможных. Энакин сравнил бы её с какой-нибудь Катриной или чего хуже — северным ветром в морозную зиму, сшибающим с ног сильнее, чем проклятый лёд, но был уверен — нрав девчонки был покруче. — Ты не девочка, Асока, ты настоящий пиздец. А девочка-пиздец в ответ только хихикает, сбрасывая босоножки с ног и прыгает босыми ступнями в горячий песок, пока Энакин, тяжело дыша из-за внезапной пробежки до пляжа, остаётся на трассе. — Курить надо меньше, Скайуокер. Какой из тебя спорторг, если я тебя обогнала? — Однорукий спорторг, очевидно, — огрызается в ответ Энакин, стирая пот со лба живой рукой. О, если бы проблема была в одних лишь сигаретах. С этими бесконечными просьбами Тано-младшей погулять с ней по городу у него совсем не оставалось времени ни на употребление морфия, которого отчаянно требовал мозг, ни на любимый коктейль из обезболивающих и крепкого алкоголя. Не долбить же по вене при этой мелкой, так ведь? Хотя на одной только ломке список бед не кончался. Асока была сама как одна огромная беда, обрушившаяся на Энакина, видимо, за все его грехи. А теперь она привела его на пляж. Замечательно. — И чего ты там застрял, Скайгай? — кричит ему Асока, подходя к сверкающей глади воды. — Ненавижу ебучий песок, — практически рычит под нос Энакин, аккуратно ступая кедами по пляжу. По пути он подбирает чёрные босоножки, отряхивая их от мелких песчинок, и преодолевает расстояние до первокурсницы, развалившейся в светлом платье на самом берегу. — Твоя мать убьет меня, если ты его изгадишь, — комментирует Скайуокер, садясь рядом с ней на свой рюкзак и пряча протез в карманы толстовки. — Моя мать в тебе души не чает. Скорее я останусь без возможности выйти из дома. — Если так получится, обязательно передавай ей мою благодарность. Асока смешно фыркает и по-дружески толкает его в бок, подсаживаясь ближе. Солнце медленно опускается к горизонту. — Конец сентября, ты можешь в это поверить? — спрашивает Тано больше риторически, пропуская оранжевые лучики сквозь тонкие пальцы. — Почти месяц, как ты ебёшь мне мозги, ага, — отвечает Энакин саркастически, но не может сдержать улыбки. — Да завались, Скайгай. Я — лучшее, что случилось с тобой за последние полгода, и ты сам это знаешь. Энакин жмёт плечами, внимательно смотря на Асоку. Да, наверное, так и было. После полугода изоляции в четырёх стенах, извечных поездок с Оби-Ваном к психотерапевтам и протезистам, после всех этих моментов, когда и без того разрушенная жизнь сыпалась ещё сильнее, Асока, никогда не рассказывающая о своих проблемах, но зачем-то допрашивающая его, была единственным веским поводом отложить колёса с коньяком в сторону и встать с постели. Пока он находится в собственных размышлениях, героиня его мыслей бесцеремонно достает из его поясной сумки пачку его сигарет и вытаскивает сигариллу, оставляя коробочку у себя. — Ты бросаешь курить, — гордо объявляет она, лопая кнопку зубами. — А ты начинаешь? — Энакин даёт подкурить, а зажигалка озорно блестит в его руке. Асока не отвечает, затягиваясь и наблюдая, как Скайуокер рассеянно крутит зажигалку живыми пальцами. «Космическая одиссея» Боуи, заходящее солнце, гелендваген. Скайуокер закрывает зажигалку с громким хлопком, вновь пряча её в сумку. — Скоро годовщина, да? Энакин, съежившись, выдерживает взгляд Асоки на себе, но молчит. Она слишком много про него знала. Она слишком интересовалась. Она не оставляла его боль только ему. Но это не то, чего он от неё хотел. — Я говорил тебе, что не ищу жалости. — Как и я, — говорит Асока, поворачиваясь к нему и перебрасывая тощие ноги через его, — но меня все жалеют. Её тепло греет сильнее ненавистного песка. — У тебя всего лишь пятна на лице, — слишком небрежно говорит Энакин, стараясь игнорировать то, насколько изящно выглядит её тело в этом простом открытом белом платье, одна из бретелек которого, будто бы специально, падает на её покатое плечо, обнажая вид на глубокие