my toothache

      От Арса я ушел поздно вечером. Обсуждать произошедшее мне, вроде бы, и хотелось, но в то же время было как-то неловко, что ли. Конечно, теперь наша с ним ситуация, да и отношения, если их можно так назвать, раскрывались с другой стороны, однако… Всегда было то самое однако, за которое мой, шастуновский мозг, хватался, словно собака за палец. И нет, дело не в том, что я до жути забитый или стеснительный, тут уже дело принципа: стерпится-слюбится и прочее; я же считаю, что дело сейчас принимало всё большие и большие обороты, постепенно подминая под себя окружающих. Конечно Дима и Серёжа были вовлечены в наши игрища прайда с самого его зарождения, но…но что делать, если теперь становилось страшно не только за себя, но и за них?       Тема гетеросексуальности воспитывалась в детях нашего поколения чуть ли не с пелёнок. Маше — куклу, Мише — самолет. И всё вроде бы ничего, вот только Мише нравится не самолет, а, допустим, Андрей? Звучит слегка бредово, но если сравнить нас с Арсением… Да, для меня Арсений будет лучше всякой игрушки.

***

      Я, размышляя о нравах и обществе в целом, был отвлечен Димой, наливающем мне очередной бокал непонятно-чего. Веселье было в полном разгаре. Как и обещало наше начальство: 14 февраля мы отмечали так же точно, как и любой другой праздник. Этой новости я был очень даже рад. Да, меня ничто и ничему не учило и я до сих пор, словно подросток на выпускном, был рад абсолютно любой подвернувшейся возможности халявы, особенно, если та была связана с алкоголем.       После третьего бокала меня уже несло, а вечные пересечения наших с ним взглядов уже сводили с ума, от чего мне казалось, что он везде и сразу. Его взгляд пьянил хлеще виски, а синие омуты пленили, заигрывая темнотой. Я, конечно, пытался не обращать внимания, но чем больше я пытался, тем хуже у меня получалось. И тут я уже не знаю, что лучше: пожирающий взгляд мужчины или вечно липшие ко мне пьяненькие помощницы.       Вот даже сейчас, выбираясь из столовой зоны, я побрел наверх. Не знаю почему, но я почувствовал, что должен идти туда. Моё тело, тянущееся туда как будто невидимой нитью, всё уверенней и увереннеё поднималось по лестнице. Гульба же, раздающаяся на первом этаже, затихла только когда я оказался на втором. Оно и понятно: расходиться люди даже не планировали. Я же, зайдя внутрь кабинета и привычно расположившись на столе, закрыл глаза, поудобнее присаживаясь на край. Долго мне ждать не пришлось: я услышал шаги, затем щелчок замка, а после: горячее дыхание на своей шее. От щекотки я легонько дернулся, улыбаясь.       Открыв глаза я встретился взглядами с глазами-океанами, полностью поглотивших меня в тот момент. Арсений же, аккуратно подавшись вперед, вовлек меня в поцелуй, мягко прижимая моё податливое тело к себе. И я, конечно, ответил. Я ответил, полностью утопая во взгляде напротив. Закрыв глаза и отдавшись эмоциям, я поддался волнам, несущим меня прямиком за границу, на самую запретную и опасную глубоководную зону. Мне уже были совершенно не важны страдания, которые я прожил за всё то время, находясь тут. Сейчас я жил этим моментом, а потом, отвечал ему так уверенно и с таким чувством, будто не сделай я этого сейчас — больше никогда не смогу догнать и повторить, исправить и починить. Больше никогда не смогу подойти и что-то сделать. В этот момент я умирал и оживал снова, ведомый тем самым светом, точнее сказать, отблеском глаз, изредко появляющихся передо мной.       Оторвавшись от губ и размышлений, я улыбнулся ему, всё ещё чувствуя тот опьяняющий запах духов и привкус горького коньяка на губах. Почему-то хотелось улыбаться и плакать. Видимо за последние дни я и правда стал плаксивым пацаном, но держаться я больше не мог. Щиплющие глаза слезы были уже предвестником радости, не горя. Теперь я мог улыбнуться по-настоящему, по-человечески. Теперь же я мог насладиться тем, кого я добился по праву.       Арсений, поддерживая меня за руки, помог мне спрыгнуть со стола. Распрямив его загнувшийся галстук и пригладив мои оттопыренные волосы, мы, словно обожравшиеся сметаной коты, довольные, выплыли из кабинета. Внизу всё еще шла гульба и, кажется, никто так и не заметил нашего возвращения, как, собственно, и отлучения. И только Дима, странно улыбаясь, поправил воротник моей рубашки.