порезы под тканью, — плевать, что люди смотрят и что они там думают. — А у тебя всего лишь нет руки, — вторит ему Асока, наклоняя голову и распуская длинные волосы из простого хвостика, — плевать, что люди смотрят и что они там думают. Все люди — хуй на блюде. Энакин усмехается, позволяя этой наглой девчонке перебраться на его колени и обнять его за талию. Вечерело, а у воды становилось холодно. Хотя, может, и не в воде было дело. — Пусть прошлое сгорит, — шепчёт Асока, а голос её подобен волнам, почти достигающих их с тихим шипением, — пусть это всё горит. А потом происходит что-то мистическое. Девочка сжимает окурок в маленькой ладони, чуть щурясь от боли, пока Скайуокер только и может, что завороженно наблюдать за этим очередным актом самоистязания, почему-то зная, что на этом всё только начиналось. Асока, кладя голову на его плечо, открывает кулак, позволяя белому пеплу улететь куда-то вместе с холодным ветром. В полумраке Энакин видит — на её маленькой ладошке красным светится ожог — небольшой, но наверняка болючий. — Мне было три, когда родители — мои биологические родители — сгорели в пожаре в их рабочем офисе. Я ведь даже не помню их лиц и голосов, но почему-то скучаю. Но при этом… Я совсем не боюсь огня, понимаешь? — Даже когда больно? — спрашивает Скайуокер, ловя её маленькую ладонь в свою и бережно обводя место ожога. — А когда бывает не больно? — парирует Асока совсем наивно, прижимаясь ближе. И вдруг Энакин ломается, теряется окончательно в тепле этого пришельца, в чудесном запахе её волос и изящной красоты запястий, вдруг несдержанно-негаданно желая зацеловать их до вот этой вот самой боли, этой боли, которая никогда не кончается. — Вот так — не больно, — тихо говорит он, оставляя первый поцелуй на этой проклятой ладони, а Асока выдыхает — но не от боли, точно не от неё. — И так, так тоже не больно? Она толкает его на остывающий, но всё-таки тёплый песок, нависая сверху и заставляя вытащить проклятую киберпротезированную руку, переплетая тонкие пальцы с бездушным пластиком. — Асока, блядь, песок попадёт в протез… — А я его прочищу. Какая разница? Эни, это не имеет никакого смысла. Всё это. Это ведь не больно, так? Энакин смотрит на неё растерянно и действительно — совсем не чувствует боли. Ни фантомки, ни ломки, ничего из этого дерьма — только запах шампуня и человеческое, такое необходимое тепло. И звезды — за спиной Асоки, в небе цвета бронзы, но главное — в её глазах. — Когда с тобой, — шепчет завороженно, околдовано, и приподнимается к этой гостье из другого мира, не сводя взгляда с приоткрытых пухлых губ, — когда с тобой, боли нет совсем. Будет больно, если не будет тебя. — Я здесь, пока ты здесь, — озвучивает Асока странную клятву, грея дыханием его лицо. Чёртова Асока Тано целует его подобно ангелу, и Энакин будто бы просыпается, будто бы снова выползает из комы. Энакин считает, сколько ему осталось — ставит таймер наперёд, не зная, что Асока так не поступит. Асока из-за него выбирает жить.***
Бросай всех своих друзей и подруг Твой город — твой враг, а я — лучший друг
— Отъебись от неё, Бонтери. Если бы мама видела его сейчас, то непременно дала по шее за такое собственническое поведение. В самом деле — случайная встреча трёх старых друзей по пути к тебе, ты-то тут при чём? — А то что, Скайуокер? Отпиздишь меня протезом? Хотя нет. Мама бы похвалила его — в первую очередь похвалила — а потом уже дала по шее. Настолько высокомерных ублюдков не стала бы жалеть даже она. — А ты так этого хочешь, да? Уебать я тебе и без руки могу. — Мальчики, — влезает в разговор Асажж Вентресс, вставая между закипающим Бонтери, крепко держащим за руку пытающуюся вырваться из его хватки Асоку, и Скайуокером, прожигающим оппонента глазами, — не надо. Девушка с бритой головой красноречиво уставилась на брюнетика в ярком свитшоте, подходя ближе к Асоке и успокаивающе поглаживая её плечи. — Лакс, я серьезно. Отпусти Асоку. Она не твоя собственность. Бонтери закусил губу, переводя беспокойный взгляд расширенных зрачков то на Асажж, выглядящую ещё пугающее, чем обычно, то на Энакина, всё ещё остающегося на своем месте со сжатыми кулаками, то на Асоку, смотрящую на него с нескрываемым отвращением. — И ты променяла меня, — прорычал он, дернув Тано на себя, от чего Скайуокер подлетел всё ближе, сдерживаемый лишь тонкими руками Вентресс, — на этого инвалида без денег и семьи? Да что он может тебе дать? Процент с пособия по инвалидности? — Да пошёл ты… У Энакина — лопнувшие капилляры в глазах, не от обиды на злые слова — ему на них плевать, он слышал уже достаточно — но от страха, что Асока к ним прислушается, убежит, улетит с этими «друзьями», а он ничего не сможет предпринять. — Эни, я разберусь. У Асоки — глаза в разбитое стекло, не от боли в запястье, на котором точно останутся фиолетовые синяки — боль ей никогда не была страшна — но от страха за Энакина, бледнеющего с каждой секундой этой затяжной стычки, которой могло бы и не быть, если не её искреннее желание поздороваться с подругой. Кто же знал, что Бонтери будет ошиваться рядом. — Он хотя бы не инвалид по мозгам, Лакс, — практически шипя, ответила Асока, — он даст мне всё то, что не смог ты за два года. Он сделает меня собой. И Бонтери отпускает: небрежно, злостно, пряча обиду за гневно сведёнными бровями. — Ну и катитесь вы оба, отбросы. Всё равно твоя херня на лице мне всегда была противна, Тано. Маменькин сынок краснеет, потому что не привык делиться своим с отбросами — и Энакин это знает. Асока в эту же секунду падает в объятия Энакина, а он обнимает её за плечи и уводит подальше, когда она оборачивается для того, чтобы обменяться с Асажж одним и тем же взглядом. «Прости за всё».***
Мы будем смеяться и напиваться Мы молоды и не привыкли стесняться
— Да пошло оно. — Пошли они все. — Есть только я и ты. — Я и ты. В тот же вечер они напиваются так сильно, будто празднуют победу в затяжной битве — бутылка водки, марихуана и разведённая с чем-то кола улетают быстрее, чем играет музыка Асоки в модных колонках Оби-Вана. Оби-Ван хитро улыбается — рыжий гомик — видя их чёрные непрозрачные пакеты в руках, достаёт им красивые рюмки из бара и берёт ключи от машины, сообщая, что останется ночевать на выходных у Сатин. Целует в щёку Асоку перед уходом, говоря ей — на самом деле, искренне и правдиво, — насколько хорошо она выглядит без макияжа, да напоминает Энакину строгим тоном не забыть покормить Арту. Как только дверь хлопает, а гул машины удаляется, Асока, обнажая острые зубы, достаёт косяки. Может быть, это было плохой идеей и у них был очень сложный день. Может быть… а какая разница? Играет какая-то старая панковая песня, Арту, чуть поскуливая с высунутым языком, сворачивается на своей подстилке, наблюдая за тем, как хозяин и — наверное — новая хозяйка, так счастливо улыбающаяся ему, кружат в объятиях друг друга в центре комнаты. Руки Энакина — и протезированная, и настоящая — на её талии, обнимают крепко, прижимают к себе ближе — ведь нуждается, желает, чувствует в кое-то веки. Асока заворожённо смотрит в его глаза — такие же голубые, как и её, и вдыхает чертовски знакомый запах. Цитрус, мускус, перегар. Кто первый пересёк грань — они уже не вспомнят, да и не захотят вспоминать. Асоку прижмут спиной к стене в гостиной комнате, чуть неуклюже перенеся её уже в другую — поменьше и мрачнее; крепкие руки — горячая и холодная — собственнически будут изучать её хрупкое тело, её тонкую талию и худые ноги, заставляя пожар в груди и животе разгораться все сильнее. Поцелуи будут обжигать её, словно тлеющие окурки, но она будет упиваться каждым моментом, возвращать тепло — дарить новое, ведь зима была совсем близко. Губы Энакина, ненасытные, совершенно изголодавшиеся по чужому теплу, забродят по её тонкой шее, обхватят ухо — горячо, очень горячо — и простонут совсем тихо: — Я так тебя хочу, Асока. И её громкий стон будет для него лучшим ответом. Энакин бережно уложил её на свою незаправленную кровать, нетерпеливо снимая с неё кроп-водолазку и юбку, принимая её помощь, когда единственная рука не справлялась с пуговицами — и тут же зацеловывает всё открывшееся — каждый дюйм её кожи, каждый шрамик, каждый след боли — на руках, плечах, ключицах, груди — маленькой и аккуратной. Его дешёвая спортивка и её дорогое бельё небрежно падает на пол, вещица к вещице, пока его живая рука гуляет в её розовых трусиках, заставляя краснеть, кричать, хныкать и портить влагой дорогую ткань. Они доводят друг друга до безумия одним только пересечением взглядов — хотя, может, они и без того безумны. В комнате пахнет сексом, травой и сигаретами. Когда Энакин нетерпеливо входит в неё, а тела соединяются с влажным шлепком, Асока впивается в его спину, кусая сильное плечо до небольшой крови — да, она очень голодна. Это её первый раз, и кровь портит тёмные простыни, но боли совсем нет, с ним — никакой боли нет. Она кричит от странного удовольствия, когда Энакин ускоряется, продолжая покрывать поцелуями её тело, доводя её и себя практически до исступления — и Асока тает под его взглядом. Властным, нуждающимся… Восхищённым, да. И когда они приближаются к оргазму, его губы находят её, заставляя поднять голову и плакать от наслаждения, смотреть — и видеть всё то, что он ни за что не мог бы рассказать трезвым. Он держится за неё, липкие капли обильно капают на её живот, пока он задыхается, содрогаясь всем телом, а она ещё долго дрожит в его объятиях, шепча его имя. — Энакин… — Асока…***
Проснувшись с утра, пойдём в магазин Купим еды и котам раздадим
Следующее утро для Энакина начинается с ощущения горячего рта на его члене. — Боже… Асока заставляет дрожать от каждого прикосновения к его телу — и он удивляется, почему она не испытывает отвращения. Асока улыбается, и он может почувствовать собственный вкус на её языке. О, как они голодны. Голодны во всех смыслах, на самом деле. Посмеявшись со звуков пустых желудков и жалобного взгляда Арту, так и не дождавшегося сытного завтрака, они надевают спортивные костюмы и идут в супермаркет, пока хаски счастливо виляет хвостом на поводке. Энакин, крепко держа Асоку за руку, молча смотрит на неё — в его одежде, с его собакой, так радостно кружащим вокруг неё — и хочет остаться в этом моменте на всю оставшуюся вечность. Привязав Арту к забору, они забегают в магазин, намереваясь скупить всю еду, что попадётся под руку. …а на кассе Асока неожиданно сбегает, возвращаясь с несколькими пакетиками влажного корма. — Я видела в вашем подъезде несколько котят, — объясняется она, чуть краснея, — я знаю, что так нельзя, но я хочу их накормить… Энакин думает: если бы он умер в этот самый момент, он умер бы самым счастливым человеком в этой сраной стране. Но пока… сорок два, сорок три…***
Ты снова не хочешь ехать домой Давай не вернёмся, я буду с тобой
— Асока, я серьёзно. Я не хочу быть отпизженным твоим отцом. — Он просто слишком переживает! Я… я не хочу тебя оставлять. Пожалуйста, пойми. Энакин кусает губы, пряча свой взгляд от неё и сжимая ноющее культи в крепкой хватке. Его кожа покрылась холодным потом. Ему действительно необходимо было вставиться. — Энакин, — повторяет Асока, подходя к нему и обхватывая его лицо в своих тёплых ладонях, — пока ты не бросишь эти уколы и таблетки — я на пары без тебя не пойду. Энакин закипает, хочет оттолкнуть её и закричать — они что, сговорились с Оби-Ваном? — Помнишь, — она показывает ему свою обожженную ладонь, — никакой больше боли. Я выполнила свою часть уговора. Осталась твоя. Арту подбегает к ним, ласкаясь у их ног, и Энакин глубоко вздыхает. Пятьдесят… Пятьдесят один… — Ладно, — врёт он ей, скрывая дрожь голоса за беспокойством, — оставайся у меня. Но скажи отцу, что будешь заниматься дистанционно. — Так точно, Скайгай, — Асока быстро чмокает его в губы, убегая с телефоном в другую комнату. Он слышит, как она нежно разговаривает с отцом, передавая привет маме, а потом отворачивается от двери. Энакин Скайуокер чувствует себя худшим человеком на свете и достаёт из-под кровати пластинку обезболивающих.***
Я буду тебя целовать перед сном Мы будем всё время только вдвоём
Оби-Ван, кажется, не имел ничего против нового жильца в его квартире. Напротив, Кеноби возил Асоку на пары, включая старый американский рок на проигрывателе, обсуждал с ней творчество Моне и Гогена — о, эти любители искусств — а ещё дарил ей много чая и сладостей. — Она влияет на тебя лучше любого психотерапевта, — объясняет своё поведение опекун, толкая Энакина в бок, — это лишь малая часть того, чем я могу её отблагодарить. А вечером, когда Асока возвращается с пар, а Энакин — с прогулки с Арту, он варит молодым пряный глинтвейн, посмеиваясь в рыжую бороду. — Вы лучший, Оби! — благодарит Асока, съедая спагетти с сырным соусом и воруя у Энакина с тарелки зелень. — Стараюсь для лучших, — подмигивает ей Оби-Ван, домывает посуду и удаляется в свою комнату, пожелав им спокойной ночи. Перед сном Энакин и Асока смотрят фантастический фильм про космос, докуривая последнюю тонкую сигарету на двоих. — Когда я был маленьким, то хотел побывать на каждой из звёзд, — вдруг говорит Энакин, прижимая Асоку ближе к себе, — быть космическим гонщиком… Или рыцарем… Асока слушает его заворожено, чуть приоткрыв пухлый рот, и внимательно изучает его лицо. Она выглядит космически в фиолетовом свете. Да… действительно. Космически. — Ты бы был величайшим космическим рыцарем в той истории, — шепчёт она ему на ухо, нежно целуя в шею. — А ты? — спрашивает тихо, поднимая её лицо за острый подбородок. — А я была бы всегда подле тебя, — улыбается Асока, — как лучшая ученица. Энакин усмехается, возвращая взгляд к экрану проектора. Это был бы лучший мир… Наверное. — Звучит… сексуально, — шутит он, увлекая Асоку в глубокий ленивый поцелуй. Его вены будто бы изнутри чешутся от боли. Вены требуют, чтобы по ним потекло обезболивающее… …и он считает про себя: пятьдесят восемь… пятьдесят девять…***
Я снова проспал и проснулся в обед Прости, я забыл, что тебя нет
Голова раскалывается от боли, когда он просыпается один в кровати. — Асока? Он смазано водит культи по месту, где обычно лежала она, и не находит её рядом. Даже след от её маленького тела давно остыл. Его взгляд находит протез, стоящий на подзарядке рядом с кроватью — ох, спасибо, Асока, — а затем вдруг замечает мигающий телефон на тумбочке. Пошатываясь и стараясь не проблеваться в собственной комнате, он подходит к нему и видит семь пропущенных от Асоки, время — практически послеобеденное — а ещё три новых сообщения. Сообщение первое: «Эни, я закончила с парами, жду тебя. Купила кое-что интересное, встретимся на нашем месте <3». Энакин протирает глаза, когда писк в голове заставляет его согнуться. Надо. Вставиться. Сообщение второе: «Скайуокер, ну что за дела? Полчаса прошло, имей совесть». Фантомная боль возвращается к Энакину, и он кряхтит он боли, дергая рукой. Чёрт… Чёрт. Сообщение третье: «Ладно, Скайгай, меня забрал папа, сегодня ночую у родителей. Пожалуйста, позвони, когда проснешься. И не употребляй ничего, я проверю, и Оби-Ван тоже!». — Блядь… Энакин, не выдерживая, роняет телефон на пол, тут же подползая к кровати и дрожащей рукой доставая из тайника подготовленный шприц с морфием. У него ещё есть время… Да, точно есть. Затягивая жгут на культи с помощью зубов, он вводит иглу глубоко под кожу, наслаждаясь долгожданным ощущением умиротворения. Никакой «Космической одиссеи». Никаких криков. Никакого гула машин. — Прости, — только и может прошептать он укоризненному взгляду беловолосой девочки в его голове. Но она поймёт. Она всегда понимает. А часы всё тикают. Шестьдесят… Шестьдесят один… Сколько ему осталось?..
